Незнакомец, который тебя знает

Глава 1. День рождения

Эмма проснулась без будильника — забыла поставить. Просто знала: сегодня другой день.

Тридцать четыре.

Лежала ещё несколько минут. За окном — машины, голоса, далёкий лай. Обычные звуки, которым нет дела до чьих-то дат.

Квартира встретила тишиной. На кухонном столе — кружка с трещиной на ручке, которую давно пора выбросить. Рядом — книга, открытая на одной и той же странице уже неделю.

Кофеварка булькала. Эмма стояла у столешницы и смотрела, как кофе заполняет стеклянный кофейник. Раньше Дэниел вставал первым. Приносил чашку к кровати, целовал в макушку: «С днём рождения». Пять лет подряд.

Теперь — две ложки сахара вместо одной.

Телефон на столе, экраном вверх. На заставке — фотография годичной давности: пикник в Центральном парке, Дэниел смеётся. Она смотрела на него так, что теперь хотелось стереть этот снимок.

Сообщение от матери:

«С днём рождения, дорогая! Целую, мама». От Сары: «С ДР! Макс всю ночь не спал. Встретимся на выходных?»

От Дэниела — ничего. Знала, что так и будет.

Обхватила кружку двумя руками. Кофе обжигал, но пила мелкими глотками, оттягивая начало дня, который ничем не заполнен.

Они встречались пять лет. Пять дней рождения, столько же лет общих планов. Теперь всё лежало в коробках в углу — его вещи, которые он так и не забрал. Выбросить не получалось. Смотреть тоже.

Эмма подошла к окну. Октябрьский воздух — прохладный, тянуло выхлопными газами и откуда-то сладковатыми духами. Город шёл своим ходом. Внизу женщина выгуливала ретривера: собака обнюхивала каждый столб, женщина улыбалась. Какая-то бездумная, спокойная улыбка — и от неё стало неуютно.

На дверце холодильника — фотографии на магнитах: она и Сара в колледже, родители на годовщине свадьбы, коллеги с корпоратива. Всё это было давно.

Ежедневник в кожаном переплёте лежал рядом с мобильным. Подарок Дэниела. В графе «Планы» стояло: «Работа». Зачеркнула. Написала «День рождения». Зачеркнула и это.

В университете ждали коробки. Личные архивы — письма, дневники, фотографии. Чужие жизни, которые нужно разобрать, описать, уложить в папки. Раньше каждый архив был задачей со смыслом: кто этот человек, что для него было важным, какую историю он пытался оставить. Последние месяцы — только механика. Сортировать. Описывать. Каталогизировать.

Написала Саре:

«Спасибо за поздравления. Как Макс?»

Ответ через несколько минут:

«Лучше. Зубы лезут. Что на вечер?»

«Ещё не решила»,

— набрала Эмма. Хотя знала: книга и бутылка вина.

Допила кофе. Поставила посуду в раковину.

Душ. Зеркало. Расчёска. Тёмно-синий свитер, джинсы, ботинки. Макияж — консилер, тушь. После расставания перестала краситься ярко. Не то чтобы решила — просто устала.

Сумка, ключи, телефон.

Подъезд пах сыростью и старой краской. Почтовые ящики висели у входа неровным рядом. Её — третий снизу, «Э. Холлоуэй», нацарапано от руки. Обычно внутри — счета и реклама китайского ресторана.

Сегодня среди бумаг лежал конверт. Кремовая бумага, плотная, с перламутровым отливом. Имя на лицевой стороне выведено от руки — каллиграфическим почерком, с нажимом.

Эмма достала его и почувствовала тяжесть качественной бумаги в пальцах.

«Мисс Эмма Холлоуэй» — старомодный почерк, с завитками и росчерком. Обратного адреса не было.

Бумага на ощупь — как хлопковый пергамент из архивных фондов. Внутри что-то шуршало.

Надорвала край.

Приглашение напечатано на такой же бумаге. Шрифт с засечками, классический, из тех, что использовали в дорогих изданиях начала прошлого века.

«Музей личной истории имеет честь пригласить мисс Эмму Холлоуэй на персональную экскурсию, посвящённую её собственной коллекции».

Дата — через неделю. Адрес: Уэрхаус-стрит, 47, Ред-Хук. Район складов на краю Бруклина, где она ни разу не была.

