Цилиндр ван Троффа

Моя ракета, мое прибытие и, наконец, я сам – все это не имело значения, осталось незамеченным. Автоматическая система обслуживания быстро и четко устранила неисправности, не анализируя причин… Я заблокировал люк ракеты, лифтом спустился на поверхность свежеуложенных плиток и медленно направился в сторону туманного холма на горизонте.

Всматриваясь в безбрежную черную пустыню, я пытался найти смысл увиденному. Как преступно последовательны были мы в реализации своих планов, мы, люди связанные с техникой, наукой, прогрессом… Все начинается гуманных с обоснований: все во имя человека, все для блага человека… А потом, при воплощении революционных идей, в запале реализации благородных целей мы поддаемся амбициям, не умеем вовремя установить границу для своих начинаний… И тут оказывается, что мы знаем о потребностях человечества лучше его самого… Мы пренебрегаем интересами и желаниями отдельных людей, подчиняя их надуманным интересам общества. Одновременно, почти насильно, мы формируем эти «интересы большинства», преобразуя их к нуждам самореализации выдающихся личностей… Мало кто может удержаться от воплощения своей совершенной, с личной точки зрения, идеи, скрывая от себя последствия, собственных начинаний, либо просто забывая о них.

Редким исключением, наверное единственным мне известным, был Ван Трофф… Несмотря на упреки в его адрес, которые вертятся на языке, я не могу отказать ему в одном – чувстве пропорции, умении спросить самого себя о смысле затеянного.

В этом я убедился еще до старта нашей экспедиции. Возможно убежденность в его ответственности за слова и поступки и перевесила чашу, я подчинился его внушению…

За несколько недель до отлета к Дзете, мне удалось навестить Ван Троффа в Институте, где он продолжал работать, хотя не преподавал уже много лет.

Я нашел его в небольшой комнатушке, которую он занимал, как профессор на пенсии, уступив свое место новому руководителю. Он сидел перед терминалом компьютерной системы. По экрану вились зеленые линии, переплетаясь в невероятную сетку сложных поверхностей, пересекающихся друг с другом и изменяющихся во времени. Он пронзил меня взглядом из-под нависших густых бровей, улыбнулся и показал на кресло. Следующий час мне пришлось терпеливо слушать. Не все, из того что он говорил, достигало сознания. Иногда я терял нить и никак не мог понять цель этой лекции.

– Случалось ли вам, молодой человек, сделать что-нибудь абсолютно ненужное? А мне вот пришлось. Сегодня, находясь у цели, я вижу это достаточно ясно. То, чему я посвятил половину жизни, мне, собственно, не нужно… А с другой стороны, нельзя сказать, что ничего не получилось… Он остановился и задумался, засмотревшись на зеленое изображение на экране, после чего выключил монитор и продолжил:

– Я известен как теоретик… А моим настоящим увлечением всегда был физический эксперимент. Как известно, с применением физических теорий случается всякое. Никогда не знаешь, что плохого или хорошего принесет придание им материальной технической формы… А потом говорят об ответственности ученых. В данной ситуации я, правда, не отказался от экспериментов, но… делал их сам, тайно, для личного пользования… Если можно назвать это пользованием…

Кажется, я был прав, не публикуя ни теоретических обоснований ни результатов эксперимента. Но это не означает, что мое открытие имеет разрушительные последствия. Оно просто бесполезно, хотя внешне, дает удивительные возможности… Может, если бы у меня была вторая жизнь, хотя бы еще пятьдесят лет, я довел бы дело до конца. Все чего я достиг – вероятно легкая половина открытия… Но времени у меня уже немного, а среди моих последователей я не вижу никого, кому можно доверить исследования и ту… игрушку, которую сделал. Это всего лишь игрушка… Помни, время не обманешь. У каждого из нас свое собственное предписанное ему время жизни, порог, которого не перейти. Можно, самое большее, отложить последний миг, но это не означает продолжения жизни. Гибернация, полеты с околосветовыми скоростями… Что это, как не перенос срока? Разве летя со скоростью света к Дзете, ты проживешь в гибернаторе хоть на день дольше, чем оставшись здесь? Естественно, не принимая во внимание других обстоятельств, влияющих на продолжительность твоей жизни, здесь или там… Пока путешествовать во времени можно только вперед, и только в рамках биологических способностей организма. Количество и продолжительность «остановок в пути» не влияет на дистанцию, которую проходит каждый из нас от рождения до смерти… Ван Трофф говорил тогда еще и о другом, о теории гравитации, о времяпространственных моделях, а я никак не мог понять, к чему он клонит. Потом мы спустились на лифте в подвал. «Мефи» вел меня по темным коридорам, мы спустились еще ниже, на следующий этаж подвалов, о существовании которого я даже не знал. Наконец на повороте глухого коридора Ван Трофф остановился, вставил ладонь в стенную щель, и через мгновение бетонный блок перед нами слегка повернулся, открыв тесную комнатушку, из которой в глубокий колодец спускалась металлическая винтовая лестница. Когда мы стали у ее вершины, профессор руками повернул бетонный блок и, освещая путь фонарем, начал спускаться вниз. Я пошел за ним… Колодец уходил на глубину больше десятка метров. Лестница заканчивалась в колоколообразной нише. Посреди стальной плиты пола был круглый люк с ручкой.

