Незнакомец, который тебя знает

— И что за коллекция?

— Чужие жизни. Во сне — личные вещи, фотографии, записки. Каждая витрина — один человек. Вернее, одна история.

Сара молчала, вертела стакан в руках.

— А твоя коллекция? В приглашении же было написано — «её собственная коллекция».

— До неё во сне не доходит. Там всегда мужчина. Гид или смотритель, не знаю. Водит меня по залам, рассказывает. А под конец говорит, что хочет показать что-то особенное.

— Подожди. Это всё во сне?

— Сон. А приглашение — наяву. И адрес настоящий.

— И ты пойдёшь?

— Наверное.

Сара откинулась на спинку стула, скрестила руки.

— Эмм, тебе не кажется это странным? Незнакомый адрес, пустой склад — и ты собираешься туда вечером, одна?

— Кажется. Но я хочу узнать, что там.

— А мужчина из снов — у него есть имя?

Эмма помедлила. Стакан в руках вдруг стал неудобным, она поставила его на стол.

— Адам.

Сара замерла.

— Что?

— Адам. Точнее, во сне я просто знаю, что его так зовут. Он не представляется.

Между ними на несколько секунд стало тихо — даже кофемашина за стойкой как будто замолчала.

— Эмма, — Сара заговорила медленно. — Ты знаешь имя человека, которого видишь только во сне?

— Знаю. Чужой, старше меня, с тростью. И всё равно знаю, как его зовут.

— Знаешь?

— Да.

— И тебя это не насторожило?

Эмма не ответила. Насторожило. Ещё как насторожило. Но притяжение оказалось сильнее.

Сара наклонилась вперёд, коснулась её руки.

— Ты рассказала доктору Лин?

— Сегодня утром. И она… тоже странно отреагировала. Попросила описать его. Спросила про трость. Потом попросила позвонить ей перед тем, как я пойду.

— Вот это меня пугает больше всего, — сказала Сара тихо. — Когда твой терапевт нервничает.

Эмма покачала головой. Дэниел — бывший — был предсказуем. Не выдумывал сложных схем, не строил загадок. Когда хотел что-то сказать — говорил прямо. Когда решил расстаться, сказал: «Это не работает». Без драм, без театра. Этот музей — не его стиль.

— Покажи.

Эмма достала карточку из кармана, положила между стаканами. Ту самую — кремовую, с каллиграфическим почерком.

— Это и есть приглашение?

— Да. Завтра вечером, как написано. Персональная экскурсия. Лично для меня.

Сара взяла карточку, перевернула. Провела пальцем по тиснению — так же, как в первый раз, у Эммы дома.

— Дорогая работа, — сказала она. — Бумага ручная. Кто-то очень старался.

— Да.

— И ни обратного адреса, ни подписи?

— Ничего. Только адрес музея. Уэрхаус-стрит, 47.

Сара задумалась, постукивая пальцем по краю блюдца. Этот жест Эмма помнила ещё с колледжа — Сара всегда так делала, когда решала задачу.

— Слушай, даже если это место настоящее, даже если там правда какой-то музей… Зачем тебе вообще туда?

— Не могу объяснить.

— Ты же понимаешь, как это выглядит? Незнакомый адрес, пустой склад. Одна. Вечером. Это ненормально, Эмм.

— Понимаю.

— Тогда зачем?

Эмма перевела взгляд за стекло. По тротуару шла пара — мужчина и женщина, рука в руке. О чём-то спорили, но не расцепляли пальцев.

— Потому что я не помню, — сказала она тихо.

— Что не помнишь?

— Почему мы расстались. Помню, что Дэниел сказал. Помню слова. Но не помню, что чувствовала. Что думала. Была ли согласна или просто… приняла.

Сара вздохнула.

— Эмм, иногда лучше не помнить.

— А иногда то, что мы называем забыванием, — просто трусость.

— И что ты собираешься делать? Правда поедешь?

Эмма взяла карточку, убрала в карман.

— Пока не решила.

— Забудь. Выброси эту карточку. Если с доктором Лин что-то не так — найди другого терапевта. Познакомься с кем-нибудь. Дэниел уже в прошлом.

— Легко сказать.

— Я говорю это, потому что волнуюсь. Ты застряла. С лета — ни шагу. Не можешь отпустить, но и вернуть не можешь.

Эмма кивнула. Сара была права. Но от понимания ничего не менялось.

