Вальтер

Путь воина – это борьба.

Борьба с собой, борьба с обстоятельствами.

Каждая победа дается нелегко.

Именно это и делает тебя непобедимым.

Пролог

– Даниэль! – Голос ее всегда так нежен, так взволнован, когда она произносит мое имя. – Сынок! Сейчас же возвращайся домой!

Полная решимости рука без труда оттянула меня за шиворот назад, ведь ростом я был еще не выше аршина.

– Не вздумай идти в лес в такую погоду! Ты видишь, какой ветер?!

Ее голос перебивали леденящие слух завывания вихрей. Золотое море колосьев вокруг нас разрезала уходящая вдаль узкая дорога, чей черный змеиный хвост исчезал в темной пучине Шварцвальда.

Взвившиеся с крон огромных деревьев птицы предупреждали о приближении бури.

– Пойдем в дом! – Тон матери железно приказывал повиноваться, но я все не мог оторвать глаз от того очаровывающего момента, когда из-за крон вот-вот покажется всклокоченная грива низко ползущей тучи. Это был тот момент, когда природа на секунду замирала, смирившись с неизбежным, и пропускала через себя непогоду, уступая ветру право господства. Это было настоящим чудом, настоящим колдовством, а не тем, чем обычно пугала меня мать.

– Быстрее, Даниэль! А вдруг появятся из чащи колдуны? И заберут тебя! – Эхом отдавался ее голос в моих мыслях.

Пожалуйста, еще мгновение, еще только один глоток этого божественного воздуха в предвкушении дождя… Я любил дождь за его своеволие. Он никогда не приходил во время всхода посевов, когда о нем так молили, но зато мог по нескольку дней проливаться на наши головы во время сбора урожая. Иногда он словно одумывался и отзывался на наши молитвы, но очень скоро вновь становился своенравным, словно упиваясь своим могуществом над людьми.

Рокочущий звук грома со всего маху раскатился по полям, приминая траву и чуть не сорвав платок с головы женщины, вовремя схваченный тонкими длинными пальцами. Она больше не говорила, только вела меня рядом с собой, ни на секунду не отпуская моей руки, словно боясь, что когда-нибудь выдуманные ею угрозы могут стать явью. А я, спотыкаясь, смотрел вслед грохочущим облакам, и не понимал, как можно не любить бурю.

Глава 1

«Трудный характер есть следствие трудной судьбы»,

– часто слышал я спокойный, мелодичный, подчиняющий себе голос.

Я никогда не хотел быть тем, кто я есть сейчас.

Звонкие от птичьего пения лучи восходящего солнца, изредка пробиваясь сквозь огромные черные кроны остроконечных деревьев, играли на тонких золотых нитях с невесомой пыльцой, мерцая и описывая мягкие, пушистые круги влево-вправо, в такт трепещущему от дыхания ветра занавесу.

Большая резная кровать в глубине комнаты, со всех сторон объятая балдахином, громоздкая дубовая мебель, тяжелый кованый сундук у самого окна… Даже к ненавистным взгляду вещам по прошествии размеренно текущего времени привыкаешь.

В полумраке твердая мужская рука быстрым движением накинула камизу, плотно застегивая манжеты на запястьях. Шею скрыл белый сатин воротника, застегнутого под самое горло. Шепот листьев приносил последние новости с самых нижних этажей замка, из тех окон, откуда доносился говор кастрюль с кипящими в них приправами, звенящие таинственностью придворные сплетни и голоса, голоса просыпающейся истории. Их громогласный шум не докатывался до таких верхних этажей замка, как этот, поэтому здесь так отчетливо чувствуешь себя в безопасности.

Белые манжеты покрыли широкие пластины-кеты. Стальная хватка и резкий щелчок – так начинался каждый новый день Даниэля. И каждый день он жил, понимая, что так жить нельзя. Каждый день он хотел больше не видеть этих сырых мрачных стен, и каждый день снова просыпался в своей постели, в этом замке, с сожалением осознавая, что это его выбор. И казалось, ничто не может изменить этот веками устоявшийся порядок течения времени, беспокоивший сердце только тогда, когда он мог остаться наедине со своими мыслями. Но сегодня все было не так.

– И что же, Вас не смущает наблюдать, как я одеваюсь? – его усмешка повисла в натянутой тишине, сопровождающей это утро.

