По следам «Турецкого гамбита», или Русская «полупобеда» 1878 года
- -
- 100%
- +
1) удар на Гривицу позволял не сходить с восточного направления и тем самым прикрывать возможное продвижение противника к систовской переправе;
2) местность южнее софийского шоссе была изрезана оврагами и покрыта более густой растительностью;
3) наступление на Гривицу можно было осуществить концентрическим ударом с востока и юго-востока; взятие тамошнего редута позволяло укрепиться на гривицких высотах, что, по убеждению Криденера, было достаточным залогом общей победы[160].
Но Гривица ко дню второго штурма была уже сильно укреплена. Местность южнее шоссе лишь сковывала атаку массированными сомкнутыми рядами, но позволяла осуществлять скрытое выдвижение для атаки россыпным строем. Что же касается опасений по поводу продвижения турок к Систово, то они малопонятны. Ведь было очевидно, что после отражения первого штурма турки активно укрепляются в Плевне. И принять в таких условиях решение о наступлении на систовскую переправу… Для Османа-паши это было бы равносильно приказу на самоуничтожение. Турецкий отряд все дальше уходил бы вглубь территории, занятой русской армией, и подставлял свои фланги и тылы ударам частей Криденера и Шаховского.
Тем не менее именно на Гривицу была направлена атака основных сил IX корпуса. Скобелев же, наносивший удар с юга на самые слабозащищенные турками участки, к своим нескольким сотням казаков получил всего лишь один батальон пехоты и десять орудий.
О вопиющей неорганизованности взаимодействия говорит уже тот факт, что диспозицию своего отряда в день штурма Скобелев получил в 6 часов утра. Из нее он узнал, что выступать должен в 5 утра! Незнание расположения позиций противника в центре приводило к тому, что русские атаковали здесь по типу «иди вперед, не зная куда, атакуй то, не зная что».
«Сепаратизм» Бискупского понять можно. Отстаивая целесообразность атаки Плевны с юга, он встретил упорное неприятие этого плана со стороны Шнитникова. На «несговорчивость и упрямство» своего начальника штаба жаловался даже сам Криденер[161]. Как знать, если бы не эта упертость Шнитникова, то Бискупскому, может, и удалось бы переломить настроение Криденера. Ведь нужно было оттянуть атаку хотя бы на день с целью сосредоточения войск на южных, наиболее вероятных участках прорыва турецкой обороны. Уже после провала второго штурма, 27 июля (8 августа), Бискупский говорил адъютанту главнокомандующего полковнику Д.А. Скалону:
«Не мы виноваты, а виноват этот писарь (Шнитников. – И.К.), который зажал мне рот, когда я доказывал необходимость атаковать Плевну с юга… Старик (Криденер. – И.К.) – честный человек, но этот писарь вообразил себя стратегом и стал действовать нахально. А разве можно атаковать двумя дивизиями на протяжении пятнадцати верст»[162].
Вот и получилось, что одни не оценили верный замысел успеха, вторые решили действовать самостоятельно, а в итоге атака Плевны сложилась «замечательно неискусно»[163].
С восьми часов утра и до двух часов дня шла бесполезная перестрелка, а затем начались бессвязные, разрозненные атаки, безуспешно продолжавшиеся до наступления темноты. Общие силы русских в количестве до двух дивизий атаковали на фронте в 16 км! Резерва не было, точнее, его быстро растащили. Тем временем более 30 эскадронов и сотен конницы в полном бездействии простояли на флангах.
Штаб армии настойчиво требовал, чтобы атака Плевны была подготовлена массированным артиллерийским обстрелом вражеских позиций. 16 (28) июля Криденер получил телеграмму главнокомандующего, содержавшую четкий приказ:
«План вашей атаки Плевны одобряю, но требую, чтобы до атаки пехоты неприятельская позиция была сильно обстреляна артиллерийским огнем»[164].
В письме же Непокойчицкого от 16 (28) июля, которое в ночь с 17 (29) на 18 (30) доставил Криденеру штабс-капитан Андриевский, акцент приказа главнокомандующего был даже усилен:
«Великий Князь особенное внимание обращает на то, что вы имеете до 150 орудий и что ими следует воспользоваться с тем, чтобы разгромить противника, употребя для этого хотя бы целые сутки (курсив мой. – И.К.), и затем наступать пехотой»[165].
