Золото в снарядном ящике…

Комбриг, будто бы разведчик Иоганн Вайс в фильме «Щит и меч», в считанные секунды впитывал в себя перелистываемую со скоростью страница в секунду пояснительную записку, затем резюмировал: «Пороть вас некому, а мне некогда! Если бы было времени побольше, я бы вам показал, как надо не по шаблону, а с элементами военной хитрости… Эх, вы… Всё, я в штаб дивизии!» Мичман-секретчик лихорадочно засовывал всё в секретные портфель и тубус для карт, закрывал, топил в пластилине контрольную веревочку, плевал на латунную рельефную печать, размазывал на ней слюну и опечатывал ею плоды ночной работы для сопровождения комбрига в штаб дивизии.

В.М.Модестов

Примерно та же картина повторялась и у комдива, и, потом, в штабе флотилии в Полярном. Несмотря на то, что Решение «…никуда не годится!», оное, в конце концов, было утверждено всеми военачальниками и потом, как в «Двенадцати стульях» Ильфа и Петрова, «стремительным домкратом», в виде боевого распоряжения, упало на голову командира сторожевого корабля «Громкий» капитана 3 ранга Владимира Модестовича Модестова. Известие о том, что кораблю надо переться в Заднюю Лицу, да ещё и в дежурство по ПВО, породило на корабле всеобщее уныние.

Западная Лица! От неё вытягиваются лица! Что делать нам, надводникам, в царстве подводного флота? Старые, бывалые офицеры «Громкого» (24–26 годов от роду) делились своими воспоминаниями с лейтенантами: «Да там хрен с причала выйдешь! Пропускной режим жёстче, чем в Кремле! С голоду сдохнем! Опухнем! Да там, даже, если с причала выпустят, то до цивилизации не дойти, а каламбины (или кунги – так на Северах называют грузовики с кузовами для перевозки личного состава) только своих подводников берут! И то, там все как селёдки в бочку трамбуются! Эх, иттить твою переиттить…» Но мы ещё не знали, что нам было начертано идти не просто в «ужас!», а именно в самый «ужас-ужас!» – губу Нерпичью, где стояла таинственная и еще неведомая нам страшная и громадная «Акула» – тяжёлый крейсер ТК-208.

Дальше всё было буднично. Модестов доложил комбригу-10 своё Решение, которое, естественно, не очень отличалось от ранее принятого нечеловеческими усилиями флажков и «айвазовских». Комбриг с большой нежностью благословил Модестовича: «Командир! Если обгадишься – лично уестествлю!» После чего В.М.Модестов, чертыхаясь и вспоминая весь невероятный свой запас нецензурных слов и словосочетаний, отправился на «Громкий».

Привычно прослушав доклад старпома, встречавшего его на трапе, под перезвон колоколов громкого боя (три длинных звонка – Командир прибыл!!!), Модестов выдал: «Старпом, …………… мы……………., я……………… а если……………, то…………………., всем вам …..(маленькая полярная лиса), и Вам лично – туда же! Вольно!»

Старпом, получив столь исчерпывающие указания, спинным мозгом выдал команду дежурному по кораблю старшему лейтенанту Вове Родаку: «Учебная тревога! Корабль к бою и походу приготовить!» Опять морозный вечерний воздух рванули колокола громкого боя. Эльдробусы (ни за что не догадаетесь, но я выдам военную тайну – это означает л/с, то есть личный состав – Эль-Дробь-Эс), на ходу одеваясь в положенную форму одежды, «мухой» полетели по боевым постам в соответствии с мудрой замечательной книгой – «Книга корабельных расписаний большого противолодочного корабля 2-го ранга проекта 1135М». На самом деле, я не ошибаюсь – при спуске «Громкого» на воду на кораблестроительном заводе он числился БПК 2-го ранга, однако, в связи с неуклонным нашим разоружением, был потом переклассифицирован в «Сторожевой корабль 2-го ранга».

Модестович, зайдя в свою каюту – святая святых всего корабля(!) – закурил беломорину и принялся размышлять – как лично ему оценить незапланированный выход из Североморска с весьма сомнительной по срокам операцией по охране и обороне неведомого чуда – ТК-208? По здравому размышлению, Модестович решил, что всё не так уж плохо – прямо сейчас, с 1-го декабря, начинался новый учебный год (во всём Министерстве обороны). Это значит, что начнётся оргпериод, когда все будут 24 часа в сутки отрабатывать организацию службы на кораблях, проверять трусы и носки любимого личного состава, рисовать «Боевые листки» в кубрики, проводить строевые смотры, прохождения торжественным маршем, а также прохождения с пением строевых песен! И если вверенный ему корабль будет «висеть» даже третьим корпусом правым бортом уступом на причале № 8 славного города Североморска, то, всё равно, озверелые толпы проверяльщиков всех степеней и рангов из штабов и управлений разных уровней в любом случае накинутся на бедные корабли 10-ой бригады и будут мотать и рвать нервы командиров, старпомов, замполитов, что в конечном итоге вызовет лавину противоречивых указаний в низа, в боевые части, службы, батареи, группы, команды и отделения, из которых и складывается стройная система корабельной службы.