– Вот, это та бесполезная штука… – сказал Ван Трофф, поднимая люк.

От круглого входа вниз спускалась лестница, исчезающая в темноте. – Сними часы.

Я снял с руки свой электронный хронометр. Профессор взял его, достал из кармана клубок ниток и отмотал несколько метров. К одному концу нитки он привязал часы, а другой обмотал вокруг пальца.

– Смотри! – Он приложил свои часы к моим. Красные циферки на обоих часах менялись в одном ритме, показывая одинаковое до секунды время. Ван Трофф осторожно опустил в отверстие люка часы на нитке и закрыл люк.

– Подождем немного, – предложил он со своей дьявольской улыбкой.

Примерно через минуту, он открыл люк и вытащил мои часы.

– Ну, что скажешь? – спросил он укладывая мои часы рядом со своими.

Мой надежный хронометр астронавта опаздывал на минуту и несколько секунд…

После часа довольно тяжелого марша, плитки оказались скользкими как лед, я добрался до широкой двухполосной автострады, прямой линией прорезавшей черную плоскость. Шоссе было покрыто слоем белого асфальта и разделено на полосы движения черными линиями. Я постоял на краю дороги, но ни в одну ни в другую сторону никто не ехал. Пришлось пойти по краю асфальтового покрытия. Теперь идти было намного легче. Пейзаж не менялся, лишь выпуклость холма впереди становилась более явной. Через несколько километров я заметил низкие постройки тонувшие в зеленом кустарнике, появившиеся с двух сторон от дороги, на некотором расстоянии от нее. «Все-таки какая-то растительность осталась,» – подумал я и обрадовался этой мысли. Я сошел с шоссе и напрямик, через черное покрытие, направился в сторону светлого дома, частично спрятавшегося за живой изгородью.

Уже метров с двухсот стало видно, что кустарник – всего лишь чрезмерно разросшаяся трава, торчавшая над сетчатой оградой, перед которой заканчивалась черная поверхность. Я подошел к калитке, висевшей на проржавевших петлях, и открыл ее. Путаясь в стеблях и листьях я добрался до бетонной площадки перед домом. Вилла была совсем запущенной – окна забиты листами картона, крыша и стены повреждены. Похоже, ее давно покинули.

Внутри было темно, лишь через щели в окнах проникало немного света. Я зажег фонарик. В помещениях, куда я входил через выломанные или распахнутые двери, было пусто. Кое-где валялись обломки мебели из искусственных материалов, какие-то обломки, клочки пластиковой пленки. Все разорено и разграблено.

Я вернулся на автостраду. Стемнело. Силуэт города теперь выглядел как нагромождение бесформенных глыб и выделялся на фоне фиолетовых облаков, подсвеченных спрятавшимся за горизонт солнцем. Впереди светлая полоса дороги расходилась, два ответвления полого взбирались на высокую эстакаду, соединяясь с окружной трассой. Справа, еще на уровне грунта, от шоссе, по которому я прибыл, отходила подъездная дорога. Когда я свернул на нее, за моей спиной по автостраде промчалась большая машина, освещая несколько десятков метров дороги впереди себя. Странно, что я не видел ее огней раньше, хотя минуту назад оглядывался.

