Космическая цена

19 апреля.

– Все жизни уникальны, неповторимы, единственны в своей природе. Бесспорно, красивы, как это алое зарево, которое я вижу в маленьком окошке иллюминатора уже седьмые сутки. Но знаете, всех нас объединяет одно. То само злополучное маленькое пятно на кипельно белой поверхности космического корабля, которое по сути своей лишь маленький кусочек, где каким—то чудом облупилась краска. Имя этому – эгоизм. – Время на записи кассеты номер 3 неумолимо бежало. Отведённые двадцать минут были на исходе. – Все мы твари, эгоистичные по своей природе. Желающие счастья и блага только себе. Вот именно так и формируется наша "индивидуальность". Чистой воды грязь, покрытая белой краской. Как виниры на моих уж пять лет как гнилых зубах. – Он отводит мокрые волосы со своего лба трясущейся рукой. – Я весь гнилой. Гадкий. Мерзкий. Может быть и славно, что меня не станет? Она не заслуживает всего того ужаса, который принёс ей я. Она не заслуживает.... – Мужчина на записи провёл рукой по своему заросшему щетиной подбородку и ухмыльнулся. По его щеке катилась одинокая слеза, бликующая из-за стремительно приближающего источника света.

– Меня зовут Игорь Каркаров. Я космонавт, участвующий в экспериментальной программе "Сеть"—3031, суть которой заключается в метафизическом перемещении по просторам галактики при помощи "Фантасмагорической концепции". Мне тридцать три года. Я нахожусь здесь седьмой день, запасы кислорода на исходе, как и питьевой воды. Я более не в состоянии ждать помощи. – Игорь был похож на больного энцефалитом человека, такой же обречённый, ведь, по сути, смерть уже дышит тебе в затылок. – По окончании этой записи я намерен покинуть стыковочный модуль. – Он улыбнулся, тени искажали его изнеможённое лицо, делая космонавта похожим на старинную фарфоровую куклу. А улыбка та была чертовски смиренной, возможно, так улыбался и Иисус, когда его "добрые люди" вещали на кресте. – Я не знаю, что ждёт меня снаружи. Судя по показателям внешних приборов, температура того космического объекта, на котором я оказался, более четырёх сотен градусов по Цельсию, что означает мою смерть и возможность беспрепятственной телепортации модуля на базу в силу повреждения одного из двигателей и достижения необходимой массы. Я провёл расчёт исходя из приблизительной массы повреждённого энергетического блока, моё предположение, высказанное на первой записи, подтвердилось, необходимо избавится от восьмидесяти килограмм массы для успешной активации перемещения. – Пространство, в котором находился космонавт, наконец-то полностью озарилось алым светом. На записи стали появляться ощутимый помехи, а голос мужчины стал металлическим.

– Последняя просьба, Земля, если дистанционная активация будет успешной, и записи окажутся на земле, я прошу вас лично в руки передать кассету номер два Марии Керченской и только ей. Принимаю всю вину на себя, покуда неудачно осуществил посадку на поверхность, смерть принимаю и объявляю её добровольно принятым решением. – Последние слова было достаточно сложно разобрать, помехи усилились, а после на экране воцарилась чернота. Мужчина в белом костюме, стоявший во главе огромного дубового стола выключил проигрыватель и в комнате, предназначенной для совещаний высшего руководящего состава космодрома "Нот" с его подачи началось бурное обсуждение экспедиции "Орфей", вот только голос его дрожал.

12 апреля.

Купольный зал был наполнен тремя тысячью человек. В центре трибун стоял Николай Каркаров – руководитель экспедиции "Орфей" и начальник самого крупнейшего новоимперского космодрома "Нот".

– Сегодня мы с вами собрались здесь с одной единственной целью. – Его грубый бас отлетал от стен, заполняя собой всё пространство. Казалось, что Каркаров находился не внизу воронки из трибун, а внутри головы всех присутствующих. – Сегодня начинается новый виток развития в освоении внеземного пространства, мы шли к этому более десяти лет. Однако, с вашего позволения, я хочу отдать дань тем людям, благодаря которым мы сегодня сможем разорвать вселенскую материю и покорить пространственные нити. Ровно тысячу семьдесят лет назад наши далёкие предки, носившие в своих сердцах красные знамёна, совершили первый успешный полёт в космическое пространство.