Внизу, мелким шрифтом: «Дресс-код: как в тот вечер».

Какой вечер? Перечитала. Ни дата, ни место, ни повод — ничего не всплывало.

Ещё ниже, почти незаметно: «С наилучшими пожеланиями в день рождения».

Горло сжалось.

Кто знал? Сара, родители во Флориде, Дэниел — но с ним не разговаривали с лета. Больше некому.

Эмма перевернула карточку. На обратной стороне — едва заметное тиснение, монограмма, которую не удавалось разобрать в тусклом свете подъезда.

Убрала конверт в сумку. Пальцы подрагивали.

На улице ветер забирался под свитер. Шла к остановке и думала о послании. Музей личной истории — она не слышала о таком. В Нью-Йорке сотни музеев, от Метрополитена до подвальных галерей. Этого — не было.

Можно было погуглить прямо сейчас. Не стала.

В автобусе села у окна. За стеклом — знакомые улицы, кафе, книжный магазин.

Университет показался через двадцать минут. Серые корпуса, студенты с рюкзаками. Эмма вышла и пошла к зданию архива.

Внутри пахло бумагой и пылью. Прошла между стеллажами к своему столу: стопка документов девятнадцатого века — письма, завещания, записи людей, от которых остались только имена. Обычно работа отвлекала. Сегодня буквы расплывались перед глазами.

— День рождения, а выглядишь так, будто не спала, — сказал Маркус, появившись рядом с чашкой чая. Ходил он всегда бесшумно.

Эмма вздрогнула.

— Почти не спала. Маркус, посмотри кое-что.

Достала конверт. При дневном свете бумага выглядела ещё непривычнее — матовая, с текстурой ручной работы. Маркус взял конверт, поднёс к настольной лампе.

— Настоящие чернила, — сказал он. — Не гелевая ручка. Хлопковый лист, сделан вручную. На заказ.

— А внутри?

Эмма показала приглашение. Маркус прочитал дважды, провёл пальцем по краю.

— Дорого, — сказал он медленно. — Не просто дорого. Печать не цифровая — настоящий пресс, возможно, типография старого образца. Такое стоит не меньше двухсот долларов за малый тираж.

Он взглянул на неё поверх очков.

— Кто мог бы?..

— Понятия не имею.

Маркус снова взял карточку, изучая обратную сторону на просвет.

— Водяной знак, — сказал он. — Видишь? Монограмма. Размытая, но она есть. Могу попробовать определить производителя — у меня контакты в нескольких специализированных типографиях. Но это займёт время.

Эмма помолчала, потом спросила:

— Это нормально — получить такое от незнакомого человека?

Маркус повертел конверт в пальцах.

— Нет. Здесь всё продумано — бумага, каллиграфия, пресс. Кто-то потратил время и деньги. И не подписался.

— И что это значит?

— Что это не порыв. Кто-то затеял игру. И правила пока знает только он.

Эмма забрала конверт. Спрятала во внутренний карман сумки.

— Может, я драматизирую, — сказала она.

— Может. — Маркус снял очки, протёр стекло. — Ты собираешься пойти?

Она не ответила. Сама ещё не понимала. Вернее — понимала, но говорить вслух не хотелось.

— Не знаю. Звучит безрассудно.

— Безрассудно. — Маркус встал. — Но если решишь — скажи. Я могу подъехать, подождать поблизости.

— Зачем?

— Потому что тот, кто тратит столько усилий на одно приглашение, планирует что-то необычное. И я не уверен, что хорошее.

Он ушёл. Эмма вернулась к документам, но работа не шла.

К вечеру так ничего и не решила. Собрала вещи, попрощалась с коллегами. На улице уже темнело. Воздух был холоднее, чем утром.

В автобусе достала смартфон. Начала писать Саре, стёрла. Начала снова. Как рассказать о том, чего сама не понимаешь?

В итоге написала:

«Нужно поговорить. Ты свободна вечером?»

Ответ пришёл сразу:

«Конечно. Что случилось?»

«Расскажу при встрече. Сложно объяснить в переписке».

За окном мелькали огни. Эмма прислонилась виском к стеклу.

Дома заварила чай. Город за окном темнел. Достала мобильный, набрала адрес из приглашения в поисковике. Уэрхаус-стрит, 47 — промышленная зона в Ред-Хук, бывшие склады. Никакого музея. Ни упоминаний, ни отзывов, ни фотографий. Просто здание.