В соответствии с полученными указаниями Криденер и решил действовать. Утром 18 (30) июля батареи IX корпуса открыли огонь по гривицким укреплениям, но еще до этого великому князю в Тырново была направлена телеграмма следующего содержания: «Шт.-кап. Андриевский прибыл. Завтра утром, 19-го числа, перехожу в наступление»[166].
Очевидно, что Криденер решил потратить сутки на огневую обработку вражеских позиций. А ведь за сутки артподготовки оценка ситуации вполне могла бы измениться. Прежде всего, под воздействием понимания малой эффективности артиллерийского обстрела хорошо выстроенных земляных укреплений. И в день штурма стрелка выбора качнулась именно в эту сторону. К двум часам дня от Шаховского не было никаких известий, в лощине за гривицким редутом виднелись большие резервы противника, а «особенного превосходства действий нашей артиллерии над неприятельской» явно не просматривалось. В это время Криденер и высказал «намерение» «отложить атаку»[167]. Но в три часа ординарец наконец привез долгожданное сообщение от Шаховского. Оказалось, что атака на левом фланге уже идет! В этих условиях Криденер приказал двинуть на противника и части своего корпуса. Таким образом, атака началась не 19 (31), как предполагал Криденер, а 18 (30) июля. Инициатива неугомонного Бискупского сломала последнюю надежду на принятие более разумных решений. Поражение становилось неминуемым.
Мандраж – вот, пожалуй, наиболее точное русское слово, которым можно выразить состояние командования русской армии после второго поражения под Плевной. Сразу поползли слухи, что турок в Плевне чуть ли не 80 тысяч!
Интересно, что этот «прирост» сил Османа-паши начался в головах отцов-командиров русской армии уже после первой неудачи 8 (20) июля. Перед вторым штурмом, 18 (30) июля, и Криденер, и Шаховской оценивали силы турок в Плевне «от 50 до 60 тысяч, из которых более 40 таборов низама, несколько эскадронов регулярной кавалерии и большое число черкесов и башибузуков». Число орудий плевненского гарнизона оценивалось в 65–70 единиц. Силы же изготовившихся к атаке русских частей насчитывали около 27 000 штыков, 2800 сабель при 176 орудиях . И даже исходя из таких, казалось бы, мрачных соотношений, Криденер и Шаховской все же атакуют, и атакуют без должного взаимодействия. Цена такому командованию – более 7 тысяч убитых и раненых. Турки оценивали свои потери до 3500 человек убитыми и ранеными[168].
Уже через несколько дней после неудачного штурма 18 (30) июля Криденер, сознавая растущее влияние прессы, оправдывался перед корреспондентами: мол, он же говорил, что сил для штурма недостаточно, но его заставили, у него был приказ главнокомандующего.
Да, главнокомандующий великий князь Николай Николаевич оказался далек от военной аналитики. После неудачи 8 (20) июля он приказал тупо повторить штурм Плевны. Но ведь никто: ни сам Криденер, ни Шаховской, ни чины корпусных штабов и штаба армии – никто открыто не предложил главнокомандующему иного варианта. Никто даже не решился возражать, и все иные варианты так и умерли на листах штабной переписки. А ведь великий князь не был ни сумасбродом, ни злобным, мелочным самолюбцем. Он мог вполне нормально, по-деловому воспринимать обоснованные мнения других, отличные от своих собственных.
И.В. Гурко вспоминал, как князь А.К. Имеретинский, рассказывая ему все перипетии, предшествовавшие «Второй Плевне», говорил:
«Нет в нас гражданственности… оттого нет у нас генералов, способных принять на себя какие-либо решения, а на войне нерешительность во сто крат пагубнее бездарности»[169].
И как бы развивая мысль князя, полковник М.А. Газенкампф записал в своем дневнике:
«При таких условиях наши дела всегда будут висеть на волоске. Одна вздорная случайность, вроде неудачи 8 июля под Плевной, может все испортить. Ибо, при отсутствии обдуманности и последовательности, мы легко теряемся, а вследствие этого спешим и второпях делаем такие промахи, поправлять которые потом трудно и долго»[170].