Все затаили дыхание, речь этого высокого, статного черноволосого мужчины пленяла, как голоса Сирен из древних мифов.

– И пусть сейчас их флаги давно сняты со штандартов, но их подвиг живёт в наших сердцах. – На экране, расположенном за его спиной начался отчёт с шестидесяти секунд. – Мы с вами потомки великих, мы с вами великие. И именно поэтому именно Новая Империя первая в этом мире будет той, кто подчинит себе время и пространство.

Двадцать.

– Этот день войдёт в историю так же, как и первый полёт человека на огромной железной машине в безграничную черноту космоса. – На экране крупным планом появилось лицо космонавта, который ослепительно улыбался.

Восемь.

– Да восславится Новая Империя, покорительница просторов вселенной! – Как только Каркаров закончил свою фразу, во всём здании началась ощутимая тряска, а сидевший в кабине модуля молодой космонавт осветился синеватым светом.

Всё закончилось через пару секунд, но в воздухе звонили искажённые металлическим звоном легендарные слова "Поехали!".

5 апреля.

– Игорь? – высокая рыжеволосая девушка смотрела в запотевшие от неожиданных для такого времени года морозов окна.

В телефонной трубке раздавались гудки. Один. Два. Три. "Вы переключены на автоответчик", проинформировали нейтральным голосом рыжеволосую, а после Маша услышала и запись с голосом своего гражданского мужа: "Вас приветствует Игорь Каркаров, прошу, оставьте ваше сообщение здесь, наши операторы, к сожалению, не поддерживают связь в созвездии пса". Его голос был веселым, и девушка невольно улыбнулась, она любила его шутки, только последние полгода с ней он не шутил. И видела она его, дай бог, при благоприятном стечении обстоятельств хотя бы раз в неделю. Хотя толку от этих встреч не было: очередная ссора, очередная гематома. Накатывающие воспоминания вновь заставили слёзы собраться в уголках её болотного цвета глаз.

Сегодня Каркаров тоже не придёт. В её день рождения. И даже не позвонит. А кроме него и некому, она осиротела в детстве, воспитывалась с Северской богадельне и не надеялась ни на что большее, чем службы послушницы или голодной смерти, но за пару месяцев до её выпуска в храм вошёл он. Высокий брюнет с серыми, как небо Северной столицы, глазами, спасший её из обречённого мира и заменивший собой этот же мир. Ей было семнадцать, ему как выяснилось позже тридцать. Он был космонавтом, Маша никогда их не видела и даже не знала, чем занимаются люди их профессии. Матушка настоятельница говорила, что они оскверняют сам замысел творца, пытаясь дотянуться до него, порвать его идеально сплетённый мир. Тогда юная Керченская не могла поверить, что Каркаров, человек, который приносил ей маленькие букетик из ландышей и коробки конфет из белого шоколада, может быть плохим.

Может. Сейчас она знала это. И длинные рукава, подол платьев до пят и высокие воротники были этому подтверждением. Она устала, очень устала.

Мария охватила живот руками, она решила, что с неё хватит. Двенадцатого апреля, о значимости которого он вечно говорил ей, попрекая, станет и для неё знаменательный днём. Её последним днём. Ведь смысл жить в мире, который тебя не любит, если ты, как не пытайся изменить его не можешь?

11 апреля.

Каркаров младший, одетый в классический тёмно-синий костюм поднимался к кабинету своего отца. Завтра, ровно в девять часов утра стартует "Сеть"—3031. Игорь сжимает губы в тонкую полоску, его обычно приветливое лицо, которое располагает к себе большинство людей, сейчас пугает. Каркаров-младший презирает своего отца. За всё. За нелюбимую работу. За вечный контроль. И за самое главное – документ о наследовании, который он заставил подписать его по дурости в его семнадцать лет. Перед тёмно-серыми глазами космонавта проекта "Сеть" мелькают ключевые позиции документа, который он за последние три года прочёл более сотни раз.

