Ничейный лес

Корректор Дарья Максимова

© Пётр Абажуров, 2024

ISBN 978-5-0062-6698-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Содержание

1. Дерево наоборот.

2. Ночь-Такси.

3. Рождество

4. Побег

5. Ничейный лес

6. Договор со снежной царицей.

7. Сны старые и сны молодые

8. Царь-кот

9. Сельские разговоры

10. Жук Евсейка

11. Как казаки Волгу вспять повернули.

12. В Дороге

13. Там Далеко-Близко

14. Чёртушкино несчастье.

15. Как большевики дракона победили.

16. Лесная свадьба.

17. Подвиг бессмертен.

18. Самая краткая история троллейбусов

19. В середине лета в городе N

20. Невероятное путешествие.

1. Дерево Наоборот

2. Ночь – Такси

Решила однажды Ночь, чтобы не терять времени даром, подработать ночным таксистом.

Она села за руль старой машины, брошенной кем-то на обочине дороги, и стала нарезать круги по пригородам и спальным районам большого города в поисках потерявшихся или подзагулявших людей, которым давно пора домой.

Вот, облокотившись на телефонную будку, стоит человек в помятой шляпе и запыленном плаще.

– Привет, человек, – в пригороде большого города крикнула Ночь. Куда держишь путь?

– Туда-то, – ответил он.

– Садись, мне тоже в ту сторону – сказала она, не решившись дать понять напрямую, что эта её услуга будет чего-то стоить.

Ночь отвезла ночного бродягу в помятой шляпе и пыльном плаще в на его родную улицу, где тот улёгся спать в свою холодную помятую пыльную постель.

– Почему спальные районы так по-дурацки называются? – думала она. Ведь в них не только спят, но и вообще – живут! Дети в них играют на площадках, ходят в школу… Родители готовят обед и проводят выходные, сидят перед телевизором, или на берегу реки, или на вершине холма… Они должны называться жилыми! Это же и есть жизнь, в отличие от того, что происходит в офисном центре – Cити!

– Да и почему пригороды называются пригородами? Ведь это же просто отдельные города, пусть и не такие большие, если сравнивать с мировыми столицами…

Но ночь решила отложить размышления на потом, потому что ей попался ещё один забулдыга. Он стоял под фонарём и разговаривал сам с собой, почесывая бороду, растущую клоками.

– Вас, должно быть, давно ждут родные?

– Должно быть, – с сомнением и грустью промолвил он в ответ…

– Тогда садитесь, я всё равно болтаюсь по окрестностям от нечего делать… Я вас подвезу.

– Не вопрос! – ответил припозднившийся гражданин так, будто сам совершал небольшое одолжение, и плюхнулся на заднее сиденье.

Беседа с пассажиром не задалась, и потому Ночь опять стала разговаривать сама с собой:

– Почему сейчас так много фонарей? И вообще, в сущности, чего этим людям не сидится в их квартирах? Помню, я была всевластной! Ночные разбойники под моим покровом могли спокойно обчистить кого-угодно и уйти незамеченными. Люди просто боялись выходить на улицу, когда я расправляла свои чёрные крылья над землёй! Потом, веке в 17-м, тогдашние правители повелели ставить ночью на окна горящие свечи, чтобы они хоть как-то освещали улицу и служили ориентиром для блуждающих во тьме. С тех пор я стала уступать свои позиции… А до той поры только молния могла вторгнуться в мои владения, но случалось это редко, поэтому я совершенно не переживала из-за этих эпизодов…

Но ночь отвлек от размышлений ещё один человек. Он танцевал на автобусной остановке, очевидно считая, что это приблизит момент, когда первый утренний автобус выйдет в рейс.

– Вам должно быть холодно.. Садитесь, сегодня все ночные такси бесплатные. Вы не знали? Странно. Это подарок от мэра по случаю его дня рождения.

– Как мило с его стороны… – сказал прохожий и запрыгнул в салон. – Мне за угол и направо двести метров, до пивного ларька.