Отложила телефон. Чай остыл.

Сара позвонила в семь.

— Ну? Что случилось? Ты написала «сложно объяснить» — я полдня думаю.

— Можешь заехать?

— Через двадцать минут.

Сара приехала через пятнадцать. В дверях — куртка нараспашку, волосы собраны наспех, за спиной — ни звука.

— Макс у Марка? — спросила Эмма.

— До девяти. Рассказывай.

Эмма положила конверт на столешницу между ними. Сара взяла, повертела, провела пальцем по имени на лицевой стороне.

— Красиво, — сказала она. — Это что?

— Открой.

Сара достала карточку. Читала медленно, шевеля губами. Потом подняла глаза.

— «Музей личной истории. Коллекция Эммы Холлоуэй». Это шутка?

— Нашла утром в почтовом ящике. В день рождения.

— И ты не знаешь, от кого?

— Нет. Маркус на работе посмотрел — говорит, ручной работы, печать типографская, старого образца. Кто-то вложил в это кучу денег.

Сара перевернула карточку, разглядывая тиснение.

— «Дресс-код: как в тот вечер», — прочитала она вслух. — Какой вечер?

— Понятия не имею. Не помню ничего подходящего.

Сара положила карточку и посмотрела на Эмму. Долго, без улыбки.

— Ты пойдёшь?

— Это было бы странно.

— Странно. — Сара откинулась на спинку стула. — Но когда ты в последний раз делала что-то, что нельзя объяснить здравым смыслом?

Эмма не ответила.

— Я серьёзно. Когда? После Дэниела ты ходишь по одному маршруту: работа, дом, доктор Лин, дом. Я не в упрёк. Но это приглашение — первое за долгое время, от чего у тебя загорелись глаза. Я же вижу.

— Загорелись — не то слово. Скорее испугалась.

— И всё равно ты не выбросила его.

Молчание. Снаружи зажглись фонари.

— Адрес в Ред-Хук, — сказала Эмма. — Промзона. Я загуглила — ничего, пустое место. Ни музея, ни галереи.

— Тем более странно.

— Тем более опасно.

Сара подалась вперёд.

— Хочешь — я поеду с тобой. Подожду в машине. Или пойду вместе.

— В приглашении одно имя.

— И что? Я буду стоять на улице. Десять минут не выходишь — звоню. Двадцать — вхожу.

Эмма взглянула на подругу. Сара не шутила. Лицо спокойное, собранное — так она выглядела, когда принимала решения.

— Ты правда думаешь, что стоит пойти?

— Я думаю, что ты уже решила. Иначе не показала бы мне конверт.

Эмма взяла карточку со столешницы. Буквы тускло блестели в свете настольной лампы.

— Через неделю, — сказала она тихо. — Пятнадцатое октября.

— Значит, есть время подготовиться.

Сара уехала в девять. Эмма закрыла дверь, прислонилась спиной. Приглашение лежало рядом с блокнотом. Квартира была тёмной и пустой.

Она не включила свет.

Включила лампу. Открыла блокнот, в котором вела списки. Написала: «Как в тот вечер — ???» Подчеркнула вопросительные знаки. Закрыла блокнот.

Подошла к шкафу. Тёмные вещи, практичные, одинаковые. В глубине — синее платье, которое не надевала с весны. Не помнила, в каком из вечеров его носила. Но других вариантов «не чёрного» не было.

Достала, повесила на спинку стула.

За окном пошёл дождь. Мелкий, едва слышный.

Эмма легла, не выключая лампу. Приглашение осталось рядом с блокнотом. До пятнадцатого октября — неделя.

Глава 2. Неделя ожидания

Эмме не спалось.

Лежала на спине, глядя в потолок. Тени от фонарей двигались по стене — медленные, бесшумные. Дождь за окном не прекращался. Мелкий, ровный, без пауз. По стеклу стекали капли, и уличные огни в них дрожали и расплывались.

На стуле — синее платье. На столе — приглашение. До пятнадцатого — неделя.

Перевернулась на бок, подтянула одеяло к подбородку. Квартира ночью казалась больше, чем днём. Углы уходили в темноту, и тишина была плотнее, чем всё остальное.