– Я не смотрю на Вас, будьте спокойны, – отстраненно ответил ему женский голос из мягкой темноты комнаты. – Не мне стоит смущаться, Даниэль, а Вам, ведь по Вашей милости я здесь.

Юноша склонил голову и улыбнулся.

– Поверьте мне, Кейтлин, по моей милости Вас бы здесь никогда не оказалось. Не примите за грубость, но это работа Реймонда, и он в роли экюи был куда уместнее.

– Я исполняю приказ Ее Величества, и я делаю то, что обязана делать. В отличие от Вас. Так что будьте добры, не тяните время. Наденьте нектай.

Гордое спокойствие, приправленное нескрываемой долей скептицизма и непременным оттенком недоверия, были самой природой этой девушки. Как красиво холодный характер сочетался с охристыми локонами, обрамлявшими это обманчиво милое личико. Среди всех фрейлин королевы она одна приковывала взгляд не своей красотой – Верена умело подбирала в свое окружение только самых красивых девушек королевства, – а своей неприступностью. Она одна всегда оставалась верна своей гордой, прямой осанке, своему взгляду и – полностью и без остатка – самой королеве. Безоговорочное служение, как само естество этой девушки, восхищало, но глубина серо-зеленых глаз никогда не выдавала настоящих мыслей, которым, возможно, благоразумие не разрешало даже появляться на свет. Ясна как день – настоящая дочь вардаров. Столь же самоотреченная, как все они, такая же самодостаточная. Каждый, кому довелось родиться в этом королевстве, с малых лет гордился двумя главными вещами в своей жизни: тем, что он вардар (и холодная красота, наследуемая этим народом, еще больше укрепляла их в своей избранности), и тем, чего он к тому моменту уже успевал достичь. Кейтлин в этом плане была выдающимся примером обладания всеми вышеперечисленными качествами, и это гордое спокойствие, с которым теперь она стояла позади Даниэля, так приятно было в очередной раз испытывать на прочность.

Стальной воротник с королевским вензелем, подтверждающим право обладателя на вход в любые двери королевства и доступ к сердцу любой дамы, как и всегда, остался лежать на серебряном подносе рядом с его рукой.

Глаза, наблюдавшие за ним, с безысходностью утонули во мраке.

– Служение, Даниэль, – это высшая форма благодарности, которую Вы можете отдать другому. И каждый в этом мире скажет Вам, что служение – это высшая цель, которой мы можем посвятить свои жизни. – В голосе ее появлялись нотки раздражения. – И пока Вы каждый день просыпаетесь в этом мире, в этом замке, в своей постели, и принимаете это как должное, пока Вы продолжаете идти наперекор правилам и укладу нашей жизни, уж поверьте мне, Вы не можете считать себя в безопасности. А потому наденьте нектай.

– Знаете, в чем проблема, Кейтлин? – Даниэль накинул за плечи плащ и обернулся. – Ее Величество забывает, кто я есть. И что я легко могу обойтись без ошейника. Хотя Вам он очень идет… спорить не стану.

Лицо ее вспыхнуло.

– Да кто Вы такой, чтобы заставлять королеву волноваться за Вашу жизнь!

– Господин Вальтер! – распахнувшаяся с грохотом дверь ударилась о каменную стену, заставив обоих обернуться.

Лицо вбежавшей фрейлины было смертельно бледным.

– Господин Вальтер, Ваша сестра! Она умирает!

***

Момент, когда земля уходит из-под ног, кроме всего является моментом четкого осознания нематериальности страха. Страх рождается где-то глубоко внутри, как и ненависть, как и зависть, как и любовь. И юноша, для своих лет слишком взрослый, всегда холодно оценивал каждое слово в свой адрес, предпочитая оставаться сочувствующе непричастным к общему волнению, когда какая-либо новость врывалась в стены этого замка. Но едва допущенная мысль о том, что с Агнесс могло что-то произойти, – и хладнокровие в его венах начинало пульсировать, и это злило, но контролю не поддавалось. Холодный каменный коридор промелькнул перед глазами за один вдох. Крутая лестница вверх – и с нервным выдохом глаза сузились от яркого света.

