Цилиндр ван Троффа

– Что ты имеешь ввиду? Вернуть? Возвратить?

– Возможно… Я же сказал – это вопрос еще многих лет работы…

Антигравитация… Теоретически достаточно, изменить знаки в уравнениях… Или еще и знак переменной времени?… Не знаю. Извини, не знаю… Пока только чувствую, но одной интуиции мало…

Он настоял на своем, все рассказал ей, а она не раздумывая ухватилась за эту возможность. Мы говорили об этом только однажды. Ее энтузиазм заглушил голос моего рассудка. Она сказала: «До свидания. Ты знаешь где меня найти. Даже если пройдет больше пятидесяти лет…» Таким было прощание. Когда я вошел в автокар, Йетта помахала мне рукой, а потом сложила ладони, склонила голову и улеглась на них щекой. Этим детским жестом она напомнила, что «идет спать»… Точно также она прощалась много раз, когда вечером, проводив ее домой, я стоял под окнами, чтобы перед уходом увидеться еще раз. Правда, через несколько дней мы встречались снова. Теперь расставание затянется, во всяком случае для меня, потому что она…

Я не знал, когда она воспользуется цилиндром. Сразу, через год, два… Она всегда была такой нетерпеливой… Когда я не встречался с ней неделю, занимаясь в центре подготовки, она ежедневно звонила с упреками или с ласками. Она не переносила моего отсутствия. Однако ни словом не вспоминала о скором отлете. А я, зная, что придется ее покинуть, тоже трусливо избегал этой темы. Возможно, сначала она верила, что ее чувства в состоянии остановить меня, что я откажусь от экспедиции? А может она с самого начала знала про изобретение Ван Троффа? Из раздумий меня вырвал звонок видеофона. На экране появилось лицо мужчины лет шестидесяти, с седыми волосами и гладко выбритым лицом.

– Привет, – улыбнулся он. – Все изменилось? Из какой ты экспедиции?

Командора Глимма?

– Добрый день, – ответил я. – Харвея. Я вернулся с Дзеты. Мы полетели в две тысячи сорок втором.

– Ого! Давненько… Мы думали, что… Что вы не вернетесь… А потом… Потом никто не занимался космосом. Своих забот хватало. Еще поболтаем. Теперь слушай. Я рядом, но не хочу шляться по улицам. Оружие есть?

– Парализатор.

– Замечательно. Осторожно выйди на улицу. Посмотри направо. Увидишь большое здание, внизу обувной магазин. Зайди в него. Внутри, за прилавками, увидишь дверь грузового лифта. Через пять минут я поднимусь. Если по дороге прицепятся, стреляй без предупреждения. Не давай зайти сзади. У тебя звезда, они не должны нападать. Гныпли боятся космаков.

– Хорошо. Сейчас подойду, господин доцент, – сказал я.

– Давай попроще! – засмеялся он. – Теперь это слово означает совсем не то, что в твоем двадцать первом веке.

Я вышел в коридор и лифтом спустился вниз. В холле, у выходных дверей, стояли два коротко стриженных парня.

– Гволите, фулы! – грозно приказал я. Они одновременно повернулись ко мне. Один знакомым движением потянулся за пазуху… Он не успел достать руку и свалился от слабого импульса парализатора. Второй отпрыгнул к двери и с громким криком ускакал. Я перешел улицу, провожаемый взглядами остальных, прятавшихся под стенами, и без помех добрался до обувного магазина. В открытой двери лифта стоял мой собеседник из видеофона.

– Входи, – сказал он, – и жестом пригласил внутрь.

Я присмотрелся к нему, через грудь переброшена какая-то пушка – наверное лазерный излучатель. Лифт вздрогнул и отправился вниз.

– Приходится следить, чтобы придурки не лезли на нижние уровни, – сказал он, когда мы выходили. – Они с удовольствием доберутся до всего этого, и не дадут нам покоя.

Он вел меня по извилистому коридору, одну за другой открывал узкие дверки. Потом мы опять спустились на лифте, по просторному туннелю добрались до большого плохо освещенного зала, заполненного работающими машинами. Дальше было еще несколько переходов, по лестнице мы спустились на пару этажей вниз, минуя площадки от которых расходились грязные и темные переходы в глубь подземного здания. Мой проводник пояснял, присвечивая фонарем.