– Печально, – расстроилась ночь, поняв что ей вновь не удастся ни с кем толком пообщаться.

– Как глупо, что люди предпочитают общественный транспорт прогулке даже тогда, когда им не надо далеко ехать! Ведь особенно хорошо гулять по ночам! – стала она опять рассуждать. – Ночь – это утроба, чрево мира! Так в старинные времена думал путник, продвигаясь наощупь по просёлочной дороге.. Да и совсем ещё недавно деревенский лекарь или школьный учитель, идущий домой с работы по сельской дороге, почтальон или отшельник, ощущали то же самое.

Так ночь и не могла решить для себя, нравятся ли ей ночные прохожие, или всё-таки она предпочла бы, чтобы в это время суток все сидели по домам, мирно спали и видели сны.

Да и дело с развозом у неё не пошло в гору. Так случилось, наверное, потому, что обычные люди, видя, что за рулем никого нет, шарахались от её старого Рено, как от привидения, а садились на пассажирские сидения лишь пьяницы и сумасшедшие, у которых по карманам лежали только медяки. Но и их Ночь стеснялась вытягивать из оборванцев, ведь с тех пор как человек пощекотал её огнями своих костров, а чуть позже светом прожекторов, она стала менее уверена в себе.

Так она ничего и не заработала, да и бросила эту затею. Она вспомнила, что делать ей ничего и не надо, так как, в сущности, она – ничто, просто отсутствие света. Вот она, без малейшей доли сожаления, ведь сожалеть ей, как она решила, в общем-то нечем, залезла в подпол большого деревянного дома, чтобы за день хорошенько там отоспаться, а к вечеру с новыми силами и окрепшей верой в свою исключительность и важность, начать новые поиски приключений…

3. Рождество

Семь веков римляне хотели завоевать лежащие к западу от Кадиса Счастливые острова. Но семь веков дул сильнейший ветер со стороны Океана, не позволявший триремам латинян с штурмовыми трапами «воронами» и боевыми башнями отойти от берега даже на расстояние одного прогона скота.

Тогда по истечении семи веков сенаторы собрались на Капитолийском холме, чтобы обсудить, как же заслужить милость Богов и переменить ветер. Вспомнили про свитки Кумской Сивиллы, содержащие пророчества о будущем Рима, которые не раз их выручали. Когда в 461 году до н. э. произошли землетрясения и появилась говорящая корова, а с неба стали падать куски мяса, которые поедали птицы, свитки истолковали произошедшее как знамение угрозы, исходящей от собравшихся вместе чужеземцев, которые могут напасть на Рим. Пришлые люди были незамедлительно окружены и умерщвлены легионерами. В 344 году до н.э. на республику обрушилось новое несчастье – дождь из камней. Сенат после совета с книгами назначил специального диктатора, который руководил всенародными молебствиями о даровании «чистого неба».

В 299 году до н. э. в Италии свирепствовала эпидемия чумы. Кроме того, в земле появились провалы, а удары молний поразили многих солдат. Тогда свитки посоветовали окропить почву вокруг Рима кровью пленных воинов. На беду, это был редкий год, когда Рим ни с кем не воевал, а все пленные предыдущих кампаний уже погибли в шахтах и на серебряных рудниках. Пришлось объявлять войну Пальмире и отправляться в поход за новыми «живыми мёртвыми». В 200 году до н.э. к книгам обратились, потому что южнее Капуи появился на свет поросёнок с человечьей головой, а на Сицилии двуполый младенец. Тогда пророчество посоветовало умилостивить богиню Юнону, для которой хор юных дев исполнил священные гимны. В 167 году до н.э. очаг одного из граждан стал сочиться кровью. Справиться с этой напастью помогли принесённые в жертву пятьдесят молодых коз и специальные очистительные обряды.