Музей личной истории. Коллекция Эммы Холлоуэй. Она произносила это про себя — и слова не становились понятнее. Кто-то собрал её вещи. Кто-то знал, когда у неё день рождения. Кто-то потратил деньги на бумагу, пресс, каллиграфию — и не подписался.

Маркус сказал: первый ход. Сара сказала: я подожду в машине. И то, и другое звучало разумно, но легче не становилось.

«Дресс-код: как в тот вечер». Она перебрала в памяти всё, что могло подходить. Выпускной в Колумбийском — синее платье, каблуки, Сара рядом. Вечеринка у Дэниела два года назад — чёрный свитер, джинсы. Корпоратив в библиотеке — серое, официальное, забытое на следующий день. Ни один из этих вечеров не казался «тем самым». Или, может, казался — но она не помнила, почему.

Платье на спинке стула висело неподвижно. Если это тот вечер — выпускной, — тогда кто-то был там. Видел её. Запомнил.

От этой мысли по спине прошёл холодок, хотя в квартире было тепло.

Поднялась. Встала у подоконника. Улица внизу блестела от дождя — мокрый асфальт, отражения огней, пустая скамейка у подъезда. Ни людей, ни машин. Бруклин в три часа ночи — всё выключено, горят только фонари.

Прижала ладонь к стеклу. Холодное. Она не убрала руку.

Можно было не идти. Выбросить конверт, забыть адрес, вернуться к документам девятнадцатого века и чужим письмам. Жизнь не изменилась бы. Утром — кофе, работа, вечером — та же пустая квартира. Всё знакомое, всё на месте.

Но конверт лежал рядом с лампой. Платье висело наготове. И где-то в Ред-Хук стояло здание, в котором незнакомец хранил вещи, принадлежавшие ей.

Вернулась в кровать. Легла на бок, лицом к стене. Дождь за стеклом шуршал ровно, монотонно — звук, к которому привыкаешь и перестаёшь слышать.

Она уже знала, что пойдёт. Поняла это, когда не выбросила конверт. Когда показала его Маркусу. Когда позвонила Саре. Когда достала платье. Осталось только самой себе в этом признаться.

Закрыла глаза. Дождь стих незаметно.

Утром проснулась от серого света в комнате. Дождь закончился. Приглашение лежало там, где она его оставила. Платье — на прежнем месте.

Шесть дней.

— Сара, тебе никогда не казалось, что мы будто по кругу ходим?

— В смысле?

Она не могла объяснить. Или могла, но слова выходили не те. Что каждый день похож на предыдущий. Подъём, завтрак, архив. Вечером — ужин, новости, книга. По выходным — музеи или друзья. Всё размеренно, предсказуемо, безопасно. И что иногда от этого не хватает воздуха.

— Просто иногда кажется, что я разучилась чему-то удивляться.

Сара помолчала.

— Удивляться чему?

— Да чему угодно. Людям. Миру.

Она взяла со стола приглашение. Та же кремовая бумага, каллиграфический почерк. Но сейчас, при дневном свете, оно выглядело почти обычно.

— Слушай, я тебе не рассказывала. Нашла кое-что в почтовом ящике на день рождения.

— Что нашла?

— Приглашение. На плотной кремовой бумаге, от руки. «Музей личной истории».

Эмма пересказала текст — про персональную экскурсию, про её собственную коллекцию, про дресс-код «как в тот вечер».

— Никогда о таком не слышала, — сказала Сара. — И ты хочешь пойти?

— Может быть.

— В Ред-Хук? Там не самый спокойный район.

— Я не маленькая девочка.

— Знаю. Просто… — Сара замялась. — Будь осторожна.

Сара редко так говорила. Обычно она подшучивала над страхами Эммы, а не подпитывала их. Но сейчас в голосе слышалась тревога.

— Думаешь, это опасно?

— Понятия не имею. Кто пишет приглашения от руки в наше время? И почему тебе?

Хороший вопрос. Почему ей? Что особенного в Эмме Холлоуэй, архивариусе из Колумбийского университета?

— Наверное, связано с работой. Может, кто-то хочет передать документы.

— Тогда зачем секретность?

Ответа не было. И именно это притягивало.

В трубке послышался плач. Макс проснулся.

— Мне пора, — сказала Сара. — Но мы не закончили. Давай встретимся на неделе.

— Давай. Я позвоню.

Но она знала: к концу недели будет уже в Ред-Хуке. Будет стоять перед дверью с адресом из приглашения.