"Имущество, принадлежащее потомкам семьи Каркаровых в ходе неисполнения позиций договорённости переходит в полное распоряжение ныне признанному главе семьи, в силу исключения потомков из рода (далее И.Н. Каркаров – потомок, Н.А. Каркаров – глава)"

Парень, работающий секретарём руководителя космодрома "Нот", привычно улыбаясь, хотел завязать разговор с Игорем, но уводив его взгляд, с перепугу выронил пустую чашку из-под кофе.

– Шеф у себя? – Каркаров-младший заставил себя улыбнуться, но видимо вышло это более похоже на оскал, нежели на привычную всем приторную ухмылку, за которую его сравнивали с самим Гагариным. Глаза Миши стали похожи на два кофейных блюдечка из набора фирмы "Croles Geschirr", к которому относилась и разбитая кофейная чашка: такие же голубые и большие.

– Да, да… – Высокий голос паренька дрожал, он опустился на колени и, отведя взгляд от космонавта, начал собирать осколки. – Он ждёт вас, проходите.

"Включение нового члена семьи происходит с согласия ныне действующего главы рода, в ином случае при предъявлении договора в отделении новоимперского документального отдела брак или любая другая форма включения будут расторгнуты без согласия потомков по требованию ныне действующего главы семьи."

Игорь размашистыми шагами подошёл к двери кабинета и резко дёрнул за круглую золочёную ручку. Стоявший спиной к нему Николай Каркаров почувствовал на себе тяжёлый взгляд сына. Тот захлопнул дверь и подойдя к окну, медленно выдохнул, смотря на парней, расчищающих снег под окнами кабинета начальника космодрома. Снег в апреле. Всё было не к черту. А особенно тот факт, что сослуживцы этих самых парней отказались выпускать его за пределы космодрома в последний день перед путём, из которого он может и не вернуться.

"Приказ Николая Александровича, вас не выпускать."

– Приказ, Николая Александровича? – Игорь спародировал тупую интонацию охранника. – Ты решил напоследок оторваться? Может быть, решишь, когда мне срать ходить, Николай Александрович? – Игорь повернулся на каблуках к уже сидевшему за своим рабочем местом отцу.

Николай Александрович Каркаров, подписал какую-то бумагу и, положив её в файл, нажал на кнопку устройства, связывающего его кабинет с приёмной.

– Миша, будьте любезны приготовить успокаивающий чай и американский для меня.

Из динамика вырвался искажённый, но радостный голос секретаря: "Конечно, будет через десять минут". Мальчишка, верил, что начальник справится со страшным и озлобленным зверем по имени Игорь Каркаров. И эта уверенность подстегнула последнего ещё больше. Тот подошёл и ударил кулаком прямо перед отцом, да так, что лежавшая на краю чёрная гелиевая ручка упала на красный ковёр.

– Какой ещё к чёрту успокаивающий чай? – Космонавт практически визжал, смотря в картину глаза своего начальница, с которым у него были крайне непростые отношения. – Я требую выпустить меня отсюда!

– Немедленно сядь и успокойся. – Голос Каркарова-старшего был спокойным и холодным, это подействовало на Игоря, как ушат ледяной воды. Тот опустился на одно из кресел, и скрестили руки на груди. – С чего бы тебе сегодня туда ехать, ты ночевал в блоке для работников всю последнюю неделю. Значит это и не настолько важно для тебя, Игорь. – Николай открыл очередную папку и начал попутно просматривать какой-то отчёт. Возможно, это даже был технический паспорт межпространственного модуля. Игорь поморщился, его отец всегда был таким. Вроде бы вы обсуждаете насущные проблемы, а на самом деле он более заинтересован массой энергетического блока, хоть его рабочие часы были закончены уже давно.

Черноволосый двойник всем известного Юрия Гагарина уже хотел начать настаивать на своём, как Каркаров-старший поставил жирную точку в их обсуждении:

– Возражения не принимаются, мне нужен морально собранный человек, чтобы посадить модуль и не расщепиться на атомы при перемещении. —Он поднялся из-за стола. – Она будет у тебя эмоции, а их переизбыток влияет на концентрацию.

