«Этот Мир был наш. Донбасс - СССР»

Глава 1. Хроники детства.

Ты слышишь, как время уходит в песок?

Сначала минута, а следом часок.

А дальше недели, а после года

Уходят в песок, в никуда… в никуда.

А. Дементьев

Книгу о детях двадцатого века из исчезнувшей великой страны Иннокентий решил написать, когда почувствовал вдохновение и даже чувство долга. Его друзья детства дали на это согласие. Для многих тут повеет мистикой, ведь из этой большой оравы детворы на белом свете осталось всего два человека, считая автора, и оба они уже седые как лунь патриархи.

Нет больше незаменимых друзей детства, как нет и нашей Великой Родины. Их время совсем и навсегда утекло в песок, но след на нём остался. Пройдёмте, потомки, вместе с Автором по тропкам невинного детства, пока время окончательно не занесло следы детских ног на зыбком и изменчивом бархане.

Городишко Казачий Лог был когда-то в лучшие времена со стотысячным населением. Вокруг города находились промышленные предприятия, заводы и угольные шахты. В бескрайней степи на горизонте, на фоне голубого неба, торчали высоко вверх огромные башни копров и мегалитических цехов. Остатки цивилизации титанов.

Сам Казачий Лог тоже был хорош, город красавец в степи вдруг возник, там, где прежде в Диком поле лишь по балкам прятались в кронах вишен казацкие курени. Были в советском райцентре и свои небольшие достопримечательности. Главное богатство страны, это конечно её люди. Вот и сейчас немного про них и их судьбы, которые не отделимы от родного города. О наболевшем.

В городе и через двадцать лет после Великой Отечественной по улицам ходил контуженный, но внешне приличный человек, по кличке "Комиссар". Кричал больной человек разные несуразности и смешные нелепые лозунги. «Бабы по коням» и «Ленин губы не красил». Ездил "самовар", инвалид без ног на дощатой тележке с шарикоподшипниками вместо колёс. Маленького Кешку поразил этот покалеченный человек. Но это случилось всего один раз, больше человек трагедия на глаза не появлялся.

И вот снова, уже в наше время, в связи с новой войной, на улицах опять появились вестники беды, одноногие и безрукие люди, просящие милостыню. И порой эти молодые покалеченные люди крепко пили с горя. Но они тоже куда-то быстро исчезли с улиц города, за пару лет. Появились на улицах люди с явными психическими расстройствами. Громко и яростно спорящие с невидимым собеседником и наушников у них явно не было. Это в основном были женщины, у которых могли быть взрослые сыновья.

Вот опять на трепещущую долю людскую выпала война. А ведь пусть бы лучше было сто лет Брежневского великого застоя. Теперь же прямо над головами страшно громко ревут кажущиеся пикирующими самолёты, видимо они гоняются за чужими летающими орудиями убийства.

Когда от неуклонно надвигающегося и нарастающего крещендо рёва двигателей боевой машины мелко трясутся стёкла в стареньких деревянных рамах окон дома, ровесника хозяина, Иннокентий начинает прощаться с жизнью. Старается успеть напоследок дочитать «Отче наш».

Ведь не знаешь сидя в доме, что на тебя летит, очень может быть что и твоя роковая ракета. А в окна выглядывать строго запрещено, ибо многих при близких разрывах посекло осколками стекла. Не говоря уже об поражающих элементах оружия. Научили людей также падать, не раздумывая, там, где стоишь, в грязь так в грязь, при любой опасности и непонятных ситуациях. Опыт, который дался большой кровью.

Добавляет остроты в жизнь пенсионерам, когда ночью над головами спящих граждан беззвучно пролетают дроны и ракеты. А потом сообщают в прессе что удары были нанесены по окрестным городам. Хорошо, что хоть Казачий Лог не поражают с четырнадцатого года. Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить.

В прошлом веке, сто лет назад началась в здешних местах война, но ведь она хоть заканчивалась как-то, имела перерывы. Между первой мировой и гражданской был мирный период до Великой Отечественной. А теперь похоже вырисовывается для Донбасса тридцатилетняя война. И не алых и белых роз, совсем не роз.