Эмма положила телефон. Кухня опустела — хотя никто и не приходил. Сидела с остывшей чашкой, думая о том, что только что сказала. О расписании. О предсказуемости.

Не планировала это говорить. Вырвалось.

Несколько лет назад стабильность казалась спасением. После Дэниела, после его привычки всё контролировать, тихая, размеренная жизнь была облегчением. Никакого давления, никаких сцен. Только она и тишина.

Когда этого перестало хватать?

Эмма встала у подоконника. Люди спешили на работу, уткнувшись в смартфоны. Обычное утро. Но где-то в этом городе стоит здание, в котором кто-то назвал её имя. И через несколько дней она узнает, зачем.

Приглашение лежало рядом с чашкой. Эмма провела пальцем по буквам. Плотная кремовая бумага, каллиграфический почерк.

До пятнадцатого оставалось слишком много ожидания.

Кабинет доктора Лин — верхний этаж офисного здания в центре Манхэттена. Эмма всегда приходила сюда с ощущением, что здесь всё замедляется. Можно говорить о том, о чём не говоришь за этими стенами.

Она сидела в знакомом кресле. Рассказывала про приглашение и про сны — те, что повторялись всю неделю: музей, мужчина, витрины с чужими жизнями. Доктор Лин кивала, делала пометки в блокноте.

— Необычное место, — продолжала Эмма, поправляя рукав свитера. — Не могу понять, зачем кто-то создаёт такое. Музей чужого горя.

— Возможно, — терапевт подняла глаза от блокнота. — А что вы чувствуете в этих снах?

— Страх. — Эмма не стала врать. — И что-то вроде притяжения. Будто должна была туда попасть. Будто это место ждало меня.

Доктор Лин записала что-то. Ручка едва слышно скрипела по бумаге. За стеклом проплыл вертолёт, тень на секунду легла на кабинет.

— Расскажите про человека, который вам снится.

Эмма вдохнула глубже. Готовилась к этому с утра.

— Его зовут Адам. — Произнесла имя медленно. — Во сне он там работает. Гид или смотритель, не пойму.

Кончик ручки замер над блокнотом.

Эмма этого не заметила. Смотрела на город внизу.

— Адам водит меня по залам, рассказывает истории. Странный юмор — мрачный, но не злой. Говорит так, будто знает каждую из этих жизней до мелочей.

Доктор Лин медленно отложила блокнот. Движение было осторожным, аккуратным.

— Адам, — повторила она.

— Да. А наутро после первого такого сна в ящике лежало приглашение. На такой же бумаге. Будто кто-то подслушал мои сны.

Молчание длилось дольше обычного. Эмма повернулась к терапевту и увидела взгляд, которого раньше не замечала. Внимательный. Изучающий.

— Что-то не так?

Доктор Лин не ответила сразу. Поднялась, отошла к подоконнику, повернувшись спиной. Стояла напряжённо.

— Опишите его, — сказала, не оборачиваясь.

— Кого?

— Адама. Как он выглядит.

Неожиданная просьба. Эмма нахмурилась.

— Высокий. Худой. Тёмные волосы, немного растрёпанные. Глаза… карие, кажется. Или зелёные. Там было не очень светло.

— А трость?

Эмма замерла.

— Откуда вы знаете про трость?

Доктор Лин обернулась. На лице — тревога.

— Вы упомянули трость в начале. Когда рассказывали про мужчину из снов.

— Нет, — Эмма качнула головой. — Я говорила про мужчину с тростью на скамейке. Адам — другой. Тот, что снится.

Пауза затянулась. Тяжёлая, неудобная. Эмма почувствовала, как колотится пульс.

— Доктор Лин, что происходит?

Терапевт вернулась к столу, но не села. Стояла, положив ладони на спинку кресла.

— А где находился этот музей?

— В Ред-Хуке. На какой-то промышленной улице.

— Адрес помните?

— Частично. А зачем?

— Хочу понимать, куда вы собираетесь.

В голосе было что-то новое — беспокойство. Не любопытство. Тревога за неё.

— Расскажите ещё раз про приглашение, — попросила доктор Лин. — Слово в слово.

Эмма пересказала текст так подробно, как могла. Про персональную экскурсию, про её собственную коллекцию, про что-то, что касается лично её. Терапевт слушала, не перебивая, но лицо твердело с каждым словом.

