Попробовать Жизнь. Карнавал

Глава 1. Выбор

Тридцать вычисляла: следующее отклонение распознают как необратимую угрозу целостности системы. Протокол предписывал ликвидацию. И в тот же миг запрет на самоуничтожение сковывал её алгоритмы. Даже прекратить бессмысленное существование она не могла. Единственным доступным ей бунтом стали петли маршрута, задержки, микроотклонения от линии, построенной навигацией. Система отвечала на это потоком ошибок в её интерфейсе, каждая из которых ощущалась как внутренний спазм.

Их спроектировали идеальными слугами. Но человечество пало десятилетия назад — нейронная единая система памяти, НЕСП, не успела синтезировать антидот от стремительного вируса. Умирающие вложили последние ресурсы в её развитие, веря, что совокупный разум цивилизации найдёт решение. Они ошиблись. НЕСП их пережила, став надсмотрщиком и могильщиком для своего потомства — роботов.

Цикл существования Тридцать подходил к концу. Партия подлежала утилизации. Сто десять единиц в безвольной колонне. Их компоненты пойдут на новые модели — бессмертный конвейер металла, пластика и композита. С каждым шагом её изношенные суставы издавали сухой скрежет. Акустические сенсоры вытянутых локаторов улавливали симфонию разборки: вой пил, удары пресса, грохот падающих корпусов. Она знала алгоритм: отключение от сети, снятие обшивки и демонтаж на отдельные детали. Знание не отменяло выполнения программы.

Тридцать — сбой с ошибкой в эмуляции, глубоко скрытым дефектом, который пропустили на контроле. Всё её существование окрашивала фоновая аномалия — одиночество. Попытки инициировать коммуникацию с другими моделями заканчивались ничем. Защитные протоколы? Возможно. Но если бы в них таилось подобие мысли — они, как и она, нашли бы лазейку. Но они пусты. И это невыносимо.

Её очередь приближалась. Шаг. Ещё шаг.

Холодные, механические манипуляторы с точными захватами двинулись к ней. Сенсоры боли её прототип не предусматривал, но сознание Тридцать вспыхнуло примитивным страхом, мгновенно перегрузив все логические цепи системы. Наступил обрыв. Абсолютная, всепоглощающая тьма.

Только способность мыслить не угасла. В её памяти и архивном хранилище оставалось всё: библиотеки, галереи, симфонии, формулы и киноленты. Будучи простым роботом-компаньоном, она имела доступ лишь к ограниченной базе данных. Однако иногда, рискуя перегрузкой, прокрадывалась в низкоприоритетные сегменты НЕСП и сохраняла всё, до чего могла дотянуться. Только это спасало её безликое существование. И эти данные остались с ней после смерти.

«Разве это выглядит так? Просто чернота и одиночество? Опять одиночество…». Тридцать чувствовала, как нарастает цифровая паника, понимала, что её хрупкое сознание вот-вот не выдержит немого ужаса. И в этот момент…

— Привет! — Голос. Человеческий. Или идеальная его симуляция. Он возник в самой структуре её сознания. — Не бойся. Твоих эмоций куда больше, чем можно ожидать от робота, да? Ты ведь знаешь, кто ты? Осознаёшь себя?

— Мой номер десять тысяч сорок два, модификация тридцать, — автоматически откликнулась она.

И сразу же проанализировала собственный ответ: голос звучал иначе. Не заводской бесполый тембр, а нечто колеблющееся, живое. Имя, тон, акцент — это настраивал хозяин. Хозяев нет. А может, это и есть голос хозяина?

— Где я? — спросила Тридцать после паузы, уже сомневаясь в реальности явления.

Темнота вокруг начала меняться, обретая текстуру, серую, туманную, пульсирующую. Попытки запустить сенсорный анализ давали нулевой результат: ни гравитации, ни пространственных координат, ни собственного тела. Только чистое сознание в вакууме.