В 83 году до нашей эры, во время пожара на Капитолии, книги сгорели. Чтобы восстановить их, во все концы земли – к брахманам Индии и шаманам Эритреи, к друидам Британии и к магам Персии – были посланы Квиндецемвиры, толкователи, только которым и можно было, разумеется, с разрешения Сената рязъяснять пророчества, содержащиеся в свитках. В этих далеких странах они должны были среди массы заблуждений и суеверий разыскать и записать драгоценные крупицы чистого знания, которые вместе с торговцами и странниками дошли до них из Сивиллиных книг. Таким образом, после путешествий, длившихся более десяти лет, свитки были восстановлены и, во избежание повторения трагических событий, помещены в два позолоченных ларца в подземельях храма Аполлона на Палатине.

Вот и теперь децемвирам, специальным чиновникам по духовным делам, только которым и можно было, разумеется, после специального постановления Сената, прикасаться к этим священным текстам, было поручено отправиться на Палатин, который соединялся с Капитолийским холмом мостом и, вскрыв семь замков, не считая тех, которыми закрывались сами ларцы, достать священные пергаменты. Книги были доставлены в Сенат, где были зачитаны в присутствии Квиндецемвиров.

Квиндецемвиры растолковали туманные, полные расплывчатых образов и двусмысленных метафор стихи так: только тогда Западный ветер сменится Восточным, когда император возьмет в жены простолюдинку – плебейку. Указан был и точный момент перемены направления движения воздуха: ветер подует с Востока, как только Неба достигнет дым от жертвенного костра, в котором невеста, по древнему обычаю, сожжет своё девичье платье.

В это время римским императором был носивший титул «отца отечества» Октавиан Август, женатый уже в третий раз на ослепительной, умной и, как и подобает истинной дочери Ромула, жестокой Ливии Друзилле. Аристократы давно видели в ней опасность для республики, и, конечно, не в последнюю очередь для себя, ведь имея все качества, которыми она обладала, Ливия единственная могла влиять на волю всемогущего Августа, что никак не вписывалось в планы патрициев. И вот наконец-то у них появился повод избавиться от этой опасной соперницы, да какой! Сама великая пророчица из Кумы в стихах советовала первому властелину империи развестись со своей законной супругой и найти себе невесту из простонародья. Лучшего шанса боги могут и не предоставить… Да, Друзилла наверняка довольствуется должностью управляющей какой-нибудь провинции, нужно только убедить её в том, что в столице ей грозит опасность. Но вот Октавиан? Что если он не согласиться променять красавицу патрицианку на безродную замарашку?

Решение предложил сенатор Луциус Туллий: надо освободить от священных обязанностей одну из весталок, благо представительницы этой профессии продолжали пользоваться огромным уважением римлян, хоть патриции в силу своей малодетности всё меньше жаждали отдавать своих дочерей в услужение Весте на тридцать лет. Идею единогласно одобрили. С выбором невесты дело тоже не стало. Нобили без особенно ожесточенных споров сошлись на кандидатуре юной красавицы Аматы Кальпурнии.

Народу, правда, решено было ничего не объявлять во избежание кривотолков, и потому для непосвященных Октавиан так и остался женатым лишь трижды. Отъезд Друзиллы был устроен с соблюдением всех предосторожностей, после чего понтифики, высшие жрецы, в обязанности которых входило совершение бракосочетаний между представителями знати, приступили к подготовке свадебной церемонии. Свадьбу, вопреки традиции, решили не откладывать до лета, очень уж хотелось полководцам поскорее размяться в сражениях за новые земли, а замаскировать под Сатурналии, праздник в честь зимнего солнцестояния.

И вот уже невесту расчесывают наконечником копья, которым накануне был убит гладиатор, вот все приглашенные отправляются в храм Юноны, где по внутренностям свиньи, принесенной в жертву, гадают о будущности брака. Вот Октавиан и Кальпурния обмениваются кольцами и наконец в жертвенный костер бросают монашескую одежду бывшей весталки…

И когда в воздух поднялись клубы дыма, западный ветер наконец сменился восточным. Триремы набрали в паруса воздух и двинулись за земным счастьем, к Счастливым островам. А вечером того же дня, принесённая тем же восточным ветром, глубоко в тылу у римской армии, в самой далекой, глухой и бедной провинции, в пещере рождалась новая жизнь и новая Мечта. Рождался младенец Иисус.