Ответвление шоссе вело к плотной зеленой массе среди которой виднелись постройки похожие на недавно встреченную виллу. Они тоже были запущенны и казались нежилыми. Дорога превратилась в улицу бегущую между заборами, через которые свешивалась буйная растительность. Вокруг было тихо. Темнота быстро сгущалась, фонари над улицей не светились. Придерживаясь середины дороги, я услышал хруст под ботинками. Фонарик высветил осколки стекла. Я посмотрел вверх, осветительная арматура надо мной была пуста.

Дальше фонари тоже были разбиты. Улица тонула в густеющем мраке. Я шел между стенами зелени, из-за которой поднимались силуэты домов. Ни в одном из окон не было ни проблеска света, будто предместье огромного города полностью вымерло.

Улица повернула направо. Из-за поворота показался участок, освещенный несколькими работающими лампами. Посреди улицы стояла машина с зажженными габаритами. Из верхней ее части выдвинулся длинный манипулятор, достающий до фонаря. Вскоре лампа засветилась, манипулятор слегка опустился, а машина направилась к следующему фонарю. Я сошел с дороги под ограду, наблюдая за машиной проезжающей мимо. Внутри никого не было – автоматика. Дальше я держался забора. Автомат остался в нескольких метрах сзади.

Впереди ровным строем сияли исправные фонари.

Вдруг, почти над моей головой раздался звон и хлопок лопнувшей лампы. Ближайший фонарь погас, вместе с дождем осколков об асфальт ударился тяжелый предмет. Я инстинктивно отпрыгнул под забор, прикрыв голову левой рукой. Правая рука мгновенно нащупала за поясом рукоятку парализатора. Однако, вокруг было тихо. Только следующий хлопок, с которым погас очередной фонарь прервал идеальную тишину. Потом снова и снова, впереди и сзади. Я даже заметил полет камня, брошенного из-за забора с другой стороны улицы. Он упал недалеко от меня, пролетев мимо одной из еще горевших ламп.

Это выглядело так, будто притаившиеся за забором вандалы ждали проезда ремонтной машины, чтобы в одну минуту уничтожить плоды ее деятельности.

Под заслоном темноты, я согнувшись перебежал на другую сторону улицы и осторожно приблизился к месту, откуда, как показалось, бросили камень. Я замер, задержав дыхание, и прислушался. Потом, держась рукой за забор, на цыпочках, стараясь не шуметь, продвинулся на два шага вперед. Ладонь, лежащая на ограде, нащупала достаточно большой разрез в пластиковой сетке. Колебался я не долго и вскоре был на другой стороне, осторожно и бесшумно раздвигая мягкие стебли травы, толстые, как хорошая кукуруза. Под их заслоном я двигался в сторону дома, крыша которого рисовалась над верхушками растений на фоне неба. Через поредевшие стебли я увидел темную стену с чернеющими на ней пятнами окон и двери. Вдруг, почти рядом, я скорее почувствовал, чем услышал, движение зарослей. Я замер. В двух метрах слева из чащи вынырнула сгорбленная фигурка и протиснувшись в узкий проем в бетоне, исчезла за темнотой двери. Уже привыкшими к темноте глазами я всматривался в темный прямоугольник, улавливая приглушенные обрывки разговора, доносящегося из дома. Через минуту из дверей одна за другой выскользнули три человеческих фигурки. Они на секунду задержались возле моего укрытия. Я заметил, что их одежда висит лохмотьями. Через плечо у каждого переброшены то ли тряпки, то ли мешки. Они говорили в полголоса. Я мог разобрать почти каждое слово, но понимал не все. Мне показалось, что они о чем-то спорят.

– Не гволи, – говорил один. – Был я там вчера, и ни фула.

– Ну и туфа. Искал фулово. Если б ты, дырба, не разгволил все тем фулам, хапнул бы до фула жрачки, – отвечал второй.

– Дырба. Мы идем или нет? – забеспокоился третий.

– А он трыфит.

– Ну и фул ему в туфу. Оставь его, дырба, и пошли.

– А с ним, дырба, всегда так… Идешь, фул?

– Сам ты фул. И доцент!

– Что-о-о?!

– Доцент, дырба!

Как видно, это было серьезным оскорблением. Потому как две тени стали бороться, а третий – их разнимать.

– Он у меня догволится! – огрызнулся оскорбленный.

– Заткнись, фул, и не гволи, а то дырбы услышат и вгволячат нам всем, – прикрикнул миротворец. – Загволились мы, все ушли и фул нам оставят.