– Мы во втором слое, в тридцати метрах над уровнем грунта. Ниже город твоего времени. Хотя и здесь и выше есть здания двадцатого и двадцать первого веков. Первый слой перерезал их пополам, а самые высокие на треть. Весь объем залит крезолитом, но лестничные клетки и шахты лифтов свободны, во всяком случае, некоторые из них. Благодаря этому остался доступ ко всем уровням до естественного грунта. Но не везде. Туда где перекрытие лежит выше домов первого уровня, так просто не спустишься. Старые улицы перегорожены литыми опорами свода и доступны только частично. Но там и ходить незачем. Фабрики расположены на третьем уровне, инженерные службы – на втором, на уровне грунта только канализация, метро в прорубленных туннелях и резервные подстанции, которые не используются. Он разговорился, описывая объекты, которые мы миновали. Видно, в этих мрачных закоулках он чувствовал себя как дома.

– Вот мы и пришли, – сообщил он. – Сам бы ты не нашел.

Мы стояли перед бетонным блоком, которым заканчивался туннель. Мой проводник дотронулся до стены. Где-то над нами захрипел динамик.

– Сколько будет семь ю восемь? – донесся сверху низкий голос.

«Доцент» смотрел на меня улыбаясь.

– Чтобы попасть в Хадес, надо иметь обол. Пятьдесят шесть! – бросил он, и стена разошлась открыв освещенное помещение. – Смотри, не споткнись! Посередине лежал белый человеческий скелет. Под стенами я заметил еще несколько. Стена за нами сомкнулась.

– Это те, кто справился с таблицей умножения. Добрались аж сюда, но их радость была недолгой, умерли от голода. Мы оставили их для примера…

– он дотронулся до следующей стены.

– Неопределенный интеграл от икс в минус третьей степени по де икс? – донеслось сверху.

– Через элементарные интегралы пока не прошел никто! Минус одна вторая икс в минус второй степени.

Следующая стена пропустила нас в помещение заполненное светом и буйной растительностью. Посередине, в круглом бассейне, бил фонтан. Излучатели, висящие высоко под потолком, давали ощущение солнечного света и тепла. Я остановился, онемев от удивления. Мой проводник наслаждался сюрпризом.

– Хорошо здесь, правда? Надо же как-то жить… Мы сделали для себя кусочек настоящего мира. Всего кусочек и не совсем настоящего. Пойдем, нам полагается обед.

Он проводил меня в роскошные апартаменты заполненные живыми растениями и удобными креслами. На полках вдоль стен стояли ряды книг и кассет с микрофильмами.

– Садись, – он указал на кресло, достал из шкафа бутылку и рюмки. – Здесь у нас библиотека. Теперь можем поговорить спокойно. Кажется, у тебя были вопросы?

– Сколь вас здесь живет? – спросил я рассматривая помещение.

– Шестеро.

– Шестеро? – повторил я, думая, что ослышался.

– Да, шестеро. Последние шестеро. Хотя, для большего количества не хватит комфорта. А он нам нужен. Последние шестеро относительно нормальных в этом городе…

«Это же я, я сам приговорил к жизни в этом ненормальном мире девушку, по-настоящему любившую меня. – Подумал я. – Нельзя было этого допускать! Она такая нежная, впечатлительная, выпестованная в моем воображении, подпитанном воспоминаниями о ее словах, ее образом. Теперь она влачит жизнь где-то в толпе омерзительных типов, населяющих город… Она, которую я любил тогда, и теперь…»

Любил ли я Йетту тогда, перед отлетом? Я часто задавал себе этот вопрос, но путешествие отодвигало все на задний план. Только в пути, на его половине, в системе Дзеты, когда меня вывели из анабиоза, вопрос вернулся, вместе с явным ответом… Возможно причиной стало удаленность во времени и пространстве всего, что я покинул, оставил так надолго… Йетта осталась единственной опорой для мыслей стремящихся к Земле. Все здесь должно было поменяться, она одна оставалось неизменной, такой же… Я непоколебимо в это верил, хотя и не знал, не отказалась ли она от своего плана. Для меня она была там – в цилиндре. Эта мысль, как неоспоримая аксиома, стала единственной опорой моей жизни. Только тогда я полюбил ее сознательно, это чувство стало необходимым. Фотография Йетты была со мной везде – в каюте корабля и кабине шлюпки, когда я отправлялся на одну из планет, она всегда лежала в одном из внутренних карманов скафандра, ее можно было достать в любой момент. Она была моей верой, смыслом существования… Так было почти до конца…