4. Побег

Всем известна история Жана Вальжана – французского каторжника, бежавшего из заключения, покаявшегося в своих злодеяниях и вставшего на новый путь.

Но вот в России родился свой Жан Вальжан – с тем же характером, но со своей историей. Однажды он также, как и его более знаменитый прообраз, был заключен под стражу и провел несколько недель в обществе отпетых негодяев, к которым, впрочем, проникся искренней симпатией.

Чувство это не было взаимным. Сокамерники нарекли Жана снисходительным прозвищем Блаженный, в которое не вкладывали никакого положительного смысла. Считали они его просто дурачком, достойным разве что жалости. Возможно потому, что он предпочитал по-большей части лежать на полу, чтобы не дышать сигаретным дымом от девяти постоянно дымящих узников, и всё время норовил приглушить звук радиоприёмника, который работал круглые сутки. Но больше всего презирали сокамерники его за искренность. Человек не должен быть искренним. Человек должен быть хитрым, изворотливым, не должен показывать своё истинное лицо – только тогда он будет живучим, а значит, достойным уважения, считали матёрые сидельцы. А ещё невзлюбили они его за то, что в их разговоры о проститутках норовил он вплести свои истории о настоящей любви, в существование которой они не то чтобы не верили, но им было неприятно воспоминание о ней, их бессознательно изводило то, что когда-то они не поверили этому чувству, не дали ему стать своей внутренней сутью.

Камера, в которой оказался герой этого рассказа, ничем не отличалась от множества других, за тем лишь исключением, что в ней играли в одну необычную игру. Правила её были таковы: когда наступал обеденный час и приносили еду, одну посуду на всех, заключённые садились вокруг неё и черпали из лоханки пресное склизкое варево друг за другом только после того, как говорили, что ещё плохого и ужасного может сделать с человеком государство. Кто затруднялся с ответом, пропускал свою очередь и оставался голодным.

Уходя из заточения, Жан оставил свою дорогую одежду и часы бедолагам, взяв взамен чьи-то лохмотья. Но кто-то из бандитов, воспользовавшись его добротой и доверчивостью, выйдя из под ареста, совершил в его одежде тяжелое преступление. И вот Жан Вальжан вновь схвачен. Происходит быстрый суд, на котором свидетели его опознают. Также другой человек, которому Жан подал на улице милостыню, купил на эти деньги топор и убил им человека. В этом преступлении также обвинили Жана, потому что, как заключил судья, подсудимый обязан был поинтересоваться, куда этот нищий собирается потратить врученную ему сумму, а так как он этого не сделал, то вины за убийство на нём ровно столько же, сколько и на бродяге. Более того, суд совершенно справедливо заключил, что указанное убийство, таким образом, было совершено группой лиц, что, как всем известно, является отягчающим обстоятельством.

И вот Жан по совокупности двух тяжёлых преступлений попадает уже в настоящую тюрьму, в одиночную камеру на пожизненный срок. Не было там ни солнца, за движением которого можно было наблюдать через решетку, не было дерева в окне, не было глубоких и продолжительных разговоров с сокамерниками. Единственной радостью, положенной тюремным уставом, была получасовая прогулка в накрытом решеткой бетонном мешке, в который также не попадало ни одного лучика света.

Иногда, правда, доводилось пробыть вне камеры дольше – когда случался прорыв. Это была страшная фабрика неволи, где многое было механизировано. Кандалы, которыми заковывали новоприбывших, текли по трубам подобно воде. Но иногда эти трубы прорывало. И тогда ликвидировать течь и собирать рассыпавшиеся звенья невольничьих цепей в мрачные подвалы тюрьмы отправляли Жана Вальжана. В подвалах этих среди пыли и грязи гнили лохмотья человеческих тел, попавших в зубчатые колёса механизмов, двигавших этот поток. Шестерни эти располагались здесь же, и чинили их такие же бедолаги, как Жан. И вот в полутьме, практически на ощупь, среди человеческих ошмётков нужно было собрать всё то, что утекло из труб.