Среди мирняка, почти все сплошь пенсы и инвалиды, которые никуда не могут уже уехать и воевать уже не способны. Они живут с покорностью своей судьбе, фатализм. Именно о таких, в основном, идёт речь, когда сообщают о сотнях и тысячах жертв среди гражданского населения. Им и защититься нечем, не доверяют им оружия, и спрятаться особо негде. А многим хотелось бы отдать свою жизнь подороже, а приходится порой смиренно принимать мученическую смерть от военного беспредела. Рабская участь. Остаётся только завидовать странам, где Гражданам, даже в мирное время, разрешено иметь оружие и есть возможность защитить свою честь. Если уж порой защитить её становиться некому по разным причинам.

По радио тоже не всё в порядке, проникновенно призывают граждан сдавать кровь для раненных, очень надо. Вот прямо по голосу чувствуется, что очень надо, жизни людские в опасности. Но когда Иннокентий пришёл на пункт переливания крови, то его завернули назад. Он уже и как донор никуда не годится, он старше шестидесяти лет. Кровь его уже почти совсем не живая вода. Удручает это старого казака. Только чарка горилки добавляет немного оптимизма, горячит старую его кровь.

Мир опять сошёл с ума, снова Молох войны пожирает, под грохот канонады, в донских степях свои кровавые жертвы. Опять кровь людская впитывается в сухой чернозём Донбасса, чтобы через час снова стать землёй и травой. Опять числились пропавшие без вести сотнями только в одном городе. И над последним пристанищем многих трепетали на ветру государственные флаги. Но всё это случалось в недалёком прошлом и случилось опять в будущем степного города, а пока, в промежутке между войнами…

Стоит от безумной и страшной современности вернуться в тихое и благополучное прошлое, где лишь мелкие бытовые неурядицы беспокоили людей. Где все были равны и были почти как братья.

Предки Кешки жили по всей Европе. От Запорожской сечи до Швеции. Об этом говорят и устные фамильные предания, летописи, и генетические анализы. А вот именно в Казачий Лог родители Кешки, не подозревая о бурной судьбе всесоюзной кочегарки, переехали в Донбасс в пятидесятых. Они поднимали пострадавший от войны регион.

К Казачьему Логу примыкали несколько небольших посёлков, они входили в городскую черту, но порой добираться туда надо было больше десятка километров. Вот в одном из таких посёлков, носящих говорящее имя Степной, и разворачивались завораживающие события детств сотен детишек. Посёлок был молод. Его быстро построили рядом с новой шахтой. Он возник как Петербург, в голой степи, с правильными перпендикулярными улицами и кварталами из трёхэтажных кирпичных белых домов. Потускневшими со временем от угольной пыли.

Поэтому стариков там почти не было, а молодые семьи обзаводились детишками, получив комфортабельные, по тем временам, квартиры со всеми удобствами. В трёхкомнатных квартирах были даже в совмещённых санузлах чугунные ванны. В двушках было попроще, совмещённый санузел с душем.

Здесь стайки детишек и возникли из вселенского небытия, благодаря семейному счастью. Многие, к сожалению, уже безвременно растворились в непостижимой вечности, в череде смен поколений. Погасли как искры большого костра, уносящиеся в тёмное небо. Их время навсегда кануло в Лету, утекло как песок в часах. Даже жутко порой становится Иннокентию от этой пустоты, но остаётся лишь только смириться и не сомневаться в замысле Божьем. Слава Господу за всё что даёт…

Друзьям детства Кешки важно остаться жить в чьей-то памяти, хотя бы на бумаге. И им уже не важно, насколько смешные или нелепые события тогда с ними происходили. Ведь они тогда были глупыми буратинами, которые только начинали познавать этот мир и законы человеческого сообщества. Им тогда было ни капельки не неловко за те вещи, которые взрослые люди уже не могут себе позволить.

Эти невинные ангельские души оживают, когда их вспоминают. Это феномен автор прочувствовал, когда навещал своего Отца в самом печальном для живых людей месте, в точке Земли, где ушедшие нашли последнее пристанище.