Выйдя из анабиоза в конце обратного пути, мы узнали, что двигатели, развив одну восьмую от планируемой скорости, отказались повиноваться. Обратный путь вместо двадцати лет длился больше сотни. Мы были потрясены. Тогда я впервые допустил в сознание мысль, что она меня может не ждать… Я поочередно проклинал двигатели «Гелиоса», Ван Троффа и себя…

Если бы улетая я попрощался с Йеттой, как и со всеми живущими, которых через пятьдесят лет мог уже и не встретить, теперь бы я возвращался, как и мои товарищи, смирившись с ситуацией… Только в такие минуты человек отдает себе отчет, какое значение могут иметь отдельные предложения или слова, когда-либо произнесенные. Я вспомнил Йетту:

«…даже если пройдет больше пятидесяти лет…» Я вцепился в эту фразу с новой верой, с новыми силами. Я делал допущения, представлял себе события… Вот Йетта в условленное время выходит из цилиндра и, убедившись, что «Гелиос» не вернулся, идет обратно, чтобы ждать дальше… Известие о нашей аварии не могло достичь Земли раньше, чем через несколько десятков лет, после старта с Дзеты… При скорости, которую развил корабль на обратном пути, должно было пройти достаточно много времени, прежде чем мы оказались в радиусе связи с Землей. Пилотирующий компьютер отправил сообщение, об этом мы знали из записи… Было ли оно принято? Подтверждение не пришло…

Теперь, когда я знаком с положением на Земле, можно объяснить отсутствие ответа… Все сомнения вернулись. Там, на Луне, и здесь, в земном городе… Единственный способ выяснить все до конца – найти цилиндр Ван Троффа… Найду ли я его? Будет ли там она? Была ли она там вообще? А может я жил иллюзиями?… Нет, она должна быть там… Для нее это только шестнадцать минут! Шестнадцать минут!! Или ей не хватило терпения… и отваги… А если ждет… Не могу же я бросить ее там навсегда…

– Тебе придется многое объяснить, лучше всего сразу. А что касается меня… Не мог бы ты показать дорогу… Я ищу Институт Гравитологии… Естественно тот, который был в первой половине двадцать первого века… – попросил я рассматривая гостеприимное помещение.

– Найдем. У нас есть карты всех периодов. Но добраться может быть трудно… Оставил там что-то?

– Вот именно. Надо поискать.

– Не знаю, найдешь ли. Перед заливкой внутренности зданий обычно очищали.

– Это в подвале, точнее ниже… в глубоком колодце.

– Возможно и доберешься, посмотрим. Спешить не стоит, двести лет ждало, подождет еще. Будь нашим гостем.

– А твои товарищи?

– Ушли погулять. У каждого свои интересы. К ужину вернутся, познакомитесь. Они тоже обрадуются. Последний космак появлялся в этом городе лет сорок назад.

– Что с ним стало?

– Уехал. В другой город, даже не знаю куда. Тоже искал чего-то. Все вы чего-то ищете, свои следы… Кажется, я вам завидую…

– Чему? Одиночеству? Потерянному времени?

– Жизни. Настоящей, с размахом…

Мы замолчали. Я смотрел на старого человека разливающего по рюмкам прозрачную жидкость. Возможно, он прав…

– Итак… – сказал он протягивая мне рюмку. – Судя по языку которым ты так архаично пользуешься, ты местный. Значит, по старому обычаю, за твое здоровье!

– Алкоголь? – спросил я понюхав содержимое рюмки. – Пережил все исторические катаклизмы…

– Пережил. Было трудно, но мы воскресили добрую традицию, – засмеялся он чокаясь.

Напиток был крепким, а я не пил… двести лет, если можно так сказать.

– Я не спрашиваю, как тебе нравится мир, который ты нашел, ответ ясен, – продолжил он, отставляя рюмку. – Не надо хвалить его даже из вежливости. Не наша вина, что он такой. Хотя, можно ли говорить о чьей-то вине?

– Зачем ты меня привел? – спросил я, когда хозяин принялся умело готовить какое-то праздничное блюдо. Для этого, кроме знакомых по магазинам упаковок с продуктами, он использовал свежие овощи и зелень.