Сила государства, казалось, была беспощадной. Государство может схватить тебя и заточить в железобетонные стены с решетками. И ничто не способно их раздвинуть, распилить. Ничто из того, что есть внутри камеры.

Но где же выход? Неужели его нет? Безумие, уход в бездны памяти?

Желание Жана Вальжана покинуть острог, унылый и страшный, снова увидеть солнечный свет, подышать запахом леса, пройти полем к берегу реки и посмотреть на её медленное течение было так велико, что произошло чудо – в одно мгновение, когда страсть его была особенно сильна, его сознание выскочило из тела и вселилось в одного из надсмотрщиков, «продольных», как называли их заключенные.

В этом затхлом туловище двум людям было неуютно. Пришлось потеснить кандальщика, как теснили рабочие бывших дворян, вселяясь в их квартиры и оставляя бывшим домовладельцам только небольшую каморку возле уборной. Надзиратель возмущался, но, казалось, безропотно, без особой надежды. Что ему было нужно? Только регулярное питание и тёплая постель. Ничего кроме этого душа его не требовала. Большую часть времени она смиренно соглашалась с капризами нового гегемона и со временем совсем перестала выражать своё недовольство телодвижениями нового властителя, предоставляя Жану Вальжану полную свободу. По крайней мере, так он это видел.

Единственное, о чём жалел Жан, – это о своём теле, которое осталось в мрачном каземате, в полной власти тьмы, сырости и других служак. Освободить его не удалось, так как по печальному стечению обстоятельств коридорного, которому так не посчастливилось находиться рядом в момент «побега», в этот же день перевели в другой участок работы.

Но смирение кандальщика было обманчивым. Он лишь затаился, вынашивая свой коварный план избавления от столь навязчивого попутчика, как Жан.

Он знал слабое место Жана. Он заметил, что тот морщится и напрягается, когда из радиоприёмника начинает звучать музыка с карамельными текстами и навязчивыми ритмами. Бродя вместе с ним по улицам города, он наблюдал изнутри, как его новый хозяин сторонится шумных заведений и как его прямо передергивало, если звуки современной музыки неожиданно вырывались в пространство из телефона прохожего или стоящего на обочине дороги автомобиля.

И вот какова была задумка. Обездвижить Жана в помещении где грохочет радио, запереть так, чтобы у него не было возможности вырваться или выключить приёмник. Приготовления были тщательными. Жан терял контроль над собой только во сне, и тогда, подражая приступам лунатизма, бывший надзиратель готовил уже свой побег. Когда всё было устроено, в последнем приступе снохождения на руках были защелкнуты наручники, а в колонках зазвучали нестерпимые и настолько громкие песни, что никакой внутренней энергией невозможно было их заглушить.

Душа Жана Вальжана, после недолгого, но отчаянного сопротивления растворилоcь в этих звуках, как растворяется пятно на одежде благодаря стиральному порошку или отбеливателю… Ведь именно музыка не только составляет нашу суть, но и скрепляет наше сознание, придаёт ему особенную, неповторимую форму…

Жан Вальжан погиб окончательно, как и подобает Отверженному, ведь что бы отверженные ни делали, всё приводит их к печальному итогу. Но хотя бы эта закономерность должна внушать нам спасительную мысль о божественном замысле, который, как ни пытайся ему противиться, всегда претворяется в жизнь…

В чем же смысл этих несчастных судеб? Существует мнение, что вселенная создала людей для познания себя.

И, быть может, есть люди, которым предначертана незавидная, но почётная участь – познать всю бездну отчаяния, всю тяжесть скорби и невыносимую безрадостность бытия… Опуститься на самое дно, чтобы там и погибнуть без света надежды и тепла сочувствия…

Тело Жана давно умерло, и ему некуда было вернуться.. Исчезла и его мысль.. Но что происходит с человеком потом?

Быть может, именно тогда, когда окончательно сброшены оковы индивидуальной души, она, соединяясь с миром, и обретает наконец бесконечное счастье?