Допили латте, поговорили о работе, о выходных — о вещах, от которых не больно. Но карточка в кармане напоминала о себе при каждом движении.

Прощаясь, Сара крепко обняла её.

— Обещай, что не поедешь одна.

— Обещаю, — соврала Эмма.

На улице стоял октябрьский вечер — холодный, тянуло дождём и прелой листвой. Эмма шла домой, но ноги несли мимо знакомых мест. Мимо книжного, где они с Дэниелом покупали подарки друг другу. Мимо ресторана, где праздновали её тридцатилетие.

Дома положила приглашение на кухонную столешницу, включила лампу. При ярком свете кремовая бумага выглядела ещё убедительнее.

Завтра суббота. Можно поехать, войти, увидеть.

Или не ехать и не думать.

Просидела на кухне до темноты, глядя на кремовый прямоугольник, и не двигалась с места.

Утром проснулась с ощущением, что во сне потеряла что-то важное. Приглашение лежало на столешнице — светлое на тёмном дереве.

Заварила чай и села за стол, который когда-то принадлежал Дэниелу. После его ухода переставила здесь всё, но стол остался — слишком тяжёлый, слишком удобный. Теперь служил полкой для книг и рабочим местом.

Достала тетрадь. Обычную, университетскую, для номеров архивных дел и дат поступления. Но сегодня написала наверху страницы: «Что я потеряла».

Перечень начался легко. Серьги с жемчугом — мамин подарок на восемнадцатилетие, пропали при переезде. Телефон, упавший в Гудзон два года назад на набережной. Кольцо с университетской символикой — где-то в архивных залах между папками и коробками.

Но чем дальше, тем труднее.

Дэниел.

Имя легло на бумагу раньше, чем она успела подумать. Столько лет вместе — это тоже потеря. Не смерть, не исчезновение. Что-то было, а потом перестало быть.

Мечты о детях.

Эмма остановилась. Они долго это обсуждали. Планировали. Он даже начал переделывать вторую спальню — покрасил стены в жёлтый, нейтральный. «Подождём, узнаем пол, тогда и определимся», говорил, водя кистью по стене. Теперь в той комнате стояли его коробки, которые он так и не забрал.

Уверенность в будущем.

Да, и это тоже. Когда-то она знала, где будет через пять лет. Замужем, с детьми, в доме с садом где-нибудь за городом. Дэниел составлял планы по пунктам, с датами и сроками. А она верила, потому что они звучали разумно.

Умение спать без снотворного.

Эмма посмотрела на баночку с таблетками на подоконнике. Доктор Лин говорила, что это временно, что тревога уйдёт. Прошло полгода, а сон по-прежнему не приходил сам.

Папа.

Слово легло на страницу тяжело. Отец умер четыре года назад от инфаркта. Быстро, почти мгновенно — так говорили врачи. Но потеря не была мгновенной. Она тянулась, проступала в неожиданных местах. В архивных документах его эпохи. В мужчинах его возраста в метро. В руке, которая тянулась к телефону — рассказать что-то важное.

Вера в то, что люди не лгут.

Написала и долго смотрела на эту строчку, не понимая, откуда она взялась. А потом вспомнила. Один коллекционер, с которым она работала на втором году. Как он рассказывал о документах, якобы принадлежавших известным людям. Как уверенно звучал его голос. И как потом экспертиза показала, что половина бумаг — подделки.

Не обман, не злой умысел — он сам верил в свои находки. Но Эмма восприняла это тяжелее, чем следовало, — будто обманули не только его, а всех.

Привычка доверять интуиции.

После той истории стала сомневаться во всём. Проверяла документы по три раза. Искала подвох в каждом новом поступлении. Даже когда экспертизы подтверждали подлинность, внутри оставалось ощущение, что что-то не так.

Интерес к собственной жизни.

Эмма остановилась, перечитала. Когда она успела это упустить? Когда дни стали одинаковыми — работа, дом, терапия, редкие встречи с Сарой?

Раньше мечтала. О путешествиях, о собственных исследованиях, о книге про архивное дело. Теперь дальше воскресенья не загадывала.

Веру в то, что жизнь имеет смысл.

Рука замерла. Эмма не была религиозна, но всегда считала, что у вещей есть причины. Что люди встречаются не случайно. Что потери и находки со временем складываются в рисунок, который видно только с расстояния.