В огромном зале, непривычно залитом солнцем, редким в этих краях, казалось, еще никогда не было так много народа. Массивные дубовые стеллажи, стоящие на охране бесценных знаний сего сакрального места, сочувствующе обозревали возникший у их подножий хаос: фрейлины со слезами, беспомощными причитаниями и мольбами, приправленными изрядной долей боязни сделать еще хуже, окружили тело совсем юной девушки, лежащей на полу среди огромных опрокинутых книг. Бледные щеки в обрамлении карамельно-пшеничных волн, потеряли свой редкий яркий румянец, руки безжизненно вскинулись к высокому изящному воротнику со сверкающей серебряной пластиной, словно пытаясь избавиться от удушья. Блестящие голубые глаза в томной неге полуопущены для придания лицу большего трагизма.

С появлением Даниэля стало очевидно, что ждали именно его. Когда фрейлины расступились, не отводя наигранно испуганных, но уже в большей степени любопытных глаз от королевского сына, он опустился на колено рядом с бедняжкой.

Ресницы девушки заметно дрогнули, а в уголке глаз даже появилось по крохотной слезинке.

– Даниэль, я умираю…– слабо прошептали ее губы, пытаясь в этот момент выглядеть как можно выразительнее и прекраснее.

Вместо ожидаемого внимания в ответ ей донесся его несдержанный, искренне удививший страдалицу смех.

– Агнесс, и из этого ты сумела сделать целый спектакль?

Фрейлины боязливо ахнули, когда юноша повернул к себе ладонь девушки, на чьем указательном пальчике зиял тонкий порез с проступающими алыми каплями.

– Господин Вальтер! Лекарь вот-вот будет! Умоляем, сделайте что-нибудь, чтобы сохранить ей жизнь!

В этот момент в зал ворвались еще несколько мужчин. Впереди всех бежал герцог Эдмонд: слишком высокомерный для своего недавно приобретенного титула и слишком обеспокоенный случившимся для своей давно заявившей о себе гордыни. С того самого времени, как Даниэль все чаще стал замечать его в компании Агнесс, и первая, и вторая характерная черта герцога возросли до небывалых высот.

– Как это могло произойти?! – Эдмонд тут же оказался рядом с девушкой, намеренно игнорируя ее брата. – Дорогая моя, разве Вы не знаете, что снимать перчатки даже в замке крайне опасно! Неужели фрейлины Ее Величества настолько глупы, что не смогли за этим уследить! Если Вас не спасут, – он поднял суровый взгляд на девушек, чей искусно очаровывающий испуг, кажется, и на герцога не произвел должного впечатления, – я лично казню каждую, кто в этом виновен!

Зал снова наполнился причитаниями.

– Много шума из ничего,– голос Даниэля все-таки вынудил Эдмонда повернуться. – Агнесс страдает от своей мнительности, ничего более.

Девушка в это время чуть приоткрыла глаза, и, заметив, что ненависть герцога к ее брату отнимает все внимание от нее самой, как бы в последнем отчаянном жесте, умоляющем о спасении, дотронулась ладонью до щеки Даниэля.

– Ты не понимаешь,– трагично прошептала она, – эта рана может стать последней в моей жизни… и если я все же умру, обещай, что я буду самой красивой на своих похоронах…

Герцог презрительно отвернулся, но самообладание предательски отказывало ему по мере того, как ее рука скользила по хорошо очерченным скулам. Усмехнувшись, Даниэль далеко не галантно подхватил девушку на руки. Путь ему вновь преградил колющий взгляд.

– Вы уверены, что рана не настолько серьезна, чтобы Агнесс можно было перенести в ее спальню?

– Больше всего, господин Эдмонд, меня беспокоит ВАША забота по этому поводу. Вы так часто с недавних пор стали проводить время в обществе моей сестры… Надеетесь, и королева одарит Вас вниманием?

Оскорбленная гордость герцога взвыла.

– Как Вы смеете так себя вести! – прошипел он, бесцеремонно оттолкнутый плечом Даниэля.

Спустя мгновение девушка уже лежала в своей кровати, тяжело вздыхая и закатывая глаза. Комната наводнилась придворными, что грозило перейти в потоп.

Даниэль сел подле девушки и ее тщетная попытка изобразить предсмертную агонию в очередной раз потерпела фиаско.

– Замолчите! – громкий голос заставил стихнуть гул окружающих. – Здоровье госпожи Агнесс не вызывает опасения, ведь сколько бы она ни разыгрывала жертву, поверженную книжной страницей и обреченную на мучительную смерть, для нее это всего лишь царапина, и она ее не убьет. – Он взял руку девушки, все еще подчиняющуюся наигранной слабости, и повернул ладонь к ней. – Посмотри, глупышка, кровь уже остановилась. Как бы ты ни хотела, ты не станешь такой, как они. Зачем же было разыгрывать эту драму?