– Прежде всего – люблю поболтать. Жизнь монотонна. Работы для нас нет, разве что кто-то, как мы, ищет ее сам. В городе, живут стадом: от хлева к выпасу и сну. Иногда еще пободаются, но без смысла и цели. Они получают все прямо под нос: синтетическая еда – однообразная, но вдосталь; одежда, жилье, какие-то развлечения, которых ты не поймешь… Город заботится о них и будет заботиться, пока останется хоть один потребитель. Даже дольше, пока все не расстроится, не развалится. Но прежде чем это случится, от нас не останется и следа. Автоматизация производства, унификация потребления, оптимизация генотипа… Из трех этих вещей, первые две, можно сказать, удались… Только скучно, черт побери… И так, как минимум сто лет. А мы, раз уж по глупости или недосмотру оказались здесь, должны как то украшать повседневность. Тебе салат с уксусом, маслом или сметаной?

– У тебя есть даже сметана? – Я искренне удивился.

– У нас хороший биохимик. Город производит разные вещи, составляет оптимальные белково-жиро-углеводородные композиции для общего потребления, обычно противные или безвкусные. К счастью, мы добрались до компонентов этих смесей, иногда удается сделать что-нибудь съедобное. А зелень выращиваем сами. Попробуешь, оценишь. Если понравится, надеюсь, поделишься информацией о вашем путешествии. Где вас носило столько времени? Насколько я помню, вы дожны были вернуться где-то в две тысячи сотом году…

– Двигатели, на обратном пути… А, собственно, какой теперь год? Две тысячи двести сороковой? Смешно, но с тех пор как мы сели на Луне я не поинтересовался. Даже не думал об этом.

– Сорок первый. В этих условиях я тоже путаюсь со временем, особенно после пары лет анабиоза. Хотя, последнее время мы не гибернируемся все сразу, сохраняется непрерывность календаря… Видел скелеты у входа? Когда все были в анабиозе, какие-то дотошные горожане добрались аж сюда. С арифметикой справились. Но с элементами матанализа, не совладали даже общими усилиями. Вся беда в том, что ложась в анабиоз мы забыли снять блокировку выхода с первой преграды. Обычно мы немножко задерживаем любопытных, чтобы попугать. А когда проснулись, было поздно… Входной тест мы запрограммировали на случай прихода кого-нибудь из космоса или с Луны, вдруг ему потребуется убежище. Мы гостеприимны для пришельцев, но аборигенов видеть не хотим. Это общество не для нас. Наши гибернаторы хорошо спрятаны, но на этой планете осторожность никогда не вредит. Тебе придется помнить об этом, если хочешь здесь жить…

– Я выжил на четырех планетах Дзеты…

– Сколько вас выжило?

– Вернулось девять из пятнадцати. Нас заманили на Луну, и там заперли.

– Сами не знают, кого бояться… Сбежал?

– Я хочу знать, что происходит.

– Очередная планета для исследования! – меланхолично улыбулся он. – Я тебе помогу, немного разбираюсь в истории и настоящем. Я здесь достаточно долго. Когда-нибудь придется сказать себе: хватит! Многократная гибернация вредит здоровью, особенно в пожилом возрасте. А в этом мире – чем дальше, тем хуже. Пора перестать, все равно конец неотвратим…

– У нас похожая проблема. Экспедиция наша никому не нужна. Научные материалы летают на «Гелиосе» вокруг Луны.

– Что вы нашли?

– Четыре планеты. Все разные. Десять лет работы. Четыре человека погибло, двое пропали без вести.

– Жизнь?…

– На одной. Развитая флора, хорошая кислородная атмосфера. Остальные суровые, опасные, даже враждебные. На одной – следы пребывания чужого разума, достаточно свежие.

– В системе Тау тоже нашли хорошую планету, может помнишь ту экспедицию? Они улетели раньше, вернулись после вашего отлета. Потом туда летали еще…

– А другие экспедиции?

– Некоторые вернулись. Две погибли. Насколько я знаю, больше условий для поселения не нашли.

– Все напрасно! – сказал я со злостью. – Все, что мы сделали, не стоило ни одной из жизней прекрасных отважных людей… Даже половины, лучшей половины жизни тех, кто вернулся.

– Как там было? – мой собеседник пытался выглядеть безразличным. Но я видел, что он умирает от любопытства.