Но сейчас жизнь казалась случайным набором событий. Папа умер ни за что, в расцвете лет. Дэниел ушёл не из-за ссоры, а просто потому, что «перерос отношения». А дальше — тишина, ровная и пустая, и непонятно, хорошо ли.

Маму.

Нет, мама жива. Живёт во Флориде с новым мужем, бывшим коллегой отца. Звонит раз в неделю, спрашивает о работе и личной жизни. Но прежняя мама — смеющаяся, шумная, готовая сорваться куда угодно — исчезла вместе с папой. Осталась осторожная женщина, боящаяся, что ещё одно горе её добьёт.

Перечень разрастался. С каждой строчкой внутри тяжелело. Друзья, отдалившиеся после расставания с Дэниелом. Хобби, переставшие радовать. Книги, которые больше не удавалось дочитать.

Способность плакать.

Да, и это тоже. Последний раз — на похоронах папы. С тех пор — ничего. Даже когда хотелось.

Надежду.

Эмма замерла над этим словом. На что? На новую любовь? На детей? На то, что жизнь снова станет нестрашной? Точно сказать не могла, но надежда точно была в списке.

За окном стемнело. Зажгла настольную лампу и продолжила. Записи заняли уже три страницы, и это было ещё не всё.

Свою версию себя.

Ту Эмму, которой она была в двадцать пять. Уверенную, громкую. Ту, что верила — впереди целая жизнь, и ни одного дня впустую.

Звонок мобильного прервал мысли. Сара.

— Привет, как ты? Не хочешь встретиться завтра? Можем посидеть в кафе на Верхнем Ист-Сайде.

Эмма посмотрела на тетрадь, потом на экран.

— Давай в другой раз. Я занята.

— Всё в порядке?

— Да. Просто думаю.

После звонка вернулась к записям. Но больше ничего не приходило. Перечитала написанное — и стало чуть легче. Как будто, назвав потери вслух, она перестала от них прятаться.

Карточки лежали на кухне. Встала, взяла тетрадь и подошла к ним. Может, самое время узнать, что можно найти взамен.

За сутки Эмма перечитала приглашение и карточку десятки раз, каждый раз надеясь заметить что-то новое. Подсказку. Объяснение. Хотя бы намёк на того, кто за этим стоит.

Сидела в кресле у подоконника с тетрадью на коленях, записывая всё, что приходило в голову. Бумага — дорогая, кремовая, ручной работы. Почерк — каллиграфический, с нажимом. Конверт — без обратного адреса, но с печатью почтового отделения в центре Манхэттена.

Всё это могло означать что угодно. Или ничего.

Мобильный зазвонил, когда за окном уже горели фонари.

Эмма вздрогнула. Звонки в такое время случались редко — Сара обычно писала, мама жила в другом часовом поясе. Номер на экране был незнакомый.

— Алло?

Тишина. Потом — приглушённый шум, будто ветер в трубке.

— Эмма Холлоуэй?

Голос показался знакомым, но она не могла понять откуда. Мужской, низкий, с лёгким акцентом.

— Да. Кто это?

— Это я прислал вам приглашение.

Что-то сжалось в груди. Тот самый голос — низкий, спокойный. Будто из снов.

— Откуда у вас мой номер?

— Звоню по поводу завтрашнего вечера. Хотел убедиться, что вы придёте.

Она сжала телефон крепче. Голос был спокойный, ровный — ни нажима, ни спешки. Но от этого спокойствия делалось не по себе.

— Я ещё не решила.

— Музей личной истории, — он произнёс это так, будто улыбался. — Зал «Будущее». Семь вечера. Адрес вы знаете.

Эмма шагнула к столешнице, где лежали карточки. Рука подрагивала.

— Вы так и не сказали, как вас зовут.

Пауза. Короткая, но заметная.

— Адам.

— Что?

— Меня зовут Адам.

Она слышала его дыхание в трубке. Ровное, спокойное — не как у человека, которому что-то от неё нужно. Скорее как у того, кто давно всё для себя решил.

— Зал «Будущее», — повторил он. — Там будет то, ради чего всё затевалось.

— Подождите. Я хочу понять…

— До встречи, Эмма.

Гудки.

Эмма стояла с телефоном у уха, слушая гудки. Потом медленно опустила руку.