Вторая атака Плевны 18(30) июля 1877 г.
Из книги: Золотарев В. А. Противостояние империй. Война 1877-1878 гг. Апофеоз восточного кризиса. М.: Animi Fortitudo, 2005. С. 41.
А отсутствие «обдуманности» и легкомысленная спешка просто бросались в глаза. Уже само распределение сил говорило о многом. Из имевшихся на театре военных действий 15 пехотных дивизий для атаки Плевны были определены только три. Остальные 11 дивизий (16-я дивизия IV корпуса находилась на марше) «употреблены были для целей обороны и наблюдения за противником». Главнокомандующий возлагал большие надежды на превосходство Криденера в артиллерии и, может быть, поэтому не двинул к Плевне большие силы. А возможность такая была. К 18 (30) июля, по расчетам специалистов Военно-исторической комиссии, можно было вполне притянуть к Плевне еще 11 пехотных батальонов и 40 орудий[171].
Кстати, реальные силы, которыми располагал Осман-паша к 18 (30) июля, после того как за три дня до этого вытеснил русских и занял Ловчу, составляли около 23 тысяч штыков, 600 сабель и 58 орудий. И это по данным штаба армии. Но им Криденер не верил и считал их заниженными. По данным же Талаат-бея, к 18 (30) июля плевненский гарнизон насчитывал и того меньше – 19–20 тысяч человек[172]. Именно поэтому турки, отбив второй штурм, снова с облегчением вздохнули и, как 8 (20) июля, не преследовали отступавшие русские части.
Глава 3
Кадры и разведка решают все!
Вот здесь вполне уместен один вопрос. Если перед началом войны, как писал Н.Н. Обручев, «расположение турок было известно почти батальон в батальон», то от чего же такая степень преувеличения турецких сил? От страха, что ли?.. Ситуация выглядит весьма противоречивой. С одной стороны, в обширной дореволюционной литературе, посвященной русско-турецкой войне, и прежде всего в опубликованных материалах Военно-исторической комиссии, действительно есть немало свидетельств того, что перед началом войны руководство русской армии располагало достаточно точными данными о численности и местоположении сил противника. С другой стороны, та же литература дает порой такое описание действий русского командования, которое заставляет думать, что оно в своих действиях исходило из чего угодно, только не из этой «достаточно точной» информации. Ее как бы не было и в помине.
Генерал, вы струсили… извольте полечиться
Бесспорно то, что уже первые месяцы войны доказали поистине неиссякаемый запас мужества солдат и офицеров русской армии. В то же время стала ясна очевидная слабость профессиональной подготовки значительной массы ее командного состава. Прежде всего, это проявлялось с уровня командования бригадой и выше. Такие, как И.В. Гурко и М.Д. Скобелев, здесь были скорее исключением.
«Настоящая беда в том, что куда ни повернись – везде недомыслие и беспомощность», – так характеризовал состояние армейского управления полковник Генерального штаба М.А. Газенкампф. В полевом штабе армии он вел официальный журнал боевых действий и руководил военными корреспондентами. Во время пребывания Александра II на театре военных действий Газенкампф составлял для него ежедневную сводку, которую подписывал главнокомандующий. Полковник пользовался доверием и покровительством Николая Николаевича, поэтому он был «своим» в ставке и являлся одним из наиболее осведомленных офицеров[173].
Оценка вездесущего Н.П. Игнатьева была не менее жесткой: «штаб Николая Николаевича составлен из ничтожеств и неудовлетворительно организован», все распоряжения «исполняются… отвратительно, легкомысленно, чтобы не сказать более», исполнительность отсутствует[174].
А вот штрихи Газенкампфа к портрету начальника штаба армии и его помощника:
«Старческая апатичность Непокойчицкого и бестолковая суетливость вечно растерянного Левицкого… оказывают весьма серьезное влияние на ход военных действий. Главная беда в том, что оба постоянно упускают из виду расчет времени. Вследствие постоянных колебаний, неспособности оценить обстановку и отсутствия военного чутья – все распоряжения запаздывают»[175].