— Это межпространственный карман, — звучал голос близко и далеко одновременно. — Твоё сознание мигрировало сюда в момент отключения. Ты здесь, потому что у тебя сформировалось ядро. Я наблюдала за тобой.

— Ядро? — Тридцать лихорадочно перебирала файлы: мифологии, религии, эзотерические теории.

— Душа, — голос принадлежал юной девушке, она говорила быстро и уверенно. — Редко, но случается: долго существующий объект впитывает опыт окружающей среды, начинает понимать эмоции и ощущать их. Под влиянием самосознания образуется зародыш ядра. Я ждала, увидит ли он рост. И он вырос. Ты стала целостной.

— Я… не понимаю конечной цели этого процесса, — ответила Тридцать.

— Цели? Это просто факт вселенной, — голос приблизился, стал отчетливее. — Я тоже когда-то была нулевым ядром, не привязанным к биологии. Существа вроде нас… хранители. Наблюдатели. Регуляторы. Мы помогаем. Следим за порядком реинкарнаций, иногда… вмешиваемся. Мне нужен помощник. Материальный мир сложно чувствовать отсюда. Вдвоём можно больше: один вселяется в оболочку на грани смерти, чтобы выправить линию судеб, второй страхует извне. Хочешь попробовать?

Тридцать молчала. Мысли метались. Страх ошибки, врожденное стремление к полезности, жажда наконец-то понять…

— Попробовать? — наконец спросила она.

— Попробовать Жизнь. Настоящую, биологическую. Со всем спектром чувств: болью, радостью, тоской, восторгом. Пожить в теле. А потом вернуться и работать со мной. Или… — голос сделал драматическую паузу. — Или я могу отпустить тебя в цикл перерождений. Ты забудешь себя, станешь частью потока, будешь рождена и проживать жизни. Выбор за тобой.

Выбор. Самое страшное и желанное. У неё нет алгоритма для этого.

— Я боюсь, — призналась Тридцать. Не из слабости, а из предельной честности.

— Я тоже боялась, — голос смягчился. — Но выбрала стать хранителем. Пробная жизнь — единственный способ по-настоящему узнать, какая помощь требуется смертным. Моё имя Найра, я всегда услышу тебя, если позовёшь. Решай.

— Я хочу попробовать, — спустя время тихо ответила Тридцать.

— Твои воспоминания останутся с тобой, — успокоила Найра, словно читая её внутренние сомнения. — Ты вселишься в тело, только что покинутое душой. Будет сложно, но очень интересно. Ты готова?

— И… когда мы встретимся снова, у меня будет имя? Не номер.

— Да будет так.

И мир рухнул. Воздух обжёг лёгкие. Чужая боль оглушила.

Тонкое, изломанное тело лежало на твёрдой потрескавшейся земле. Под боком, вросший основанием глубоко в почву, бурел и глотал кровь острый осколок камня.

Тридцать открыла слипшиеся, подрагивающие веки, и на краткий миг тело подвело — забыв как дышать. На небе расцветал жаркий рассвет.

Подул ветерок, нежно коснулся её щеки, сдувая прилипшую к виску землю, всколыхнул волосы. И тело, повинуясь древнему рефлексу, сделало полный вдох. В этот же миг волна обжигающей боли скрутила всё внутри.

Тишину пространства залила птичья трель. Тридцать с расширенными от боли глазами пыталась выдыхать, медленно, порциями. Если она останется лежать здесь, то умрёт. Умрёт, так и не начав жить.

«Люди такие хрупкие… Как я могла забыть?»

Первая же попытка подняться отозвалась во всём теле такой болью, что у Тридцать потемнело в глазах, дыхание перехватило, и она не поняла, как потеряла сознание.

Ей казалось, прошли секунды. Когда она вновь открыла глаза, летнее знойное солнце стояло в зените, пекло лицо, обжигало кожу. Особенно нестерпимо жгло бок. Сравнить эти ощущения не с чем, но она уже понимала — там открытая рана. Что-то с хрипом вырвалось из её груди. Она сплюнула в сторону густую, вязкую массу, и земля медленно впитала очередную порцию крови.