Они гуськом двинулись через заросли, минуя меня в нескольких шагах. Направлялись они к дыре в ограде. Я немного подождал и пошел за ними. Не выходя из зарослей, я выглянул на улицу. Стемнело почти полностью, но под заборами появились еще несколько теней в лохмотьях, общающихся приглушенными голосами. Они вылазили через дыры в оградах, через калитки, затянутые переплетением стеблей. Волоча за собой сумки и мешки, все потянулись в сторону города. Я заколебался. Слишком я отличался от них внешностью. В моем костюме нельзя среди них появляться. Кто они? Отбросы, изганные из общества города, в покинутый дачный район? Преступники, отправляющиеся на ночное дело?

По моей стороне быстрым шагом приближался еще один, он торопился, опаздывал, тревожно и неуверенно оглядывался, словно без поддержки остальных ожидал внезапной опасности. Я измерил взглядом расстояние до тех, что прошли последними. Они были достаточно далеко, а тот как раз приближался к отверстию в заборе, за которым сидел я. Крикнуть он не успел, был слабым, худым и очень испуганным. Когда я укладывал его в зарослях, связанного куском веревки, с кляпом из лоскута от его же одежды, глаза его выражали смертельный испуг.

– Не бойся, – как можно мягче сказал я, стаскивая его лохмотья. – Они вернутся и тебя развяжут.

Он лежал смирно, как бы успокоившись. Одевая через голову его одежду, что-то вроде длинного пончо с капюшоном и прорезями для головы и рук, как попало сшитого из лоскутков когда-то цветной ткани, я присмотрелся к его лицу. С одинаковым успехом ему можно было дать и шестьдесят лет и сорок. Лицо помятое, с серой кожей, глубоко посаженные глаза, грязные руки, поломанные ногти. Нищий? Вор? Выяснять не было времени. Я перебросил через плечо пустой мешок, растрепал волосы и помахав лежащему рукой нырнул в темноту улицы. Кучка оборванцев была уже далеко, потому как не было слышно приглушенного шума их разговора. Я припустил трусцой вдоль забора. Через несколько минут я их догнал. Они шли осторожно, сбившись в плотную кучку, время от времени останавливаясь. Идущий впереди главарь или проводник давал знак, и они двигались дальше, либо замолкая и прячась в тени забора, либо смело прямо посреди улицы. Я не присоединялся к ним и шел в нескольких шагах сзади. Наконец, набравшись смелости, я, как и многие из них, спрятал голову и лицо под капюшон и поравнялся с двумя замыкавшими группу. Один из них, тот что ближе, краем глаза заметил меня, взглянул в мою сторону и пробурчал:

– Гуг?

– Гм, – ответил я.

– Смук есть? Давай! – потребовал он.

– Нету, – ответил я, так оно и было.

– Гволишь. Давай, дырба, фул старый! – настаивал он.

– Отгволись, дырба, фул тебе от моего смука, доцент, сейчас тебе такого пинка по туфе гволяну – фулом в землю встрянешь, – в полголоса на одном дыхании ответил я.

Он даже остановился. Я пошел быстрее и смешался с толпой оборванцев. Я и сам удивился, как быстро удалось освоить их несложный сленг. Видимо, путешествия к другим планетам вырабатывают в человеке умение молниеносно приспосабливаться к ситуации и местным условиям. Через час марша по темным улицам, на которых то здесь то там к нам присоединялись новые спутники, мы добрались до широкой артерии, освещенной несколькими фонарями, слишком высокими, чтобы повредить их камнями. Проводник жестом остановил нас, а сам осторожно вышел на светлое место. Скоро он дал знак и мы пошли придерживаясь тени домов тесно стоящих среди заросших газонов.

Я оглянулся. Мы были на краю большого поселка, заставленного одинаковыми глыбами зданий. Окна не светились, словно никто тут не жил. Мои товарищи рассеялись между домами и через минуту град камней бомбардировал все доступные фонари на улицах поселка. В воцарившейся тишине они разбежались, исчезая за дверями домов. Я отправился за двумя ближайшими, которые скрылись в темном вестибюле.

Они наощупь шарили возле стен, обмениваясь короткими замечаниями:

– Ни фула, все разгволили.

– Эти дырбы теперь лезут вечером, все гволят, и ночью фул что найдешь. Надо бы, дырба, с утра, после роботов…

– Приходи, фул дурной, если хочешь, чтоб вгволили. Убьют.