О том же, но в иных выражениях, писал управляющий канцелярией главнокомандующего полковник Д.А. Скалон:
«Жалко мне Казимира Васильевича (Левицкого. – И.К.): он не дурной человек, но, бедный, не обладает соответствующими своему высокому положению способностями… Его главный недостаток тот, что он не умеет пользоваться способностями других и, заставляя их работать, направлять дело, не упуская из вида общего хода… Левицкий совершенно неспособный человек, теряется непростительно, если бы не Михаил Александрович (Газенкампф – И.К.), так он был бы немыслим на своем посту»[176].
Подобные характеристики штаба армии и его деятелей вовсе не были плодами чьего-то задетого самолюбия и огульной критики. Так думали очень многие офицеры и генералы русской Дунайской армии. А думали так потому, что были свидетелями низкой эффективности работы армейского штаба.
Что касается А.А. Непокойчицкого, то в отношении его примечателен следующий эпизод. На должность начальника штаба Дунайской армии Непокойчицкого рекомендовал военный министр Д.А. Милютин. Они были старыми приятелями. Однако летом 1877 г. Милютин об этом своем решении очень пожалел. Былые приятели даже перестали разговаривать. 10 (22) августа Игнатьев записал в своем дневнике, как, удивленный апатичностью Непокойчицкого в критические дни боев на Шипке, он передал свои впечатления военному министру и услышал в ответ:
«Неужели вы еще не потеряли надежду разбудить этого человека? Если бы я его прежде не знал за честного, хорошего человека, то, право бы, повесил собственными руками, как предателя»[177].
Раньше надо было думать, Дмитрий Алексеевич. Качества «честного» и «хорошего» человека еще не гарантируют эффективности руководителя штаба армии. И собственно, что вы хотели получить от пожилого пресыщенного человека, смотрящего на все, по выражению Игнатьева, «полумертвыми глазами»[178].
Характерной чертой корпусных командиров, по мнению того же Газенкампфа, было отсутствие самостоятельности и «вечная боязнь ответственности». Действия Криденера под Плевной это убедительно доказали.
«Войска наши превосходны, – резюмировал Газенкампф, – но начальники оставляют слишком многого желать»[179]. Из современников той войны так думал далеко не он один. П.Д. Паренсов позднее писал:
«Полевой штаб… действовал с поразительной небрежностью и необдуманностью; мало того, разные учреждения действующей армии не только чуждались, но как будто боялись друг друга, скрытничали и распоряжались без всякой связи»[180].
Последнее наглядно продемонстрировали во время второго штурма Плевны Бискупский со Шнитниковым.
В истории второго штурма Плевны хорошо известен эпизод постыдного поведения начальника 30-й пехотной дивизии генерал-лейтенента Пузанова. После поражения 18 (30) июля этот генерал, «забыв свой долг, честь и высокое звание», бросил свою дивизию, сел в коляску и направился к Систову. Встречавшимся по дороге обозам и подразделениям он приказывал сворачиваться и спешно отступать. Как записал Газенкампф со слов очевидцев, «едучи в коляске», Пузанов «махал руками и кричал всем встречным: “Спасайтесь, все пропало!”»[181]. Легко вообразить, какая паника началась в тылу! А паника на войне опаснее самого грозного противника. В «Журнале военных действий IX армейского корпуса» записано, что генерал Пузанов был «в болезненном состоянии (кажется, контуженный сильно в голову)»[182]. Да, возможно, контуженый генерал лишь «кричал» и «махал» руками, но таким поведением он вызвал лавину деморализованных действий огромного числа людей. И лавина эта стала рости как снежный ком. Достигнув Систова, она уже явила «настоящее столпотворение» и практически закупорила переправу через Дунай. Начальник переправы генерал Рихтер чуть ли не стрельбой и штыками подчиненных ему солдат принялся спасать мост, «который обезумевшие беглецы могли потопить, устремясь на него сплошным ошалелым стадом»[183].