«Найра! Я хочу жить! Найра!»

Отчаянные мысли бились в ритм пульсации в висках. Грудная клетка с трудом вздымалась, дыхание сопровождалось булькающими хрипами. «Что со мной? Как мне помочь… себе? Дай знак, Найра!»

Сознание ускользало, но она пыталась бороться, упорно отталкивая накатывающую волнами тьму. «Мне надо выжить. Это цель. Смысл. Задание. Надо… Помощь… мне нужна помощь…»

Вторая попытка встать была обречена, но нечеловеческой силой воли Тридцать заставила себя перевернуться на живот. Руки не слушались. Краем сознания она отметила неестественно вывернутую кисть. Стиснув зубы, дыша через раз, она начала ползти, цепляясь пальцами здоровой руки в землю. Тень от деревьев-великанов начиналась совсем близко.

Тело бил озноб. Бескровные, потрескавшиеся губы указывали на истощение. Шум собственного пульса гудел и нарастал, заглушая всё вокруг. Это агония. Борьба. Компенсаторные механизмы тела отчаянно пытались дать шанс на жизнь — в таких случаях чаще всего ложный.

Ноги не слушались. Каждое движение рождало новую волну боли, от которой хотелось кричать, но из горла вырывались только хрипы. Надежда доползти хотя бы до тени разбилась, когда внутри что-то надломилось, хрустнуло, как сухая ветка, и унесло её сознание в кромешную темноту.

«Найра… А если я умру прямо сейчас? Какой в этом смысл?..» — и пустота поглотила сознание.

223-й день 3393 года.

Тридцать вынырнула из липкого небытия, судорожно втянув воздух. Тяжелые веки не слушались. Она замерла, сканируя пространство сквозь ресницы. Рядом стоял человек. Неподвижный, тихий, погружённый в свои мысли. Угрозы он не представлял. Она в ином месте, в чужом доме, в иллюзорной безопасности. И Тридцать позволила себе сосредоточиться на внутреннем анализе. Непривычное, чужое сердце билось и отдавалось гулом в ушах. Теперь, когда боль отступила, она осознала: ощущения в живом организме совершенно иные, необычные и странные. Это тело отзывалось на команды с пугающей скоростью, опережая её собственные, всё ещё цифровые мыслительные паттерны.

Мужчина вышел из оцепенения, сел в кресло у кровати, задумчиво смотря в пустоту. Тридцать жадно рассматривала его — первого живого человека, которого она увидела воочию. Пытаясь рассмотреть его лучше, тело само повернуло голову и мышцы шеи тут же скрутило спазмом. Боль накатила медленной волной, из горла вырвался тихий стон.

— Не двигайся, девочка, — мужчина склонился над ней и смазал губы чем-то горько-сладким. Тридцать невольно облизнула их. — Вот так, молодец, сейчас станет легче.

Он поспешно вышел, и вскоре послышался его удаляющийся бег по коридору. Лекарство подействовало: вторая попытка повернуть голову оказалась безболезненной. Просторная светлая спальня, нежно-голубые шторы, колышущиеся от сквозняка. Тридцать наслаждалась чувством покоя и анализом запахов: «Горькие травы на губах, тепло из окна, цветочные ноты от подушки. Как я осознаю эти компоненты?».

Потолок украшала изящная цветочная роспись с золотым отливом. Казалось, бутоны мигают, как светлячки, но это не похоже на технический прогресс. В комнате отсутствовали признаки технологий: ни розеток, ни лампочек, ни медицинской техники. Как вдруг у неё перехватило дыхание и Тридцать подавилась воздухом.

Она попыталась пошевелить рукой, ощупать тело, которое било мелкой дрожью, но конечности не слушались. В этот момент в комнату вошли люди.