Девушка, неохотно взглянув на палец с растертым красным пятном, поморщилась и отвернулась.

– Это случилось так неожиданно…

– Даниэль, я хотел бы поговорить с Вами, – сдержанный тон Эдмонда объяснялся только близким нахождением девушки подле ее брата.

– Если Вы хотите выяснить со мной отношения, герцог, – тон Даниэля, насмешливый и снисходительный, буквально поджигал воздух между ними, – то подождите, пока мы покинем общество дамы. Иначе я усомнюсь в том благородстве, которое Вы так любите при всех подчеркивать.

Судя по сдвинувшейся к переносице брови, сдержанность герцога уже была на исходе.

– Вы, Даниэль, ей не брат по крови, чтобы так со мной говорить. И Вы не сын королевы по крови, чтобы заслуживать столь щедрое ее расположение. Ваша кровь вообще не имеет ничего общего с нашим народом, и, как и ее цвет, вы столь же опасны и своенравны. Как и все люди, Вы пренебрегаете не только нашими правилами, Вы пренебрегаете незаслуженной любовью народа, и это дорого Вам обойдется. – Рука его легла на рукоять меча, и Даниэль, видя это, медленно встал. – Зря Вы не верите в то, что вардаром невозможно стать. Поверьте, кровь меняет свой цвет на более благородный. Так что помяните мое слово: эта девочка хочет и станет вардаром, и будет среди нас равной. А Вы – никогда.

Взгляды, все до единого, были прикованы к Даниэлю. Спокойствие, с которым он встречал надменную тираду, уже не в первый раз приводило в восхищение. Он уже привык побеждать противников в схватке амбиций, и хладнокровие, с которым он обычно встречал подобные слова в свой адрес, быстро разоружали противника. Но этот случай был явно из тех, которые заканчивались оружием. Если бы в конфликт в очередной раз не вмешалось третье лицо.

– Думаю, сейчас не самая подходящая обстановка для выяснения отношений. – Рядом с герцогом появился граф Реймонд, уже взявший в привычку сводить подобные конфликты Даниэля с королевскими приближенными на нет. – Главное, что госпоже Агнесс больше ничего не угрожает.

Фрейлины недовольно выдохнули.

– И дабы не доносить до сведения Ее Величества о вашем очередном не самом приятном разговоре, – молодой граф встал между ними, – предлагаю заключить перемирие. Даниэль, ты обещал королеве.

Даниэль презрительно молчал, и самодовольство в уголках его губ говорило о том, что проигравшим он себя не считает. Его оппонент отвел взгляд, делая громкий медленный выдох: он вынужден был сожалеть о содеянном из-за своей репутации в глазах королевы.

– Мне придется признать, что я благодарен за то, что Вы оберегаете жизнь этого прекрасного создания.

С этими словами герцог, слишком очевидно сопротивляясь неприятному для себя решению, медленно стянул с правой руки сатиновую перчатку и протянул открытую ладонь юноше. Зал, восхищенный его благородным жестом, замер. Но ответного жеста не последовало, и тишина вокруг них испуганно выдохнула. Обнаженная ладонь дрогнула, глаза Даниэля угрожающе блеснули.

– Вы считаете, что обнажать руку в знак высшего доверия передо мной, всего лишь человеком, о котором Вы только что так нелестно отозвались, безопасно? Вы, вардары, познавшие дар колдовства, заковываете себя в кандалы, в одежду, по прочности сопоставимую с кольчугой, потому что вместе с огромной силой вы стали самым слабыми существами, раз малейшая царапина может лишить вас жизни… А теперь, чтобы продемонстрировать перед девушкой свое благородство, свою добродетель, вы обнажаете передо мной руку? Надеюсь, господин Эдмонд, Вы не исключаете тот факт, что я могу воспользоваться Вашей слабостью и убью Вас, стоит Вам увидеть кровь на своей коже?

Герцог оторопел, справившись с подступившим приступом под пристальными взглядами придворных. Ладонь мгновенно скрылась под плащом. Он медленно обернулся к Агнесс:

– Я желаю Вам скорейшего выздоровления, и очень прошу Вас, – он нарочно сделал паузу, – прошу, никогда не снимайте перчаток. Благородство в нашем мире может быть слишком опасным для жизни.