Модестов даже поёжился – так явственно ему представилась озверелая морда очередного старшего офицера Управления боевой подготовки Северного флота, морда сытая, довольная, заплывшая, с блокнотом и ручкой в руках, в немедленной готовности к фиксации всех обнаруженных замечаний и недоработок, с торчащими вампирскими клыками из-под верхней губы и тонкими струйками крови, стекающими от рта по подбородку, после прокусывания яремной вены очередного командира! Модестович передёрнул плечами, тайком перекрестился на портрет Главнокомандующего Военно-морским флотом Советского Союза Адмирала флота Советского Союза Сергея Георгиевича Горшкова и сплюнул три раза через левое плечо.

Слушая привычную суету готовившегося к бою и походу корабля, командир даже успокоился – хрен они, проверяльщики, до меня в Задней Лице доберутся!!! А те, кого даже и выделят, если вспомнят, что есть девственно-непроверенный корабль на Северном флоте во время ОРГПЕРИОДА(!) – в силу удалённости будут подводниками, в нашей корабельной организации несведущими, а также, в силу некоей подводной фронды, договорно способными. Подводники действительно всегда с некоторым изумлением смотрели на наши строевые и организационные экзерсисы, а если и им, в условиях прибытия проверяльщиков из Москвы, приходилось принимать участие в таких кровавых проверках, то это оставляло глубокую психологическую травму в их неокрепших и не привыкших к строевой практике мозгах. К тому же перед Модестовичем был ярчайший пример его старшего товарища – командира бпк «Вице-адмирал Кулаков» капитана 1-го ранга Леонтия Вакуловича Кулика, который прятался от всего мира на внешнем рейде Североморска. А Задняя Лица, по сравнению с даже внешним рейдом, но Североморска, – это вообще задворки и окраины! «Хрен они меня здесь достанут!» – ещё раз подумалось Модестову.

Придя к такому заключению, командир «Громкого» рассмеялся во весь голос, с пародийным старческим «хе-хе-хе..!» в конце, хлопнул в ладоши и радостно потёр их. Из гарсунки (камбуза кают-компании офицеров) предупредительно выглянул старший вестовой – вдруг Командиру чая хочется? – и, увидев весело мотающего головой и смеющегося Модестова, тут же исчез, чтобы через 10 секунд появиться перед Командиром с подносиком, на котором в личном командирском подстаканнике стоял тонкий хрустальный стакан с тёмно-коричневым свежезаваренным чаем с долькой лимона, с фарфоровой сахарницей, заполненной кусковым рафинадом. Модестов взял за ручку подстаканник, посмотрел сквозь стакан и чай на свет каютного светильника, отхлебнул и удовлетворённо развалился в кресле.

Старший лейтенант Лёшка Доронин, по прозвищу «Тлидцать тли» или «Каламелька», был командиром батареи универсального калибра (эта белиберда означает, что Лёшка командовал двумя стомиллиметровыми автоматическими артиллерийскими установками, кучей боезапаса к ним, а также немеряным количеством комендоров). Пушки эти были уже в те стародавние времена роботизированными, а поэтому могли стрелять стомиллиметровыми снарядами с бешеной скоростью – из каждого ствола вылетал 1 снаряд в секунду без какого бы то ни было участия личного состава. Так как в море сегодня им супостата топить, судя по всему, не предвиделось, то старпом назначил Каламельку вахтенным офицером, который и руководил, под присмотром старпома, приготовлением корабля к бою и походу. Лёха был замечательным офицером и товарищем, но при этом имел три недостатка:

1) его мореходность была в районе 1 балла, то есть даже при полном штиле, при прохождении острова Сальный в Кольском заливе, он начинал блевать;

2) немилосердно картавил, из-за чего команды, выдаваемые им во время артиллерийской стрельбы, вызывали дикий восторг и веселье всего экипажа (представьте себе: «Пеленг тлиста тлидцать гладусов, дистанция четылнадцать, алтустановки – Товсь! Левун!»), «Левун!» – это обозначало «Ревун!», так испокон века на флоте командовали комбаты, нажимая на педаль замыкания цепи стрельбы;

Примечания