Там, в день шахтера его пригласил посидеть у его сына земляк, почти одногодка Иннокентия. Конечно, помянули всех честь по чести, сидя за одноногим столиком на недавно крашеной скамейке. И земляк вдруг, весело прищурившись, рассказал, как он встретился когда-то с Отцом Иннокентия. Воспоминание как бы спонтанно пришло ему на ум, но в таком месте не бывает случайностей. Разговор случился в жаркий солнечный день, под кронами могучих клёнов и грабов. В этот момент Иннокентий почувствовал, что Отец здесь, с ними. Такого ощущения у него не было десятки лет, а был, в этом плане, Иннокентий не бесталанный.

У земляка невольно ожила перед глазами картина тех дней, вместе с Отцом. И Иннокентия сильно пробрало от энергий, которые ему невольно передавал рассказчик, до слёз. Может слёз и сильно хмельных, а может и возрастных. Люди способны чувствовать дела духовные, хотя может это и не всем дано. Вот и земляк был удивлен реакции, ведь он ничего грустного не рассказал. Тот случай был даже скорее забавным с приятным застольем. А вышло так, что рассказчик стал посредником между людьми и небесами.

Безусловно в этих историях о детворе присутствует и художественный вымысел и недосказанности. Искать и находить сходство с реальными персонажами не имеет смысла. Да и в общем то уже и мало кто сможет вспомнить людей, насыщенно и бурно живших свое счастливое детство шестьдесят лет назад.

Даже в родном трехэтажном доме практически не осталось людей из того детства. Некоторые квартиры стоят просто пустыми из-за сокращения населения, да и длящаяся больше десяти лет война дает знать. Ведь это шахтерский Донбасс!

Почему-то особенно обидно за квартиру Пижона, в которой проведено столько много дней в разные годы. Теперь туда даже отказываются заселяться люди, так как обвалилась штукатурка. Она была на шикарном и тёплом втором этаже, с кирпичными стенами, с ванной. С балкончиком, мечтой Кешки. Кешка жил на первом, с холодными полами из-за подвала. Под досками был подвал глубиной полтора метра с земляным полом. Оттуда в углу спальни поднималась по стене плесень, Мама забеливала её при побелке толстой кистью из узких полосочек неизвестного происхождения. Не добавляли тепла и стены первого этажа, почему-то сложенные, как цокольный этаж, из дикого камня.

Семь лет до школы, это был целый мир. И этот мир был наш. Мы им владели каждый день до самозабвения, мы были в нём счастливы. Ради этого погибли на прошлой войне наши деды. Ради этого наши родители чуть свет уходили на работу, чтобы мы, беззаботные как птицы, дышали свободно этим воздушным океаном. Чтобы наш звонкий смех раздавался на этих улицах, в этих бескрайних цветущих полях.

Уходит в безвестность целая золотая вселенная незабываемого и бесценного, для оставшихся в живых, детства. Но есть надежда, что только в очень далёкой перспективе оно может полностью исчезнуть, как это было с сотнями поколений наших славных предков. От которых археологи находят глиняные поделки и черепки, мусор и клады, и делают глубокомысленные выводы о жизни никогда не виданных ими людей.

Хотя был случай, когда раскопали в сириях целую библиотеку глиняных табличек. И вот только тогда узнали, что жил оказывается на свете, почти три тысячи лет назад, целый неизвестный ранее народ со своей страной и историей. И если бы не библиотекарь, о них никто и никогда бы не узнал. Поэтому и автор взял на себя труд описать жизнь целого детского коллектива.

У многих из последующих поколений такого детства просто не было. Ведь это была эпоха развитого социализма, над которым тогда многие недальновидно шутили.

Мама Кешки, с тоской, сразу поняла специфику жизни в этих степях, когда по приезде увидела очередь людей к водоразборной колонке на улице. Из крана еле текла тоненькая струйка жизненно важной жидкости. Всю жизнь недомытые и не достиранные, так она, аккуратистка, определяла последующую свою жизнь.

Апофеозом водяного кризиса для Иннокентия стал день в начале девяностых прошлого века. Это были страшные годы. Развалилась предательски сверхдержава и наступило страшное время голода, холода и безводья. Не платили зарплаты, пенсии выплачивали частями, предприятия закрывались. Центральное отопление в Степном приказало долго жить. Кочегарку на посёлке остановили, во дворах лежали кучи чугунных лопнувших радиаторов.