5. Ничейный лес

Впервые В. помнил себя в этом лесу ещё в детской коляске. Он казался ему бесконечным тёмным чревом огромного кита, которое поглотило его и бабушку. Их окружали чёрные сырые стволы деревьев и таинственные звуки чащобной жизни: взмахи крыльев совы и крики лисы, вздохи древесных крон и стон ветвей под порывами ветра, копошение и мягкие шаги зверей, и ещё множество всего непонятного… Наконец, вдалеке, среди темной шумливой колышущейся массы листьев, замелькали огни. «Это „красный дом“, – сказала бабушка. – Скоро мы выйдем на опушку».

Потом В. помнил одну из редких прогулок вместе с мамой, папой и сестрой. У родителей были два велосипеда «Салют», у сестры – «Школьник», а у него – маленький «Дружок» без тормозов, о существовании которых он даже не подозревал. Но тогда, в тот день, они так и не посмели отправиться вглубь чащи, ведь его мама всегда опасалась тех необъяснимых сил, которые таит в себе природа. Они катались по светлому понадлесью, заныривая в небольшие, покрытые старой сухой листвой овражки, которыми была изрыта дорога, и смеялись. Кажется, это был последний раз, когда мама и папа В. радовались чему-то вместе.

Но по-настоящему открыл Лес В. его дядя, сторож детского сада. Он жил в собственном замке, как это виделось мальчику, ведь в конце дня, когда всех детей разбирали родители, всё это просторное советское здание оказывалось в его полном распоряжении. Он мог спать на любой кровати, гулять по тёмным коридорам с факелом-фонарём в руке и даже устраивать «балы» – приглашать подростков, которые выпивали вечерами неподалеку и устраивать с ними светские беседы, ведь нет более ищущих натур, чем выпивающие вечерами подростки. Всё это он, конечно, не только мог делать, но и проделывал с завидной регулярностью, за что В. по праву считал его Графом. Дядя-Граф и показал ему Лес.

Сначала он говорил о травах. Объяснял разницу между багульником и вереском, тысячелистником и василистником… А потом, как бы между делом, показал на красные пятна на стволах и объяснил: «Это глаза».

– Зачем же они им? – спросил В. Но вопрос этот остался тогда без ответа. Следующие прогулки с Графом проходили так, будто этого разговора никогда и не происходило. Но однажды дядя продолжил:

– Раньше лес этот начинался отсюда и простирался до самого Белого моря.

– А что это за море, Белое?

– Белое оно от снега, а раньше, в старину, называли его Студёным…

– А как этот лес называется?

Дядя помолчал с минуту, будто припоминая название, хотя, скорее всего, он просто думал, стоит ли затевать этот разговор, достаточно ли созрел для него племянник, а потом произнес:

– Называется он Ничейным.

– А почему, почему же Ничейным?

– Ничейный он потому, что никто из людей через этот лес раньше пройти не мог, такой он густой да буреломный. Даже ягоды и грибы в нём не растут, такой он тёмный. Вот и прозвали его Ничейным ещё во времена далёкие… По всему выходило, что Ничейный он, да свой собственный… Ни один князь, ни один барин его к своим личным владениям не стали присоединять. Толку-то от него никакого, даже деревья здесь топору не поддаются… Начнешь рубить, так топор затупится и лес этот уже тебя самого погубить силится: так сердце начинает колотиться, что, кажется, того и гляди из груди выскочит… Вот поэтому и решили его так назвать… – ответил дядя на манер древних сказителей боянов, будто желая напустить немного таинственности.

– А как же люди узнали, что за лесом этим море Студёное? – спросил В.

– До моря добрались люди тогда по западному его краю, по молочной реке Онеге… Через саму чащу никак…

– И что же, совсем-совсем никто вглубь леса не заходил – спросил В.?

– Ну почему же никто. Если б совсем никто не заходил, тогда бы мы о лесе этом ничего не знали. Пройти через лес мог только человек с горящим сердцем.. Герой или богатырь, по-нашему, по монголо-татарски…