Вслед за Эдмондом, удаляющимся так же стремительно, как и появившимся, комната опустела. Бережно и осторожно Реймонд помог девушке удобнее устроиться на подушках и даже получил мимолетную улыбку в свой адрес… Но внимание девушки, которого он так искал, как всегда было всецело направлено не на него.

– Даниэль, ты слишком груб с моими друзьями, – недовольно проворчала Агнесс, зарываясь с головой в теплое меховое покрывало.

Юноша улыбнулся. Кажется, случившаяся перепалка его только развеселила.

– Только потому, милая, что они тебе не друзья. Все в этом мире двуличны, и когда-нибудь ты это поймешь.

– Вот если я стану королевой, все захотят быть моими друзьями.

Он всегда менялся, когда рядом с ним была Агнесс. Даже взгляд его становился мягче, приветливее, стоило ей войти в зал во время его встреч с просителями или застать его за ежедневными боевыми поединками в составе королевского легиона. Он любил ее поверхностный игривый взгляд, любил милую наивность ее несерьезных рассуждений. Эта наивность в мелодичном серебряном голосе делала Агнесс невероятно очаровательной, изящность ее движений, с которыми она следовала в окружении своих подруг среди вздымающихся стрелами колонн замка, приковывала его взгляд даже больше, чем следовало. Может быть, именно поэтому вокруг нее всегда было так много фрейлин. Но предполагаем ли мы, купаясь в восторге собственной значимости, что главным объектом чьей-то страсти можем быть не мы сами?..

Мягкая улыбка тронула его губы.

– Это чужое королевство, Агнесс. С тобой будут милы до тех пор, пока ты в милости у королевы. Но тебе, увы, нравится такая жизнь… Так что если ты станешь королевой, меня в этом замке уже точно не будет.

– Поверь, эти стены до последнего будут пытаться тебя удержать, – тихо усмехнулся Реймонд. – Как бы порядочно ты ни надоел Ее Величеству своим неповиновением. Трон все-таки прочат тебе.

Он слишком хорошо знал Даниэля, чтобы понимать, как сложно протекали его отношения с матерью. Нежелание отпустить и невозможность удержать: безысходность, которая не миновала даже всесильную правительницу.

– Просто Ее Величество не привыкла, – Даниэль решительно встал, как делал всегда, когда речь заходила о престолонаследии, – что найдется тот, кто посмеет отказаться от трона и ослушаться ее приказа.

– Тебя невозможно понять, – недовольно протянула девушка, – готов отдать власть и трон, чтобы жить вне замка, с простыми людьми!

– Действительно! – издевательски протянул юноша – Удивительное дело: я сам желаю распоряжаться своей жизнью! Разве я этого не достоин?

Реймонд улыбнулся.

– Настойчивость Ее Величества вопреки твоему нежеланию наводит на мысль, что ты себя недооцениваешь…

Даниэль обернулся.

– Рей, быть королем – это не привилегия. Это жертвование собственными интересами во имя королевства, во имя других. А я никогда не хотел быть королем. Это чужое для меня королевство, и я слишком долго живу чужой жизнью. Я хочу сам выбирать свое будущее. Это игра интересов, которую я когда-нибудь выиграю.

– В равной борьбе всегда побеждает тот, – Реймонд наклонился к Агнесс и поцеловал протянутую ему шелковую перчатку, – кто находит у противника его слабое место. И поверь, королева знает о тебе гораздо больше, чем ты думаешь. Поэтому ее следующий ход уже сделан. Ты слышал о новости? Гроза надвигается.

Юноша замер в дверях.

Его никогда не воспринимали просто как сына королевы, хотя и этого бы он не желал. Он всегда чувствовал приставку «человек», и это «отделение» от вардаров в какой-то момент из неприятия превратилось в гордость. Да, он другой. Но по мере того как он взрослел, интерес к его личности не только не иссякал, но подпитывался многочисленными слухами, в которые, казалось, только он один оказывался верить. Как бы он ни хотел – он был среди «золотого круга» избранных королевы. И все знали, что именно из этого круга юношей, обученных с малых лет наукам и военному ремеслу, она выберет наследника. А он хотел собственной жизни. Жизни, о которой у него сохранились воспоминания. Вне этого круга, где о каждом твоем шаге не докладывают королеве. И она знала, что он сбегает в город вопреки ее приказам. Но ведь каждый раз он возвращается…

Теперь Ее Величество намеревалась сама застать его врасплох: своего рода отмщение за непокорность.