– Мне нужно поговорить с ней… – Игорь, скорчившись на кресле, говорил очень тихо и был похож на затравленного зверя. – Я должен извиниться за…

– Ты бил свою рыжую дворнягу уже несколько десятков, раз и всё ещё продолжаешь извиняться? – На лице руководителя "Нот" расцвела усмешка. Игорь подорвался, но раздался стук и в кабинет вошёл Миша, ставя чашки из того самого набора "Croles Geschirr" перед ними. От травяного чая валил густой белый пар, напоминающий тот, который образовывался вокруг ракет прямого действия, не применявшихся уже более полувека. – Николай Александрович кивнул юноше, и тот вышел. – Ты не должен бегать перед ней. Честно, сын, я до сих пор осуждаю твой выбор, но помешать ему не могу.

– Это лишь потому, что ты не хочешь потерять насиженное место, если что-то пойдёт не так. – Игорь отпил чай, тот был горький, как вся эта дерьмовая ситуация. – Как-никак пожертвовать своим полностью безвольным отпрыском будет куда безопаснее, отчётов Совету писать меньше.

Произнося эти слова, Игорь скривился, он не был в предвкушении завтрашнего дня, как полагали многие. У него просто не было выбора, кроме как стать тем самым «новым символом космического прорыва». Он согласился участвовать в программе "Сеть"—3031, несмотря на всю опасность, из—за прозрачного шанса быть вместе с ней. Полгода ушло на его подготовку. Игорь не рассказывал Маше ничего, но… Всё настолько сильно изменилось, он не справлялся со всем этим. Постоянные тренировки, держащие его на пределе физических и психических возможностей. Каркаров хотел просто разреветься, но не мог не то, что плакать в шутку сказать, как ему тяжело. Так ещё и она с этими зелёными глазами, из которых прям, сочились жалость и беспокойство, которые бесили его больше всего. Именно полгода назад он ударил её. Игорь начал срываться на девушку из—за собственного чёртового бессилия, и сейчас был его последний шанс всё рассказать. Он боялся, что не вернётся.

Раскатать пространственную материю, а после по оставленному "следу" вернуться. Сложно, опасно, но возможно. Хотя одна маленькая оплошность и ему не остаётся ничего другого, как совершить дистанционная активация, мощность которой поджарит его мозг, ведь с вероятность призвать его с Земли невозможна. Связь будет полностью отсутствовать. Его целью было продержаться три дня для закрепления следа. Три дня в одиночестве, на адово горячем титане, о котором известно лишь по отправленным пять лет назад датчикам, без связи, без определённости и с шансом не вернуться. Три дня и они могут быть вместе. Три дня и мир измениться. Их мир и мир всех людей Земли, которые поймут, что возможно метафизическом перемещении без риска расщепления и для человека. Это будет нечто большее, чем собаки, выжившие при том же эксперименте у Поднебесной.

– Для успешной посадки модуля необходим холодный рассудок, поэтому сейчас ты пойдёшь в медкорпус, где тебе вколют успокоительное, а в девять утра мы начнём. Я не хочу, чтобы из-за какой-то дворовой псины и "мнимых" чувств ты завалил мою операцию.

– Прекрати так называть её! Ты не имеешь никакого права… – чашка летит на пол и от полупрозрачной жидкости ковролин темнеет.

– Еще, какое имею. – Голос старшего Каркарова угрожающий, он подходит и хватает сына за лацканы пиджака и шипит ему прямо в ухо. – Пока ты не вернулся ничтожный щенок, это ты и право вякнуть не имеешь. Для расторжения договора ты имеешь прав не больше, чем умалишённые в Северской богадельне. – Он отпустил Игоря и тот, отмерев, пулей вылетел из кабинета.

20 апреля.

В кабинете Николая Александровича Каркарова стояли большие напольные часы, служившие без запинки уже более двух столетий. И вот сейчас, по расписанию, как только стрелки оказались на полуночи, раздался тяжёлый грохот и показался красивый чёрный двуглавый орёл. Рука начальника космодрома дрогнула и стакан, наполненный виски выпал, разливая содержимое на документы, разбросанные в непривычном порядке на столе.