Замерзающих людей команда нового городского мэра из бывших военных откровенно, без обиняков, посылала на хрен. Электричество веерно отключали, пока было тепло на улице жгли костры во дворе и там коротали тёмный период. А потом сидели в хате при лучине, так как на свечи надо было ещё найти деньги. А деньги обесценивались ежемесячно как в бантустане. И один раз Иннокентий получил получку более миллиона карбованцев. Некоторые одарённые, от того факта что впервые в жизни стали миллионерами, испытывали даже подобие счастья. Шоковая терапия, проводимая возродившимися толстосумами, для ошалевшего населения была в самом разгаре.

В это сумасшедшее время, в разгар зимы Иннокентий пришёл домой с работы. Было шесть вечера, как минимум. Жена встретила кормильца грустной фразой.

-А у нас пить нечего.

Не то что руки помыть. Семье с тремя детьми грозило очень трудное испытание, ведь и у соседей, бегающих в поисках воды по посёлку с вёдрами, не займёшь этот второй необходимейший после воздуха продукт. Ну кумовья скрепя сердце отольют пол ведра, наверное, если слёзно попросить. Ну и что потом, выдавать каждому по сто грамм, как в Брестской крепости?

Хорошо, что в тридцать лет силы ещё не все растрачены. Иннокентий молча пошёл в сарай, взял санки, поставил на него квадратный оцинкованный бак, привязал к саням, в таких емкостях на стройке привозили краску и пошёл по с детства знакомому маршруту. В такое время воду можно было набрать только в кринице, в которой он пил воду в своём детстве. Этот ближайший животворящий источник находился аж в соседнем селе за несколько километров. Этот родник питал цепь ставков и в детстве летом Кешка иногда ходил к нему утолять жажду.

Зимний вечер был бы очень тёмным, но вокруг лежало белое снежное одеяло, укрывшее всю степь до самого горизонта. К сожалению, на небе не было видно Луны, а было бы значительно веселее. Вот Иннокентий прошёл последние жилые дома посёлка и вышел к темнеющей посадке. Рядом с ней летом шла тропка, по которой измученные жарой поселковые жители ходили освежиться в прохладной воде пруда.

Но зимой вокруг в бесконечных полях не было ни следа человека, и молодой мужик попёр свои санки по снежной целине. В здравом уме холостой, а может быть и женатый, человек ни за что бы не полез в такое приключение. Но дома сидели детишки, у которых не было ни глотка воды. И сцепив зубы, человек шёл по снежному полю, с каждым шагом он удалялся от тёплых домов, в окнах которых маячил слабенький свет. Он был должен это сделать, настал один из многих момент истины для главы семьи. Впереди была морозная безлюдная тундра.

Он вроде бы всё учёл, но забыл про рассказ Отца, который однажды тоже однажды в тёмное время суток шёл через заснеженные поля, но по трассе с работы. Он забыл про волков. И в результате шагал он по глубокому, по колено, снегу с голыми руками. Ни топора, ни железки никакой для обороны он не взял.

Пятьсот метров вдоль посадки, перебрался через железнодорожные пути и опять вдоль другой посадки километр, у которой в детстве был огромный колхозный сад. Спустился в неглубокий овраг, поднялся и опять спуск к замёрзшему пруду. Вдоль его берега, точно по пройденному тысячи раз в детстве и летом маршруту. Не время было экспериментировать с более краткими путями. Обогнув мыс с пляжиком добрёл человек до желанного родника. Он уже успел обрадоваться увидев, что в снегу пробивается ручеёк. Значит источник не замёрз!

Значит его расчёты были верны. Сил прибавил оптимизм и вот наконец и место силы на этой земле! Источник был весь в навороченных причудливых торосах. Но удалось найти место, где струйка воды падала водопадиком спустившись с ледяного плоскогорья. Около получаса Иннокентий подставлял и наполнял свою кружку природной водой. Было холодно и мокрые руки замёрзли, но десяти вёдерный бак он всё-таки наполнил. Родная земля не подвела, не дала пропасть. Напоила своей плодородной грудью.

Источник был почти в начале оврага, но на несколько метров ниже поверхности земли. Там дальше, на север и вверху на холме, смутно виднелись дома села, в котором была братская могила воинов, погибших в боях с немцами.