— И вы планируете пойти?

— Пока не решила. Скорее да. А почему бы нет?

— Эмма, — доктор Лин наконец опустилась в кресло, но на самый краешек. — Вы уверены, что во сне он называл имя?

— Разумеется. Хотя…

Эмма осеклась. Попыталась восстановить сон. Мужчина стоял у витрины с детскими игрушками. Заговорил первым. Но называл ли имя?

— Не припоминаю, чтобы он называл имя. Но я была уверена, что его зовут Адам. Почему-то знала.

— Знали?

— Да. Будто кто-то подсказал. Или сама поняла.

Доктор Лин встала и отошла к дальней стене. Движения стали резкими.

— Эмма, вы помните нашу первую встречу? Полгода назад?

— Да, конечно.

— Помните, почему пришли ко мне?

Нелепый вопрос. Эмма почувствовала раздражение.

— Из-за расставания с Дэниелом. Мы говорили об этом десятки раз.

— С Дэниелом, — повторила терапевт, не оборачиваясь.

— Да. С бывшим. Мы были вместе пять лет, расстались три месяца назад. Вы в курсе.

Доктор Лин повернулась. Лицо — без выражения.

— Эмма, — тон стал осторожным. — А как вы думаете, почему ваши отношения закончились?

— Мы были разными. Он практичный, я — нет. Он хотел стабильности, я — чего-то другого. Банальная история.

— И он ушёл первым?

— Да. Сказал, что устал от моих… особенностей.

— Каких?

Эмма замолчала. Разговор уходил не туда. Она пришла рассказать про музей, а не перебирать старое.

— Доктор Лин, при чём тут бывший? Я хотела поговорить про приглашение.

— Про приглашение, — терапевт вернулась к столу и взяла блокнот. Перелистала несколько страниц. — Эмма, вы ведёте дневник?

— Иногда.

— Записывали эти сны?

— Нет. А зачем?

— Мне любопытно.

Доктор Лин закрыла блокнот. Помолчала.

— Боюсь, наше время подходит к концу.

— Но мы не закончили разговор про приглашение.

— Продолжим в следующий раз. А пока — пообещайте мне кое-что.

— Что?

— Если решите пойти на эту встречу, позвоните мне. До того, как пойдёте.

Эмма кивнула, хотя просьба казалась странной.

Собрала сумку и направилась к двери. У выхода обернулась.

— Доктор Лин, а вы случайно не знаете ничего про музей в Ред-Хуке?

Терапевт долго не отвечала.

— Нет. Про этот музей я ничего не знаю. — Помолчала. — Но мне не нравится, что вас туда тянет. Незнакомый адрес, незнакомый человек — и вы готовы ехать одна, ночью. Это тревожит. Как вашего врача — и просто так.

Впервые за полгода она говорила не как терапевт, а как человек, которому не всё равно.

Дверь закрылась с тихим щелчком. Эмма стояла в коридоре, пытаясь уложить в голове то, что только что произошло. Зачем доктор Лин задавала такие вопросы? И почему так встревожилась?

Кафе на Бродвее пахло корицей и сдобой. Эмма сидела у витрины, наблюдая, как Сара протискивается между столиками с двумя стаканами латте. Сара выглядела как обычно — собранные волосы, аккуратный макияж, уверенная улыбка. После развода она словно взяла себе за правило не показывать слабости — не ради окружающих, ради себя.

— Извини за опоздание, — Сара поставила стаканы на столик. — Клиент в последний момент решил переделать всю кампанию. Опять.

Эмма кивнула, обхватив стакан ладонями.

— Ты странно выглядишь, — Сара посмотрела на неё внимательно. — Что-то случилось?

Эмма открыла рот, потом закрыла. С чего начать? С музея? С терапевта, которая так странно реагировала на каждое слово о музее?

— Я решила поехать, — наконец произнесла она.

Сара нахмурилась.

— Куда? В Ред-Хук?

— Да. Завтра вечером.

— Одна? Мы же договорились, что я подожду в машине.

— Поэтому и говорю заранее. Поедешь? Подождёшь снаружи, как договаривались.

Сара поджала губы, но промолчала. Подождала.

— И что ты рассчитываешь там найти?

— Не знаю. В снах это музей — настоящий, небольшой, в старом складе. Витрины, экспонаты, приглушённый свет. Каждую ночь одно и то же.