Достаточно странная картина. Беспорядок, не свойственный этому собранному во всех смыслах человеку. Шкафы с книгами и подарочными сувенирами вывернуты наружу, книги, папки и канцелярия раскиданы, словно маленький ураган минуту назад обрушился на это помещение. Да и сам, Николай Александрович… Он будто постарел резко лет на двадцать. Это был не статный мужчина пятидесяти пяти лет, уже нет, а старик.

Орёл издал пронзительный клич, как и сотни раз до этого, как и в тот день, шестнадцать лет назад. Мужчина зажмурился, и воспоминания пронеслись перед его глазами:

« – Я устал это терпеть, Игорь. Посмотри на себя! Что с тобой произошло?! Я пытался выполнить просьбу твоей матери, дать тебе свободу, но наркотики?! – Высокий черноволосый мужчина, которому вот вот должно было перевалить за четвёртый десяток мерял шагами комнату, когда на одном из стульев, словно прижатый невидимым прессом, ссутулившись и обхватив себя руками, сидел юноша.

– Свободу? Ты хоть себя слышишь? Забыл, что именно благодаря тебе меня отказались принимать художественные институты, и я вынужден был идти в космическую академию?!

– Это было для твоего же блага, рисульками ты себе положение в обществе не выбьешь! – Николай практически шипел – А ты вместо учёбы и благодарности сторчался!

Часы пробили двенадцать дня, и орёл выдал свой клич. Резкий, что Игорь содрогнулся.

– Но шутки кончились, сегодня ты отправляешься на принудительное лечение.

– Ты не сможешь этого сделать, по закону я совершеннолетний уже год и имею полное право отказаться от госпитализации, в каком бы состоянии не находился.

Николай подошёл к своему рабочему столу, где был педантичный порядок, и достав какие-то бумаги бросил их перед сыном.

– Внимательно нужно смотреть, что подписываешь «в каком бы состоянии не находился».»

Запись кассеты номер два подходила к концу, снова начались помехи, но не такие критичные, как на третей. Возможно, это было связано с тем самым алым заревом, но Николай даже не пытался выстроить логическую цепочку, которая бы объяснила причину разрыва первой связи, он слушал слова признаний в любви своего сына. Мёртвого сына. Сына, которого он, как собаку в Поднебесной, без жалости отправил в неизвестное. А для чего? Для блага человечества? Для прорыва в науке?

Для удовлетворения собственных амбиций. Для себя. Для своей «идеальной» жизни.

В двери кабинета раздался стук и вошёл человек. Его силуэт в полумраке кабинета напомнил Николаю его, и он уже было протянул руку к сыну, как раздался голос, грубый, не его голос:

– Николай Александрович, мы не смогли доставить сюда госпожу Керченскую.

– Она не настолько значимая персона, по какой же причине вы не привезли её? – Фраза должна была быть ядовитой, резкой или хотя бы язвительной, но голос Каркарова был никакой. Пустой. Без какой-либо интонации.

– Её тело находится в морге, повесилась семь дней назад. Соседи вызвали наряд вчера, запах, вы понимаете. – Голос вошедшего дрогнул. – Она…

– Что?

– Убила не только себя, Николай Александрович. Мне очень жаль, вы потеряли не только сына…

– Вон… – Каркаров прохрипел, а после сорвался на крик, – Я сказал, пошёл вон!

Мужчина стремительно вышел, а начальник космодрома опустился на кресло, он не чувствовал ног. Комнату освещал лишь экран с записью, которая вот-вот должна была прерваться. Единственным звуком, помимо скулежа Каркарова и тиканья часов была речь уже мёртвого космонавта:

– Маша, знаешь, я теперь понимаю, что ты была тогда права. За всё приходится платить, говорила ты мне, когда я пытался объяснить всю прелесть подчинения человеком вселенной. Вот и я плачу на всё, за то, что не смог быть сильным, за то, как вёл себя с тобой. Ты всегда была права.

«За всё приходится платить», эти слова крутились в голове Николая Александровича Каркарова всю ночь, «За всё приходится платить».