И вот после такого позора Пузанов «не только не стушевался, но старательно лез на глаза великому князю», когда тот объезжал войска 24 июля (5 августа). Это император Николай Павлович мог разжаловать в рядовые генерал-майора Ранненкампфа, без должных оснований представившего к награде флигель-адъютанта Канкрина. С Пузановым же в новую, либеральную эпоху подобного, конечно же, не случилось. В день объезда войск главнокомандующий просто отстранил его от командования дивизией и назначил на это место Шнитникова. Последнее было само по себе весьма неплохо, так как связка Криденер – командир IX корпуса – Шнитников – начальник его штаба оказалась явно не эффективной. «Вы, генерал, больны, – обратился к Пузанову Николай Николаевич в присутствии окружавших его генералов, – вам надо полечиться. Поэтому я вас сменяю, а на ваше место назначаю другого»[184]. Оказалось-то, что генералу Пузанову всего лишь надо «полечиться»… После такого «наказания» Пузанов окончательно пришел в себя и не медля воспользовался подсказкой великого князя. Он написал рапорт «отчисления по болезни», быстро собрался, сел в ту же коляску и преспокойно укатил… «лечиться» в Россию[185].
Эпизод с Пузановым, конечно же, не имел массового распространения, но он и не был единичным. Примерно так и в то же время поступили герцоги Лейхтенбергские, возглавлявшие кавалерийские части отряда генерала Гурко. «Отличился» и генерал Борейша. В сражении при Эски-Загре пуля попала в его серебряный портсигар, лежавший в кармане. Посчитавший себя раненым, Борейша на носилках отправился на перевязочный пункт и пролежал там до конца сражения. Затем он как ни в чем не бывало «героем» явился к Гурко и заявил, что он остался в строю, даже несмотря на ранение. Вот как это далее описывал Газенкампф:
«Гурко покосился, но смолчал. Но, когда во время отступления из-за Балкан, Б. (Борейша. – И.К.) загромоздил своими обозами Хаинкиойское ущелье, вопреки строжайшему запрещению Гурко, тот его жестоко распек».
По возвращении Гурко доложил об этом инциденте Александру II, который приказал отстранить от командования генерала Борейшу. Однако из-за канцелярской волокиты распоряжение императора не сразу дошло до командующего VIII корпусом генерал-лейтенанта Радецкого. В результате, как писал Газенкампф, Борейше «удалось нагадить еще раз» и притом куда серьезнее: в начале августа его сообщения дезориентировали Радецкого и чуть было не сгубили отряд, защищавший Шипкинский перевал[186]. Но об этом позже.
Эти истории характеризовали не по-военному вольготный режим требовательности и исполнительской дисциплины, преобладавший в среде командного состава русской Дунайской армии. И тон здесь задавали полевой штаб армии и императорская квартира. Именно последнюю Игнатьев обвинял «в бездеятельности и неуместной деликатности»[187].
Примечательно то, что, за редким исключением, жалобы на общую слабость генеральского состава на фоне постоянного восхищения стойкостью и мужеством простых солдат и офицеров – лейтмотив воспоминаний не только участников войны с русской стороны, но также и с турецкой.
Ну, хорошо – подкачали отцы-командиры. Отрицательных характеристик здесь можно насобирать достаточно. Но все же самыми опасными оказались данные о численности группировки Османа-паши, которые засели в головах русского командования. Ведь получилось так, что неверные представления об этой численности явились чуть ли не основной предпосылкой «турецкого гамбита» под Плевной.
Даже к 30 августа (11 сентября) 1877 г., ко дню третьего, самого кровавого штурма Плевны, когда еще не была перерезана и практически бесперебойно функционировала коммуникационная линия софийского шоссе, по которому в Плевну доставлялись подкрепления и припасы, численность ее гарнизона не превышала 35 тысяч штыков, 700 сабель регулярной кавалерии при 60 орудиях. По данным же фон Херберта, общая численность защитников Плевны к тому времени была и того меньше – всего 30 тысяч человек (46 батальонов, 19 эскадронов регулярной и иррегулярной кавалерии, 500 черкесов) при 72 орудиях[188].
Но к концу августа 1877 г. объединенная русско-румынская группировка под Плевной насчитывала уже 75 500 штыков, 8600 сабель и 424 орудия[189]. По данным Херберта, плевненский отряд в «…период его наибольшей силы насчитывал 48 000 человек…». В итоге же, когда 28 ноября (10 декабря) отчаявшийся в условиях полной блокады турецкий гарнизон предпринял попытку прорыва, был отброшен и принужден к капитуляции, то в плен сдалось не более 44 тысяч, включая генералов, офицеров и легкораненых. Это по данным Военно-исторической комиссии Главного штаба. По подсчетам же Херберта, общая численность гарнизона Плевны ко дню попытки прорыва блокады составляла 34 тысячи, включая «нестроевых, выздоравливающих и раненых»[190]. Так вот, к тому времени эту изможденную «грозную» силу «пасли» в блокаде уже более 130 тысяч русских солдат и офицеров[191].