– Можно толпой.

– Их тоже много. А у некоторых маслы, бьют сразу по лбу…

Разговаривая они вышли наружу, а я остался и зажег фонарик. В стенных нишах стояли какие-то устройства. Они походили на раздатчики пищи, знакомые мне по Луне. Но все были поломаны, просто разбиты ударами тупого орудия…

Я прошел между домами, оставив толпу шарить по району, и дальше пошел сам. Скоро обнаружилась достаточно широкая освещенная улица, которая привела меня к небольшому зданию с остатками неоновой надписи. Сохранились лишь части некоторых букв. Внутри, за побитыми стеклами больших окон, было светло. На стенах висело несколько автоматов для напитков и пищи, а также пара видеофонов в плачевном состоянии, все методично разбито и поломано. Вниз из помещения спускался эскалатор, который заработал, когда я ступил на него. Я съехал вниз и оказался в длинном туннеле, насколько я понял, на станции подземки. С двух сторон от перрона тянулись барьеры из сетки, отделяющие перрон от широкого цилиндрического лотка, по которому, должно быть, передвигались поезда. Лотки исчезали в туннелях. По перрону медленно перемещался робот моющий пластиковое покрытие. Когда я оказался на его пути, он разминулся со мной на расстоянии двух метров и пополз дальше, продолжая свою работу. На стене висели четыре автомата с напитками, не поврежденные, с запасом пластиковых стаканчиков. Я подошел к одному из них, подставил стакан и нажал кнопку. Потекла струйка газированного напитка с кисло-сладким освежающим вкусом. Когда я пил, раздался звонок, и голос из мегафона сообщил: «Поезд к центру – двадцать три четырнадцать, Следующий – в двадцать три двадцать две». С нарастающим шумом из отверстия туннеля выползла длинная сигара без окон и остановилась на перроне. Барьер на краю перрона опустился, скрывшись под полом. Одновременно боковая поверхность сигарообразного вагона в нескольких местах распахнулась, открыв освещенный салон. Поезд стоял почти пол минуты, после чего барьер поднялся, двери закрылись, а сигара с шипением и шумом погрузилась в пасть туннеля. Через минуту мегафон объявил об очередном поезде, на этот раз в противоположном направлении. Все повторилось, никто не выходил, поезд тронулся и исчез в туннеле.

Одновременно с появлением на перронных часах цифр 23.22 прибыл очередной поезд к центру. Поколебавшись я переступил белую линию на краю перрона и стал напротив дверей вагона. Колебался я, как видно, слишком долго, потому что через минуту из мегафона раздался безразличный бесполый голос автомата: «Займите место в вагоне, или отойдите к центру перрона. Пожалуйста, не задерживайте отправление поезда!» Я вошел внутрь, двери закрылись и поезд тронулся. Внутри было чисто и светло. Я уселся на удобный диван, покрытый имитацией кожи, и огляделся. Голос объявлял названия очередных станций, некоторые из них были знакомы – не изменились со времени моего последнего появления здесь. Благодаря этому удалось сориентироваться. Надо выйти поближе к университету. Прежде всего, надо попасть туда. Это моя главная и единственная цель… Чем ближе к центру, тем меньше знакомых названий произносил автомат, я стал терять ориентировку. Когда голос произнес «Опора», я выскочил на перрон. Прежде чем я осмотрелся, барьер отрезал меня от вагона. Я шагнул назад и уперся в него спиной.

Противоположную сторону перрона, по самую белую полосу у подножия барьера занимала коричневая клубящаяся масса, словно лужа живой слизи, кипящая, переливающаяся, издающая писклявые звуки. Половину перрона заняло полчище крыс. Я мгновенно узнал их – обыкновенные рыжие городские крысы с противными голыми хвостами, взъерошенной шерстью, толстые и ленивые.

Их не интересовал поезд, которым я приехал, они всматривались в отверстие второго туннеля. Они толкались, лезли по спинам друг друга, в зубах и лапках тащили какие-то мелкие предметы, прозрачные мешочки из пленки, плотно набитые чем-то завернутым в тряпки. При этом они пищали и скулили, то здесь то там среди них возникали мелкие недоразумения и стычки.