Это был тот самый голос из снов? По телефону трудно быть уверенной. И это имя, которое всплывало в её снах раньше, чем он его произнёс.

Она опустилась в кресло, положила телефон на подлокотник. Пальцы подрагивали.

Зал «Будущее». Музей личной истории.

Что это значит?

Взяла тетрадь, записала всё, что запомнила из разговора. Слова. Голос. То, как он произнёс её имя — не торопясь, с расстановкой. Бывший Дэниел говорил «Эмма» быстро, скороговоркой, уже переходя к следующей фразе. Этот — медленно, будто пробуя на вкус.

Перечитала записи.

«Там будет то, ради чего всё затевалось».

Ради чего всё это? Сама не знала. Из любопытства? Из-за приглашения с её именем? Или из-за чего-то, что ещё не умела назвать?

Закрыла глаза, попыталась вспомнить последние месяцы с Дэниелом. Моменты, когда хотела что-то сказать — и не говорила. Спросить — и не спрашивала.

«Ты правда меня любишь или просто привык?»

«Почему ты никогда не говоришь о нашем будущем?»

«Что бы случилось, если бы мы поженились?»

Вопросы, которые казались слишком опасными. Которые могли разрушить хрупкое равновесие.

В итоге оно разрушилось само.

Эмма открыла глаза, посмотрела на карточки. Кремовые прямоугольники в полумраке комнаты.

Возможно, розыгрыш. Возможно, кто-то из знакомых Дэниела, о ком она не знает.

Взяла телефон, нашла номер. Попыталась перезвонить.

«Абонент временно недоступен».

Конечно.

Подошла к окну. Фонари горели. Люди спешили домой — к семьям, к обычным вечерам. К жизням без странных приглашений и звонков от незнакомцев.

Завтра, семь вечера.

Можно не идти. Выбросить карточки и продолжить: архив, Сара по выходным, терапия раз в неделю. Пустые вечера.

Но недосказанное останется. И она будет лежать ночами, думая о том, что могло быть за дверью зала «Будущее».

Эмма посмотрела на своё отражение в стекле. Бледное лицо, тёмные круги. Тридцать четыре года. И что она может о них сказать?

Вернулась к столешнице, взяла приглашение. Ред-Хук. Промышленный край Бруклина — склады, тусклый свет, музей, которого нет ни в одном поисковике.

Пожалуй, пора решаться.

Убрала карточки в сумку. Завтра решит. Поедет или нет.

Но стоя у подоконника в тихой квартире, уже знала ответ.

Глава 3. 15 октября. Вход в музей

Эмма проснулась от собственного крика.

Пульс частил. Простыни влажные от пота. В комнате темно, только зеленоватый свет будильника. Рядом — никого. Пустая, холодная половина кровати.

За стеной залаяла соседская собака и смолкла.

«Ничего. Просто сон», — сказала себе Эмма и села, обхватив колени руками.

Сидела так, пока дыхание не выровнялось.

Сон ещё держался в памяти. Длинный коридор с чёрными табличками на стенах. Её имя на одной из них. И голос — спокойный, знакомый, будто они уже встречались.

Дрожь не проходила. Это не был обычный кошмар — слишком ясно, слишком подробно. Не сон, а воспоминание о том, чего ещё не было.

Потянулась к тумбочке, нащупала стакан с водой. Выпила залпом. Холодная вода стекла по подбородку, капнула на футболку.

Встала, вышла на кухню.

Приглашение лежало в сумке. Достала, положила на столешницу. Даже в полутьме было видно тиснёную дату: 15 октября. Сегодня.

Включила лампу. Свет резанул глаза, но она заставила себя перечитать каждое слово.

Здание она проверяла — оно существовало. Но о музее поисковик не выдавал ничего.

Мобильный лежал рядом. Написала Саре: «Я еду сегодня. Вечером. Будь на связи».

Ответ пришёл через двадцать минут — Сара, видимо, не спала из-за Макса:

«Я же говорила — подожду в машине. Во сколько?»

«В шесть тридцать. У здания».

«Буду».

В спальне зазвонил будильник. Рабочий день.

Эмма убрала приглашение обратно в сумку. Рассказывать кому-то — Саре, маме — она не станет. Не потому что скрывает, а потому что не знает, как объяснить.

Позвонила в университет, сказала, что нездорова. Тревога сидела внутри, тугая и неподвижная — это не было враньём.