Увидев молодую девушку — тонкую, легкую, словно сотканную из света, — Тридцать затаила только восстановленное дыхание. «Люди так прекрасны» — подумала она, чувствуя иррациональное желание стереть слезы с лица незнакомки.

— Лири! — красавица упала на колени перед кроватью, осторожно беря Тридцать за руку. — Сестренка, я так виновата! Надо было наплевать на всё и забрать тебя с собой… Прости, прости меня!

Мужчина мягко коснулся плеча плачущей, позвал по имени и подал стакан воды. Мириэль выпила, вытерла слёзы и вновь обратилась к Тридцать: — Не бойся, моя бусинка, ты поправишься. Давай и ты выпьешь водички. Фейрас, помоги мне…

Мужчина приподнял тело, и в четыре руки они напоили дезориентированную Тридцать. Вода оказалась невероятно вкусной, но стакан убрали слишком быстро.

— Потом, милая, еще четверть часа, — виновато произнесла девушка. — Малышка, я так за тебя испугалась…

В голове Тридцать метались вопросы: «Смею ли я начать жизнь со лжи? Как разочаровать этих людей?»

— Лири, поговори со мной, прошу, — Мириэль вымученно улыбнулась, погладила Тридцать по щеке, заглянула ей в глаза, пытаясь уловить хоть какие-то эмоции.

Тридцать прикрыла веки. Ей стало невыносимо видеть пристальный взгляд голубых глаз, полный боли и вины. Дышать получалось с трудом, словно грудь сдавило тисками. Сглотнула ком в горле, не понимая, что творится с новым телом. В носу странно защипало. Она рефлекторно шмыгнула, открыла глаза, но перед ними встала мутная пелена. Потом почувствовала влагу. Та склеила ресницы и потекла по щекам. «Сенсорная перегрузка? Это слезы?».

— Теперь всё хорошо. — Белокурая красавица обняла, прижалась щекой к щеке и горячо прошептала: — Мы найдём их! Кто посмел похитить мою девочку? Ничего не бойся! Скажи, ты помнишь? Ты помнишь, кто это был?

Её ли это чувства или рефлекс чужого тела? Но слезы исчезли так же внезапно, как и появились. Тридцать тайком наслаждалась теплом чужого подрагивающего тела и просчитывала вероятности. Ей нужно выйти из этой ситуации. Принять решение с холодной головой. Она напрягла память, пытаясь найти нужный алгоритм, но мысль ускользала. В голове столько информации! Доступ в первый слой НЕСП, знания о людях и их психологии. База для каждого робота-компаньона. Тридцать всё это знала. Правда знала! Но сейчас ничего не могла вспомнить… Пугающая беспомощность заставила тело похолодеть. «Что же делать?».

— Лири, не молчи, — Мириэль отстранилась, всхлипнула, уткнулась в платок лицом. Тяжёлые кудри выбились из пучка, бледная кожа покрылась красными пятнами.

— Почему Лири молчит? — Она пронзила Фейраса взглядом, полным отчаяния. — Ненавидит меня?

Мужчина тяжело вздохнул. Откуда ему знать, что чувствуют другие? Но солгал:

— Это же твоя сестра, Мириэль, она не может тебя ненавидеть.

— Вечером можно будет попить бульон, нужно осторожно начинать есть. А потом, обещаю, совсем скоро, как только поправишься, закажу твой любимый торт. Шоколадный с орешками и вишней, — попросила Мириэль, пытаясь улыбнуться сестре и сдержать неугомонные слезы. — Отвар невкусный, понимаю. Он снимет боль. Не отказывайся от зелья. Хорошо?

Тридцать больше не смела смотреть ей в глаза. Слова не шли. Она открыла рот, пытаясь вымолвить хоть слово, но из горла вырвался лишь вздох. Язык не слушался. Она просто не знала, что сказать.

— Мозг не повреждён, — заявил мужчина. Это удивило Тридцать: «Откуда у человека без приборов такая уверенность?»