Я стоял неподвижно, положив руку на ручку парализатора, регулятор которого переставил на широкий угол поражения. Некоторые крысы заметили или почуяли меня, они повернули ко мне головы. Постепенно и другие, видимо извещенные вожаками, стали поворачиваться в мою сторону. Из ковра рыжеватого меха на меня смотрели сотни неподвижных блестящих глазок. Задранные вверх голые хвосты извивались как черви. Однако они так и не тронулись ко мне. Лишь временами доносился громкий писк, словно враждебные выкрики. Через минуту, крутя хвостами и царапая коготками пластиковое покрытие пола, беспорядочно пищало уже все стадо. Заговорил мегафон, в ту же секунду писк как по команде смолк, хвосты замерли. Когда автомат произнес название станции, куда следовал подходящий поезд, толпа крыс подхватила свои пожитки и, не обращая никакого внимания на мою персону, сбилась у перрона. Только один огромный и толстый экземпляр протрусил несколько шагов ко мне, остановился и фыркнул, словно плюнул в мою сторону, после чего присоединился к остальным. Через опустившийся барьер и открытые двери крысы, давясь и толкаясь, хлынули в вагон, теряя в спешке свои узелки, кусаясь, пища и топча друг друга.

В мгновение ока перрон опустел. Однако поезд не трогался, мегафон дважды поторопил пассажиров… Я огляделся, какая-то опоздавшая крыса мчалась со стороны неработающего эскалатора, волоча сверток в цветной упаковке, чуть меньше ее самой.

Только потом я заметил на перроне еще одну крысу. Она стояла на задних лапах, заслоняя своим телом объектив камеры, следящей за краем перрона. Только когда опоздавшая крыса исчезла в вагоне, другая открыла датчик и медленно, словно дежурный по станции наблюдающий за порядком, пошла вдоль отправляющегося поезда.

Я поднялся вверх на эскалаторе и оказался на перроне второй линии, перпендикулярной той, по которой приехал. Отсюда, четырьмя эскалаторами я выбрался на поверхность, преодолев разницу в уровнях не менее ста метров. Итак, город странным образом вырос вверх! Я не понимал этого и мог только догадываться о причинах. При подъеме по эскалатору казалось, что я двигаюсь вдоль стен подземных засыпанных зданий с замурованными оконными проемами.

Наверху я вышел из станции на хорошо освещенную улицу. Группа ярко одетых людей, окружила фонарный столб. До них было несколько десятков метров, но до меня долетали взрывы громкого смеха, перекрываемые громкими выкриками. Я стал наблюдать за ними, спрятавшись в тени близлежащего здания. Это были торговые ряды, с двух сторон тянулись цветные застекленные витрины, над которыми мигала неоновая реклама. Посреди улицы ползали поливалки и уборщики, несколько автоматов протирало стекла витрин, за которыми громоздились разноцветные коробки. Кроме веселой группы, других прохожих на улице не было. Я достал бинокль чтобы рассмотреть людей под фонарем. Семеро совсем молодых парней в яркой почти одинаковой обтягивающей одежде, с гладкими без следов растительности лицами окружили столб, по которому с трудом карабкалась темная фигурка. Присмотревшись я различил человекоподобного робота, неумело взбирающегося по гладкой поверхности столба. Под аккомпанемент смеха и выкриков он пытался подняться вверх, но его металлические руки все время разжимались и он съезжал вниз. Молодые люди явно издевались над автоматом, вынуждая бессмысленными приказами делать то, что выходило за его возможностей.

Вдоль стены я приблизился к развлекающимся. Роботу как раз удалось взобраться почти на четыре метра от земли. Худой мальчишка с длинными темными волосами вышел из круга и, опершись рукой о столб, высоким детским голосом заставлял робота лезть дальше.

Руки робота не выдержали тяжести. Он рухнул вниз. Не успевший отскочить парень свалился, прижатый к тротуару массивным корпусом робота. Бессознательно, еще до того как раздался звук удара, я предостерегающе вскрикнул. Мальчишки первым делом подскочили к лежащему. Робот неуклюже поднялся и хромая отошел в сторону. Они окружили место происшествия, некоторое время стояли молча и неподвижно, потом медленно обернулись и заметили меня.

Они вдруг напряглись, лица их оживились, руки нырнули под рубашки. В одно мгновение в руках появились короткие отблескивающие металлом трубки или дубинки. Забыв о лежащем товарище, со странными улыбками на лицах они осторожно окружали меня. Я отступил на два метра, упершись спиной в стену дома.