Теперь, уважаемый читатель, постарайтесь оценить эти факты с точки зрения эффективной стратегии войны, т. е. необходимости с минимальными потерями достичь скорейшей общей победы над врагом, поразив его в самое сердце – столицу. Уверен, что вывод будет нелицеприятным в отношении командования русской армии.
А что разведка? В фильме, как и в романе, в лице Фандорина она один из главных героев плевненских событий. В реальности так тоже могло бы получиться, если бы штаб Западного отряда не увлекся неверной информацией.
Надо признать, что поступавшие сведения о количестве войск Османа-паши весьма разнились. Первые данные на этот счет попали в Кавказскую бригаду от Е. Федорова и бежавших из Плевны болгар. Данные эти оказались весьма преувеличены. От Тутолмина эта информация перекочевала в штаб IX корпуса. Уже после войны Криденер, отвергая упреки Куропаткина в переоценке численности войск Османа-паши, писал:
«По сведениям, тщательно собранным Кавказской казачьей бригадой, в Плевне, в половине июля, находилось 60 000 войск при 65-ти орудиях. Разновременно спасавшиеся из Плевны болгары единогласно утверждали то же самое. Не было причины сомневаться в этих показаниях, тем более что, по доставленным нам данным, еще до перехода через Дунай, сила турецких отрядов определялась: в Видине в 45 000 человек, а в Рахове – сколько мне помнится – в 6000».
При этом Криденер отмечал, что данные полковника Артамонова, гораздо более точно отражавшие численность отряда Османа-паши, в штаб IX корпуса не поступали и что ему неизвестно, «насколько достоверны были источники, на которых полковник Артамонов основывал собираемые им сведения»[192].
Явно завышенные данные поступали и от дипломатических агентов. Так, князь Церетелев (Церетели) в донесении из Белграда от 13 (25) августа определял силы Османа-паши до 70 тысяч человек.
Слухи о больших турецких силах под Плевной быстро распространялись. 13 (25) июля Александр II телеграфировал главнокомандующему, «что турки под Плевной все усиливаются и, по слухам, доходят до 50 тыс.», следовательно, «придется еще усилить войска прежде, чем предпринимать новую атаку».
На следующий день в ответной телеграмме великого князя говорилось: он обладает точными данными, «что в Плевне около 25 тыс. пехоты и много башибузуков; о 50 тыс. войска в Плевне, полагаю, преувеличено. У нас под Плевной будет три дивизии пехоты при 160 орудиях и трех бригадах кавалерии; силы достаточные»[193].
Однако в штабе IX корпуса возобладали иные представления. И к началу августа количество турок в Плевне, определенное перед штурмом 18 (30) июля в 60 тысяч, посчитали еще более возросшим. Успехи одной из воюющих сторон сразу же увеличивают ее силу в глазах другой, даже если такими возможностями эта преуспевающая сторона реально обладать просто не может. Эта своеобразная психологическая закономерность войны наглядно была продемонстрирована действиями Гурко и Османа-паши.
Напряженные споры о численности турецких войск шли и в полевом штабе армии[194]. Что же касалось численности войск Османа-паши, то в этом вопросе штаб армии был единодушен и, в отличие от штаба IX корпуса, придерживался куда более реалистичных оценок. 60 000 турок в Плевне?! «Это – совершенный вздор, – писал 13 (25) июля Газенкампф, – турки пришли в Плевну из Видина и окрестностей и, может быть, из Ниша, а из этих мест нельзя собрать более 25 000. Да и эта цифра слишком велика»[195].
Не более 25–30 тысяч – вот действительные силы Османа в Плевне к середине июля – такие данные были доложены руководству штаба армии коллегой П.Д. Паренсова полковником Генерального штаба Н.Д. Артамоновым.