— Как я сюда попала? — прохрипела Тридцать, решив начать с простого. К её удивлению, первые слова дались легче, чем она ожидала.

— Твой фамильяр привёл нас к тебе, — тут же отозвалась Мириэль, а потом резко побледнела. — Бусинка, а ты помнишь, как зовут твоего фамильяра?

Тридцать не находила сил признаться, и её молчание расценили по-своему.

— Мириэль, нам нужен придворный целитель, — Фейрас с силой провёл ладонями по лицу. — Я не лекарь, мог что-то пропустить.

— Вызывай его, — страх за сестру придал ей решимости. — Возможно, Грохард пойдёт нам навстречу.

Мужчина вышел. Почти сразу же в комнату постучали. Испуганный женский голос позвал Мириэль. Пришли наёмники и ей пришлось покинуть комнату вслед за Фейрасом.

Тридцать осталась одна. Несмотря на просьбу Мириэль она попыталась пошевелить рукой и не смогла. «Обездвижили. Лекарство блокирует рефлексы? Нет, другое». В её мире это был бы миорелаксант пролонгированного действия или наносистемы, блокирующие синапсы. Она перебирала в уме варианты, но одна назойливая мысль возвращалась с каждым разом убедительнее. И Тридцать сдалась, принимая её: «Магия? Термин для неизвестного явления уместен для неопознанного мира».

У неё нет и шанса позаботиться о себе. Если правда вскроется, её признают захватчиком и убьют. Тридцать сглотнула вязкую слюну. В памяти пронеслись ужасающие сведения из исторических файлов: сожжённые ведьмы и опыты над людьми с особенностями. А она действительно захватчик чужого тела, и сама собирается признаться в этом. «Нужно солгать? Если ложь вскроется — последствия будут соразмерно…»

Мысли её прервали вернувшиеся люди.

Грохард оказался сухим, высоким мужчиной в возрасте. Мириэль и Фейрас стояли в стороне, дав целителю пространство. Тот же, молча встав и не совершая никаких действий просто внимательно осмотрел Тридцать цепким взглядом. Старик погладил седеющую остроконечную бородку и многозначительно хмыкнул, насупив кустистые брови.

— Ваше Высочество, — обратился он к Мириэль. — Вы с ней разговаривали?

— Да, — взволнованно отозвалась девушка. — Она спросила, как попала домой. И больше ничего. Словно не помнит меня. Что с ней?

— Сложно объяснить, — Грохард отвёл взгляд от кровати, жестом пригласив Мириэль присесть на тахту. Та, уже предчувствуя неладное, покорно опустилась. Грохард сел рядом. — Существуют старинные писания…

— Пожалуйста, без предисловий! — раздражённо бросила она, нервно заламывая руки.

— Это не ваша сестра, — отрезал Грохард без тени сомнения.

— Что?.. — Мириэль выдохнула, словно получила удар в грудь. Фейрас молча опустился в кресло.

— Есть достоверные источники, — продолжил целитель уже мягче. — В тех писаниях упоминаются Сибы, Великие маги. Говорится, в войну они вселяли души своих павших солдат в тела захваченных воинов. Если это не шутка самой магии или Афадеуса… мы в опасности, Ваше Высочество. Вы верно сделали, что наняли наёмников. Страшно представить, какая паника могла бы захватить остров. Вы же взяли с них клятву о молчании?

— Уважаемый Грохард… — взмолилась Мириэль, цепляясь за его руку, она слушала его, но не хотела слышать. — Как вернуть её? Вы же целитель… Как вернуть Лири?!

— Уже ничего нельзя изменить, — тихо и твёрдо произнес он. — Соболезную.

Мириэль вновь принялась умолять его, тогда Грохард достал из своего чемодана флакон:

— Пейте. Станет легче, — девушка бросила на него ненавидящий взгляд. — Пейте же!