Молодой мужик совсем воспрял духом, когда понял, что он сможет тащить санки со стокилограммовым грузом по своим следам. Значит всё идёт как надо, значит его дети сегодня будут пить свежую родниковую воду. Значит они перебьются до следующей водной оказии. Ребята, будем жить!

Но приключения ещё не все закончились. Видимо в окрестностях этого села, в котором в сараях держали много сельхоз животных, шла незримая ночная охота. Инстинкт подсказал мужику что он здесь не один. Многочисленные выжившие поколения охотников на мамонтов выработали ощущения этого взгляда в спину. Человек резко обернулся и наткнулся на хмурый взгляд из-под шерстистого лба. Большая четвероногая зверюга метрах в десяти остановилась и мгновение шла дуэль взглядов.

Человек понял, что ему просто необходимо победить. И его охватила дикая боевая ярость. Он мгновенно шагнул к ближайшему раскидистому дереву и мгновенно выломал, нажав против его естественного направления роста, хрустнувший промёрзший сук с ветками. Сук был тонковат для битвы и за дубину сойти не смог бы. Но ещё и не известно, смог бы он отломить и его в другое время. Но времени искать что-то другое не было.

Человек инстинктивно поднял его над своей головой, мгновенно увеличив свой рост наполовину. Древний приём, действующий на хищников, оценивающих мощь добычи по габаритам. Для этого медведь встаёт на задние лапы.

С диким рёвом мужик ста восьмидесяти сантиметров ростом ринулся к животному. У него было плохое зрение, и он не мог точно определить является ли его противник одиночным волком. Но у него не оставалось другого выбора. Выброс адреналина превратил его в дикого зверя массой не менее чем у хищника. И он готов был разорвать его голыми руками, готов был к смертельной битве.

И охотник это понял и тоже мгновенно принял решение. Видимо он был не очень голоден или может человек показался ему непреодолимым противником. Но преследовавшая человека тварь отпрыгнула боком и уже из этого положение широкими махами своих длинных лап по рыхлому снегу начала удаляться.

Взъярённый человек гнался за зверем ещё метров сто, ясно понимая, что догнать своего врага не сможет. Всё это время из его глотки вылетал звериный рёв вперемежку с сакральными ругательствами. Напоследок у родника он схватил кусок льда и запустил вслед спешно удаляющемуся степному противнику. Поле боя в ночном полумраке осталось за человеком.

Час Быка ещё не настал. Тьма спустилась на бесконечные степи лишь три часа назад, и хозяин безлюдных голодных просторов прогнулся перед чужой решимостью.

Он ещё долго не мог отдышаться и остановившись уже просто кричал ругательства в спину бежавшему врагу. Наконец адреналин в крови пришёл почти в норму и человек, тоже значительно быстрее чем шёл сюда пустой, отправился в обратный путь.

Стоит ли говорить, что оглядываться пришлось всю дорогу, подходящий сук так и не попался до самого посёлка. Да и терять драгоценное время на поиски оружия было рискованно. Иннокентий дышал как загнанный конь, когда затащил в сарай санки с драгоценным грузом. Одежда была мокрая от пота, хоть выжимай. Он зашёл домой и сняв с себя почти всё, успел лишь погладить по голове подбежавшего ребёнка, упал на дальнюю кровать в спальне и провалился глубокий, но нервный сон.

Лишь много позже Иннокентий вспомнил трагический случай, произошедший во времена Маминой молодости. О нём Мама с грустью рассказывала и это было как хрестоматия, которая не имеет к теперешней жизни отношения. Это ведь было давно и в лесном краю. Зимой волки съели молодую учительницу. Она была сообразительная и успела поджечь стог сена, находившийся рядом. И вот пока горело сено, она успела написать в школьной тетрадке прощальное письмо. От бедняжки осталась только часть ноги в валенке. Дикое зверьё опять представляет опасность в пустеющих пространствах вымирающей страны.

Этот случай подтолкнул его перебраться любыми путями в Казачий Лог, где в черте города существовали действующие родники, и горожане могли удовлетворить свою потребность, не путешествуя за три моря.