– Каждая планета – отдельная история. Мы называли их именами начинающимися на первые буквы алфавита. Первая – Арион. Вторую назвали Белла… она не заслужила такого прекрасного имени, хоть и выглядела притягательно и мило. Там мы потеряли двоих, с тех пор про нее говорили – «Вторая». Третья – Клео. Там нашли следы пришельцев, но это было временное пристанище какой-то экспедиции. Они оставили большое строение под охраной коварных автоматов. Еще немного, и я бы остался там навсегда, вместе с двумя другими… А четвертая – Дария, подавала большие надежды. Мы построили там постоянную базу. Были даже проекты – оставить нескольких человек, но никто не остался. В момент отлета у нас и так не хватало шестерых.

– Что вы знаете о пришельцах?

– О них самих немного: высокий технологический уровень, размеры примерно человеческие. Никаких данных о внешнем виде и происхождении. Они, кажется, ждали гостей в своей постройке, потому как защитили ее достаточно подло. Войти туда было легко. Выйти – намного сложнее…

– Как к нам в бункер, – вставил он.

– Да… действительно. Цель наверное одна. Только их там не было.

– А может хорошо спрятались?

Я задумался. Тогда, на Клео, мы об этом не думали. Постройка пришельцев в наших глазах была только хитро сконструированной ловушкой. Возможно, она скрывала в себе больше тайн, чем мы, занятые спасением собственной шкуры, могли заметить.

Возможно, мы прикасались к пришельцам, не зная об этом, не умея различить их присутствие, а они в это время следили за нашими попытками решить тестовую задачку, оставаясь внимательными наблюдателями, оценивающими степень нашего умственного развития? Действительно ли нам удалось выйти победителями благодаря собственным умениям? Может мы вышли только по их благосклонному разрешению, когда они поняли, что мы не доросли до их уровня? Теперь поздно об этом думать… Моего хозяина звали Марк, во всяком случае, так он просил себя называть. Он был исключительно вежлив, хотя его поведение и чрезмерная болтливость временами утомляли. Я оправдывал его тем, что ему не часто приходится принимать гостей. При всем этом, у него было одно несомненное достоинство – он не задавал слишком много вопросов. Из огромного шкафа он добыл обещанные планы города и, с моей помощью, попытался установить положение интересующего меня объекта.

– Кажется, тебе повезло, космак, – улыбнулся он, поднимая глаза от плана. – Твое здание поднимается над первым уровнем. Ты попадешь туда со второго уровня, проход должен быть, потому что рядом расположен один из главных водяных коллекторов. Видишь, здесь… Это забор воды для промышленных целей прямо из реки…

– Река… существует?

– Река… – он улыбнулся. – Она проходит через несколько таких городов. Собственно, это сточный канал. Но она там, внизу. Еще пол часа он сопоставлял планы разных уровней, что-то сравнивал, записывал на клочке бумаги.

– Если хочешь, могу провести тебя на второй уровень. Дальше найдешь сам.

Я согласился. Его вежливость пришлась кстати. Я был благодарен, что его не интересует цель моих поисков.

Мы отправились в тот же день, после обеда, который Марк приготовил особо старательно и очень талантливо.

Нас вновь поглотили темные переходы, грязные лестничные клетки, угрюмые куски улиц, являющиеся из могильной тьмы под лучами наших фонарей. Мы спускались вниз, все ниже, минуя отрезки коридоров в монолите домов, заполненных серой твердой массой. Временами мы проходили прямоугольные дворики, ограниченные стенами домов и плитами, перегораживающими улицу с двух сторон. Несколько раз, чтобы выбраться из такого помещения, надо было подняться на пару этажей вверх, чтобы оказаться выше перекрытия на следующем уровне, а оттуда вновь спускаться вниз… Трехмерный лабиринт города заманивал нас в ловушки слепых коридоров, не давая добраться до своих нижних уровней.

– Вообще-то, сюда никто не ходит, – сказал Марк, остановившись перевести дух после очередного восхождения по выщербленной лестнице. – Они живут на поверхности, на предпоследнем уровне, где проходят главные коммуникационные артерии. Ниже – только крысы. Их очень много…

– Видел, – перебил его я. – Они научились пользоваться достижениями цивилизации…

– Они очень опасны. Это естественно, когда их много. Слишком умные.

Быстро размножаются и становятся агрессивными.

– Ты думаешь… они в конце концов станут основными жителями города?

– Ненадолго, но, несомненно, переживут нас. Потом постепенно все кончится, весь механизм начнет расстраиваться, а они не смогут справиться без синтетической пищи…

– Город гибнет, правда? – спросил я глядя на Марка в слабом свете, отраженном от серой стены перед нами.