Квартира к утру выстыла. Спросить, что с ней, было некому — и Эмма впервые поймала себя на том, что почти жалеет об этом.

День тянулся. Пробовала читать, смотреть фильм, убираться. Ни одно занятие не удерживало.

Открыла шкаф. «Дресс-код: как в тот вечер». Синее платье висело на спинке стула, где она его оставила неделю назад. Если тот вечер — выпускной, значит, оно.

Достала туфли на каблуке. Минимум украшений. Если это окажется чьей-то шуткой, по крайней мере будет выглядеть уместно.

В голове крутились слова из ночного сна: «Добро пожаловать, Эмма».

К вечеру стояла перед зеркалом в прихожей. Синее платье — то самое, с выпускного. Сидело чуть иначе, чем тогда, но сидело. Макияж неяркий, аккуратный. Туфли на каблуке. Женщина, идущая на культурное мероприятие. Не женщина, совершающая самую большую глупость в жизни.

Взяла сумочку — мобильный, ключи, немного наличных, приглашение. Писать никому не стала: Сара и так ждала её у здания.

У порога замерла. Ещё можно передумать. Остаться, заказать еду, посмотреть что-нибудь лёгкое. Не ехать.

Но тогда она никогда не узнает.

Открыла дверь, вышла в подъезд. Спустилась вниз, поймала такси.

— В Ред-Хук, — назвала улицу.

Водитель кивнул, тронулся. Эмма смотрела в окно. Когда такси свернуло с оживлённой авеню в промышленные кварталы, дома стали ниже, окна — темнее, людей на тротуарах не стало.

Телефон завибрировал. Сара:

«Я на месте. Паркуюсь через дорогу. Серая Хонда».

«Спасибо. Иду».

Машина остановилась у серого здания без вывесок. Через дорогу — Сарина машина, силуэт за рулём.

— Уверены? — водитель обернулся. — Тут вроде никого.

Эмма заплатила, вышла. Такси уехало, и улица стихла.

Подошла к Саре, та опустила стекло.

— Ну и место, — Сара оглядела здание. — Ты точно хочешь?

— Точно.

— Десять минут. Не выходишь — звоню. Двадцать — вхожу. Как договаривались.

— Как договаривались.

Эмма повернулась к зданию. Над входом горел небольшой фонарь. Рядом — табличка: «Частный показ. Только по приглашениям».

Стояла перед входом, глядя на надпись.

Достала телефон. Мама во Флориде — там на час раньше, обычно в это время смотрит новости. Нажала на знакомый номер.

Гудки. Один. Два. Три.

— Эмма? — мать звучала удивлённо. — Ты же знаешь, я не люблю поздние звонки.

— Привет, мам. Прости. Захотелось тебя услышать.

Пауза. Эмма слышала, как мать ставит кружку на стол. Тихий стук фарфора о дерево.

— Ты в порядке? — голос стал встревоженным, как в детстве. — Ты не звонишь просто так.

— Да, всё хорошо. Мам, помнишь плюшевого кролика, которого ты подарила мне на пятилетие? Серого, с длинными ушами?

— Мистера Банни? Конечно. А что?

— Он ещё у тебя?

Пауза. Длиннее.

— Эмма… — голос стал осторожным. — Почему ты спрашиваешь?

— Просто вспомнила. В моей старой комнате, да?

— Нет, дорогая. Его… там нет.

По спине прошёл холод.

— Как нет? Куда он делся?

— Понятия не имею. — Растерянность. — Заметила только на прошлой неделе. Пошла прибраться в твоей комнате — а его нет. Думала, переложила куда-то, но нигде не нашла.

— Мам, кролики сами не пропадают.

— Знаю. Но я обыскала весь дом. Пропал.

Эмма прижала телефон к уху крепче.

— А когда ты видела его в последний раз?

— Точно не помню. Месяц назад? Может, два. Всегда лежал на полке, рядом с твоими книгами. А потом… — мать замолчала.

— Что?

— Ничего. Нету. Эмма, ты из-за кролика звонишь? Что-то случилось?

Эмма смотрела на табличку. Буквы расплывались в темноте.

— Нет, мам. Ничего. Вспомнила детство.

— Ты уверена? Звучишь не как обычно.

— Всё хорошо. Правда. Я скоро приеду, ладно?

— Конечно, дорогая. Испеку пирог с яблоками.

— Пока, мам.

— Пока.