В этом же городе, слава Богу, жил ещё один выживший брат деда, Николай Васильевич. Первое время семья переселенцев, ещё без героя нашей повести, жила в частном доме, в райцентре, где снимали комнату у доброй тёти Моти. Добрые отношения с ней ещё долго поддерживали, Кешка помнил, как приходили в гости к доброй женщине. Теперь этой улицы нет, на месте частных домов поднялись типовые панельные пятиэтажки.

Вскоре Отцу шахтёру дали квартирку в Степном, маленькую, но двухкомнатную. Теперь по площади однокомнатные больше бывают. Жили небогато, не все шахтёры хорошо зарабатывали. На участках с хорошими заработками работали бригады, состоящие из своих, кум, сват, брат. Но в магазинах было полно товаров, снабжение почти московское. Кешка помнил, как Отец, когда ехал в отпуск в Россию, покупал целый копчёный окорок, вёз родне в подарок.

Кешка помнил дружные застолья по поводу праздников, когда взрослые пели песни и плясали, кроша крашенный пол сапогами с подковами. Запомнился раздольный и задушевный «Хазбулат удалой». Тогда не было ни радиол, ни магнитофонов. Когда в доме, в семье товарища по детским играм Пижона появился первый в Кешкином доме чёрно-белый телевизор, то вся ребятня двора бегала туда на просмотр мультфильмов. Об этом узнавали по громкой мультяшной музыке ну погоди, несущейся из открытых балконных дверей на втором этаже.

Там и вырос Иннокентий под ярким солнцем в донецких степях, раскинувшихся на живописном кряже, спасибо Леониду Ильичу Брежневу за это счастливое детство. Чехов, бывавший в этих краях, назвал Донбасс донецкой Швейцарией. Писатель классик подлечивал здесь в сухом климате свою чахотку. Только потом он смог купить домик в Ялте и там боролся уже до конца дней со своим туберкулезом.

Мальчишеская стайка шастала украдкой по окрестным садам, воруя абрикосы и черешню, вишни. Кешка был уверен, что фрукты есть только летом. И когда соседский мальчишка по фамилии Квач, среди снежной зимы, стал на улице аппетитно хрустеть свежим яблоком, он выпросил у него одно и до сих пор помнил вкус того яблока и того мальчишку.

Бегали многие километры на окрестные ставки, играли в ладу или салочки и было много немудрёных игр, плавали на брёвнах и плотах. С синими губами, стуча зубами и дрожа от холода, отогревались на тёплом берегу, под щедрым южным солнцем.

Зимние, осенние и весенние забавы шли отдельной строкой, но и тут ребятня не унывала. Ведь иногда снега не было до самого нового года.

Зимой Кешка всё время приходил замёрзший и весь с снегу с головы до ног. Ему очень хотелось сразу звйти домой, ведь он всегда возвращался на свой аэродром из последних сил на бреющем. Но его веником обметали на лестничной площадке. Снимали там же пальто и выколачивали его вне квартиры. Мама знала эти зимние забавы, ведь её детство было не за горами. И на все Кешкины зимние вопросы она проникновенно читала ему наизусть стих Сурикова про зиму. Оно наиболее полно отражало её детство, как и её не смышлёного сынишки.

Вот моя деревня;

Вот мой дом родной;

Вот качусь я в санках

По горе крутой;

Вот свернулись санки,

И я на бок — хлоп!

Кубарем качуся

Под гору в сугроб.

И друзья-мальчишки,

Стоя надо мной,

Весело хохочут

Над моей бедой.

Всё лицо и руки

Залепил мне снег...

Мне в сугробе горе,

А ребятам смех!

Но меж тем уж село

Солнышко давно;

Поднялася вьюга,

На небе темно.

Весь ты перезябнешь, —

Руки не согнёшь, —

И домой тихонько,

Нехотя бредёшь.

Ветхую шубёнку

Скинешь с плеч долой;

Заберёшься на печь

К бабушке седой.

И сидишь, ни слова...

Тихо всё кругом;

Только слышишь — воет

Вьюга за окном.

Избу освещает

Огонёк светца;

Зимний вечер длится,

Длится без конца.

Уж в избу в окошко

Солнышко глядит;

Пред иконой бабка

Молится, стоит.

Весело текли вы,

Детские года!

Вас не омрачали

Горе и беда.

Народ живущий пусть и в небольших, но горах Донецкого кряжа, очень харизматичный, имеющий вольный горский характер.