– Если бы только это… Гибнет весь мир, и уже давно. Ты заметил, что город почти пуст…

– А эти, в предместьях?

– Эх, это слишком сложно, чтобы рассказать в двух словах. Поговорим в удобных креслах.

Он пошел вперед, рассматривая осыпающиеся стены домов, словно пытался расшифровать давно стертые надписи с названиями улиц.

– А нельзя что-нибудь сделать… помешать?… – тихо спросил я.

– Чему? Вымиранию человечества? Никто не станет их спасать. Не имеет смысла. Они вымирают планово. Просто не размножаются. Это очень гуманный способ ликвидации.

– Так молодых ведь много?

– Ты ничего не заметил? Ты был на Луне… Тебе не объяснили в чем дело?

– Они? Неохотно и невнятно упоминали о дегенерации… О сделанных ошибках…

– Поговорим позже. Сколько женщин ты видел в городе?

– Кажется… ни одной.

– Вот и ответ.

– Их нет?

– Во всяком случае, очень немного… и остается все меньше. Кирил объяснит подробно, он биолог, занимался генетикой. Похоже, мы пришли. Серо-голубое здание показалось знакомым. Да, это могло быть здесь. Перерезанное перекрытием верхнего уровня на высоте окон седьмого этажа, здание Института держало своей крышей следующее перекрытие. В лишенных стекол окнах серели груды застывшего крезолита.

– Неужели нет входа? – пробормотал Марк и двинулся вдоль стены. Я пошел за ним.

– А с другой стороны? – подсказал я.

– Посмотрим. Должно остаться хоть одно окно. Обычно так делали, чтобы добраться до фундамента здания через одно из наружных помещений. Мы обошли громаду здания, плотно заполненную монолитом.

– Ничего, – сказал Марк. Я почувствовал, как твердые плиты уходят из под ног. – Но есть еще один шанс. Следующий уровень опирается на крышу здания. Пойдем.

Он посветил вокруг, в поисках ближайшего строения. Институт стоял один посреди пустой площади, как огромный пилон, поддерживающий перекрытие в радиусе нескольких десятков метров. Марк отправился наугад в сторону какого-то темного здания.

– Порядок, – сказал он, проверяя что-то на своем плане. – Это наверное старый Вычислительный Центр. Кажется, здесь до сих пор работает часть компьютерной системы города.

Входная дверь здания была открыта. По узкой лестнице мы прошли шесть этажей вверх.

– Замечательно! – Марк показал на металлическую лестницу, подвешенную к люку. – Попробуй открыть.

Я взобрался по лестнице и упершись спиной приподнял крышку люка. Потянуло затхлым воздухом, сверху посыпались комья земли. Я поднял фонарик и посветил в открывшуюся щель. Выше находился прикрытый тяжелой решеткой колодец, похожий на канализационный сток. Я без труда отодвинул решетку и мы выбрались на верхний уровень.

– Туда! – Марк показал направление и мы пошли по сыпучему сухому грунту – бывшему газону. С обеих сторон тянулось заброшенное потрескавшееся полотно дороги, дальше – череда одинаковых высоких блоков, абсолютной чуждой мне архитектуры. Это был город, возникший намного позже моего отлета.

– Где-то здесь спуск, – сказал Марк, обыскивая участок земли метрах в пятидесяти от того места, где мы выбрались наверх. – Твой институт под нами… Черт побери, открыто…

Я склонился над черным прямоугольным отверстием в земле. По пологим стенам колодца наверх проскользнуло несколько крыс.

– Крысиная тропа. Надо быть внимательней, их может быть больше.

Приготовь парализатор, – он поправил на груди свой газовый лазер. – Чего им искать на втором уровне?

Мы осторожно спускались по крутой металлической лестнице. Да, это был институт. Я знал этот зал на последнем этаже. Раньше здесь, перед кабинетом директора, стояла огромная пальма. Теперь это было ограниченное грязными стенами пространство, с потолка свисала пыльная паутина. Из проемов выбитых дверей торчали комья крезолита. Я бежал вниз по широкой лестнице, на которой сохранилась светлая полоса от когда-то покрывавшего ее ковра. Марк с трудом поспевал за мной, пришлось идти медленнее.

– Иди сам. Я подожду здесь, – попросил он, опершись о перила, где-то на уровне шестого этажа. – Не хочу высоко подниматься на обратном пути.