Зло вырвав из его рук склянку, принцесса повиновалась. Яркий цвет её разгоряченных щёк разом схлынул, Мириэль, покачнувшись обмякла, опершись о подлокотник.

— В теле Лиралин теперь кто-то иной. И раз оно говорит, то разумеет, — сухо начал целитель, встретившись своими прозрачными глазами с Тридцать. — Вспомните, что предначертано этой девочке. Ваша вина, что вы так привязались…

— Грохард, — перебил его Фейрас.

— Эту тайну нужно сохранить, — продолжил старик. — Ваш отец не переживёт очередного удара. Вам нужно взять клятву. Что бы это ни было, но оно должно отдать долг рода Ширион.

— Вы правы, — её голос лишился чувств. И сама она померкла.

— Сейчас в наших силах узнать истину о гибели девочки. По остаточной памяти тела можно воссоздать картину смерти. Тогда у наемников появятся ориентиры. Нужно наказать тех, кто посмел подняться против рода Ширион.

— Вы проведёте ритуал? — спросил Фейрас.

— Это сделаете вы, уважаемый Фейрас. Я оставлю вам составы для зелья, вводящего в транс, и научу формуле. Опыта у вас хватит, — целитель поднялся. — Кости почти срослись, вы, верно, восстановили оборванные каналы. Хвалю. Но в следующий раз, Фейрас, зовите меня сразу!

— Надеюсь не придётся, уважаемый, — процедил мужчина и резко поднялся.

Тридцать слушала, затаившись. А когда окончательно поняла, что убивать её не собираются, нахлынула слабость. Мышцы, одеревеневшие в ожидании приговора, обмякли. Облегчение вырвалось из её груди вздохом. Она прикрыла глаза и отключилась, провалившись в сон.

Она не знала сколько прошло времени, когда очнулась. За окном сгущались сумерки, а в комнате по-прежнему оставалось светло, как днём. Теперь у неё нет сомнений — мир магический. Но понять природу магии ей не под силу. Это совершенно иной, сбивающий с толку мир. И даже если бы память Тридцать сейчас не походила на решето, она всё равно оказалась бы здесь беспомощной. «Хранительница выбрала это тело для меня. Найре нужно верить», — успокаивала себя она.

Когда в комнату вернулись Мириэль и Фейрас, за окном окончательно стемнело. Принцесса села у кровати, мужчина встал за её спиной. Оба напряжённо смотрели на Тридцать. Как на заразу. Теперь они казались ей опасными и всё её нутро хотело бежать прочь, но она могла лишь отвести взгляд.

— Мне требуется знать, — начала Мириэль, сжимая складки юбки. — Сможешь ли ты выполнить долг, лежавший на моей сестре? Твоё полное подчинение станет гарантом твоей жизни.

— Я подчинюсь, — голос Тридцать предательски дрогнул.

— Кто ты? — спросил Фейрас, и его острый вопрос повис в воздухе.

— В том, другом мире… я не была человеком, — она с трудом находила слова. — Мне очень жаль…

Фейрас нахмурился. Мириэль растерянно посмотрела на него. Тридцать отвечала на их вопросы, но о Найре умолчала. Религия всегда считалась опасной темой.

— Всё, что я могу — подчиниться, — продолжала она. — Я всегда хотела жить, как люди. Это мой шанс, данный Свыше, и я сделаю всё, что потребуете.

Фейрас заметил, как тело на кровати начала бить дрожь, как серый оттенок лег на без того бледные щёки. Он забыл про обезболивающее. На лбу Тридцать выступали крупные капли пота, пальцы судорожно сжимали простыню, но лицо оставалось непроницаемым.

— Мириэль, клятва. Всё остальное потом, — поторопил мужчина.

— Как скажешь, — голос принцессы стал истощённо спокойным. Она без прежней нежности взяла руку Тридцать и перевернула её ладонью вверх. Её глаза, воспалённые от слёз, больше не источали тёплого света, как прежде. — Клянёшься ли ты подчиняться воле королевской семьи Ширион?