Убрала телефон. Пальцы подрагивали — то ли от холода, то ли от разговора.

Мистер Банни пропал.

Серый плюшевый кролик с длинными ушами и чёрными бусинками глаз. С ней с пяти лет. Спал рядом, когда снились кошмары. Слушал детские секреты. Утешал, когда родители ругались.

А теперь его нет.

Эмма попыталась вспомнить, когда последний раз видела его. Три месяца назад, когда приезжала к маме после разрыва с Дэниелом? На Рождество? Он всегда был на месте — тихий, выцветший, привычный.

И это не совпадение. Не может быть.

Кто-то его взял. Но кто? Мама живёт с мужем, гостей у них почти не бывает. Никто посторонний не заходит.

«Частный показ. Только по приглашениям».

А что если кролик здесь? Что если тот, кто прислал приглашение, добрался до её детских вещей?

Достала приглашение. Кремовая бумага, каллиграфический почерк, её имя. Но теперь смотрела на него по-другому.

Кто помнит о Мистере Банни? Кто мог понять, что кролик был ей дорог?

Мать. Дэниел видел его пару раз. Сара могла догадываться — подруги с колледжа, Эмма иногда рассказывала о детстве. Доктор Лин? Может быть, упоминала на сеансах, когда говорили о детских страхах.

Но как любой из них мог попасть в мамин дом?

Ветер усилился, листья шуршали под ногами. Где-то лаяла собака. Обычные звуки, но сейчас каждый из них казался лишним.

Эмма посмотрела на приглашение. На буквы своего имени.

А что если это не приглашение?

Что если это вызов?

Кто бы это ни был, он знал о ней слишком много. Знал о кролике. Знал, что она придёт. Знал, что не сможет развернуться и уйти.

Шаг к входу. Ещё один.

Фонарь освещал проём — тяжёлая деревянная дверь с бронзовой ручкой. Ни звонка, ни домофона. Только табличка и тишина.

Потянулась к ручке, но в последний момент остановилась.

Это была игрушка. Старая, потрёпанная. Зачем кому-то её красть?

Разве что она что-то значит не только для Эммы.

Коснулась бронзовой ручки. Металл был холодным.

Дверь поддалась без усилий.

За ней — темнота. Не сразу — сначала короткий тамбур с бетонным полом, потом ещё одна дверь, уже без ручки, просто притворённая. Эмма толкнула её плечом.

Лестничная клетка. Бетон, железные перила, запах сырости. Но ступени чистые — кто-то подметал, и недавно.

Внизу, на первой ступеньке, лежала карточка. Кремовая бумага, знакомый почерк. Одно слово: «Наверх».

Эмма подняла её. Те же чернила, тот же нажим.

Достала телефон, написала Саре: «Вошла. Внутри лестница. Поднимаюсь на третий этаж».

Ответ через секунды: «Засекаю время».

Первый этаж — заколоченные двери, тёмные коридоры. Ни звука. Второй — то же самое. На площадке между вторым и третьим этажами — ещё одна карточка на ступеньке: «Почти пришли».

Эмма остановилась. Сердце стучало — не от подъёма, от ожидания. Прислушалась. Где-то наверху — едва различимый звук. Не голоса, не музыка. Что-то мягкое, вроде потрескивания.

Свечи?

Последний пролёт. Третий этаж. Дверь — деревянная, тёмная, с латунной табличкой на уровне глаз. Маленькая, размером с визитную карточку, потемневшая от времени.

Подошла, присмотрелась. Гравировка, едва различимая:

ЧАСТНАЯ КОЛЛЕКЦИЯ ПО ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЙ ЗАПИСИ

Больше ничего. Никаких телефонов, никаких имён.

Коснулась пластинки пальцем. Латунь прохладная, буквы чуть стёрты — касались многие.

Но что-то не сходилось. Табличка выглядела старой, а крепления — новые. Блестящие винтики, явно недавно ввинченные.

Эмма отступила на шаг. Не страх — но что-то в этом месте не складывалось. Что-то, чему она пока не находила названия.

Через щель под дверью пробивался свет — неровный, тёплый. Не электрический. Свечи.

Значит, внутри кто-то был.

Написала Саре:

«Третий этаж. Дверь с табличкой. Свет внутри. Вхожу».

«Ок. Двадцать минут пошли».

Эмма убрала телефон в сумку. Постояла ещё секунду.