Даниэль обернулся.

– И она сказала, когда это будет?

– Завтра вечером. Ты играешь с непосильным для тебя противником.

Юноша устало выдохнул.

Откуда-то снизу донеслась едва уловимая мелодия клавесина.

Даниэль приложил палец к губам.

– А знаешь, что мы сделаем, Рей? Навестим Ее Величество. Прямо сейчас.

Реймонд ухмыльнулся, а на лице Даниэля появилась одна из тех улыбок, которой он сопровождал все свои спонтанные и опасные проделки.

– Даниэль, я клялся Ее Величеству, что буду отговаривать тебя от твоих сумасбродных выходок. Помнится, в прошлый раз ты заставил ее понервничать. – Реймонд довольно потер руки в черных перчатках, он был соучастником проделок Даниэля. – И ты, конечно, понимаешь, что она скажет…

– И именно поэтому мы это и сделаем.

Агнесс даже не успела возмутиться: словно два черных ворона, их плащи взметнулись среди портьер и оба выпорхнули с балкона, зацепились за карниз и с шумом влетели в огромные распахнутые створки просторного зала. Танцующие в ужасе кинулись кто куда, не понимая, что происходит. И только почти совсем глухая старенькая пианистка в круглых очках продолжала усердно давить на клавиши, извлекая заунывные звуки и не замечая образовавшегося вокруг хаоса.

Лишь одна фигура продолжала стоять, не дрогнув, как статуя римской богини – непоколебимая, непреклонная и невероятно прекрасная.

– Я же просила тебя. Никогда. Больше. Так. Не делать, – напевно прозвучал ее голос, рука с силой ударила по кипарисовому корпусу клавесина, отчего крышка захлопнулась, и очки пианистки сползли к самому кончику ее носа.

Реймонд преклонил колено. Последний аккорд, которому уже не суждено было разрешиться финальным стаккато, повис в воздухе. Даниэль, слишком очевидно довольный наделанным шумом, расправил плечи и медленно направился к девушке через весь зал. Подданные расступались, позволяя себе взгляды украдкой, голодные до событий. У них всегда была тема для сплетен, а появление Даниэля всегда обещало подробности, о которых обычно говорили шепотом. Юноша остановился напротив ее глаз и медленно опустился на колено, как уже давно подобало сделать в ее присутствии.

– Я желаю Вам доброго утра, Ваше Величество, – голос его был утрированно мягок и притворно податлив, – и искренне раскаиваюсь за Ваше беспокойство. Но дело, о котором я хочу с Вами поговорить, не терпит отлагательств.

Высокая, статная и грациозная… Невозможно было представить, что на столь изящных и хрупких плечах вместо подходящих им беззаботности и веселья лежало бремя правления всем королевством. Но это была иная юность, являющаяся отражением не столько колдовского дара, сколько огромной внутренней силы, приумноженной с годами.

Выдержав длинную паузу в назидание строптивому сыну, девушка едва заметным жестом, наконец, подняла юношу с колен так, что их глаза снова неминуемо встретились.

Стены зала заструились, становясь знакомыми глазу стенами приемных покоев, чья камерность и спокойствие вкупе с лихо потрескивающими искрами в камине уже давно вечной любовью привязали королеву к себе теплом и уютом. Именно здесь она предпочитала проводить разговоры наедине. Именно здесь, как только они остались одни, взгляд ее смягчался до неузнаваемости, а на лице появлялась любящая улыбка.

– Прежде чем ты что-либо скажешь, пообещай мне, что впредь не будешь так испытывать мое сердце. Ты хоть раз задумывался, что может произойти? Это одна из самых высоких стен замка! Ты сможешь уберечься от ножей, от мечей, от стрел, но от собственной глупости кто тебя убережет? И к тому же…

– Но я…

– …не нужно волновать подданных своим бесстрашием. Помни, это только твое преимущество, не заставляй твоих близких рисковать жизнью.

Королева всегда договаривала свою мысль, несмотря на бестактность сына. Эта была одна из тех крохотных черт, которая выдавала ее истинный возраст, скрывающийся за неувядаемой внешностью.