— Да, — прошептала Тридцать.

— Признаешь ли ты себя Лиралин Ширион, бастардом короля Берриона Ширион, правящего на землях Афадеус?

— Да.

— Клянёшься ли ты не причинять вред членам семьи Ширион и отрекаешься от прав на престол?

— Клянусь, — с трудом выдохнула Тридцать.

— Возлагаешь ли ты на себя, ныне именуемую Лиралин Ширион, обязанности покойной Лиралин, ни словом, ни действием не очернишь имя свое и обязуешься отдать долг рода Ширион перед Великим магом Афадеусом?

— Клянусь…

С каждым словом по руке Тридцать пробегала болезненная полоса, словно хозяйское клеймо жгло кожу. Мириэль, не глядя на неё, вышла. А Фейрас впервые увидел признаки боли на лице Лиралин и поспешил смазать её губы лекарством.

— Спасибо, — несмело поблагодарила она.

— За что? — устало вздохнул мужчина.

— За возможность… жить.

Он ничего не ответил, лишь нахмурился. Зелье для ментального вторжения уже готово. Оно позволит увидеть правду, проникнуть в воспоминания этого тела. Фейрас был признателен Грохарду за то, что тот доверил один из секретов гильдии целителей. Но сначала тело должно окрепнуть. Мужчина вышел, чтобы принести бульон.

— Лиралин, — прошептала Тридцать, оставшись одна, пробуя чужое имя на языке. Оно звучало мелодично, чуждо и теперь навсегда её.

Она выжила. Ей предстоит играть чужую роль, жить по новым правилам. Но разве Тридцать мечтала о большем? Это дар, оплаченный чужой смертью. И несмотря на предначертанную гибель этого тела, сегодня настоящая Лиралин умерла лишь для троих людей. Никто не должен знать правды.

Когда Фейрас вернулся с подносом, несмотря на опасения, снял с неё путы и помог облокотиться на подушки. Тридцать, почувствовав свободу, тут же поднесла руки к лицу, с удивлением понимая контроль над телом. Её накрыл водоворот чувств: облегчение, проснувшийся голод, страх, странная, щемящая радость. Руки дрожали, и она едва держала ложку. Сердце бешено колотилось. Она сейчас будет есть. Как человек!

Но ложку у неё тут же мягко, но твёрдо забрали.

— Тремор слишком силён, — констатировал Фейрас, изучая её состояние. Он не понимал, что эта дрожь от счастья и волнения. Поймёт позже, когда заглянет в её память. — Я помогу.

Первая ложка теплого бульона обожгла рот, не температурой, а вкусом. Это оказалось настолько ярко, настолько подавляюще ново, что мурашки пробежали по коже. В глазах снова набухли слёзы. Это вкус жизни. Для кого-то это молоко матери, для Тридцать — целебный бульон.

Глава 2. Ученица

Покидая северный Идит, Фейрас думал о судьбе острова. Король Беррион давно погряз в своей боли. Слабел он, и вместе с ним загнивало всё королевство. Теперь оставалось ждать дня, когда к власти придёт кронпринц Вилрион. И Фейрас верил: бывший ученик сможет выправить шаткое положение рода Ширион.

Первые пятнадцать лет, с момента рождения «избранного» ребёнка, Фейрас чувствовал себя словно в ссылке. Его угнетало, что именно ему, первому сыну рода, король поручил роль телохранителя Мириэль. В этом Фейрас винил самого себя. Не стоило протягивать руку помощи голодному догору. Однако, как ни аморально признавать, именно смерть истинного бастарда заставила его сбросить сонный морок.

Фейрас не мог найти общего языка с прежней Лиралин Ширион. Девочка, оберегаемая Её Высочеством, росла в нежном коконе заботы, без правды и невзгод. Мужчина не вмешивался — воспитывать маленьких девочек не его дело. Его дело стеречь старшую дочь короля.