Кокандский поход. К истории завоевания Центральной Азии в XIX веке

Зачем Россия шла в Центральную Азию?

Завоевание Центральной Азии длилось несколько десятилетий. Его даты зависят от того, каким событием этот процесс начинать и каким заканчивать. Нередко отправной точкой считается инициированный Петром Великим неудачный поход в Хиву 1717 года под началом Александра Бековича-Черкасского. Очередным эпизодом, если не считать военных предприятий против казахов, был также закончившийся неудачей Хивинский поход 1839–1840 годов, предпринятый оренбургским генерал-губернатором Василием Перовским в период правления Николая I, который также закончился неудачей. Пожалуй, настоящим началом можно считать захват в 1853 году кокандской крепости Ак-Мечеть (позже Перовск, нынешний город Кызылорда) и части Семиречья в 1854 году, где был основан город Верный (ныне Алматы). Впрочем, после такого удачного начала дальнейшее продвижение на юг приостановилось.

Самая интенсивная российская завоевательная политика в регионе происходила при Александре II. В 1860 году российские войска разбили кокандскую армию у селения Узун-Агач, захватив кокандскую крепость Пишпек (нынешний Бишкек) и все Семиречье. В 1864 и 1865 годах были взяты штурмом города Чимкент (ныне Шымкент) и Ташкент, в 1866 году – города Ура-Тюбе и Ходжент (ныне Истаравшан и Худжанд), в 1868 году – город Самарканд, в 1871 году – Кульджа (из которой позже российские войска были выведены, а город возвращен Китаю), в 1873 году – Хива, в 1875–1876 годах – Коканд и Ферганская долина, в 1881 году – туркменская крепость Геок-Тепе. В 1883–1885 годах, уже при Александре III, в состав Российской империи вошли Мерв (нынешний Мары) и долина реки Кушка на границе с Афганистаном, а в 1893–1895 годах, при Николае II, российские военные отряды выдвинулись на Памир и основали пограничный форпост в крепости Хорог. Вступив в непосредственное соприкосновение с Афганистаном и Персией, входившими в сферу влияния Британской империи, а на востоке – с Китаем, Российская империя завершила дальнейшие территориальные приобретения на Среднем Востоке.

Историки, и не только они, на протяжении уже минимум столетия задаются вопросом, что тянуло россиян в Центральную Азию в XIX веке, регион в то время весьма труднодоступный, отгороженный пустынями и горами и совершенно чужой по климату, религии и языкам. Самый быстрый и простой ответ на этот вопрос обычно выглядит так: Российская империя защищалась от постоянных центральноазиатских набегов на российские территории и торговые пути. Примерно так министр иностранных дел Александр Горчаков в 1864 году, перед захватом Ташкента, оправдывался перед европейскими политиками:

<…> более цивилизованное государство в интересах безопасности своих границ и своих торговых отношений имеет определенное превосходство над теми, кого их беспокойный и неустроенный характер делает наиболее нежелательными соседями… <…> племена на границе должны быть приведены в состояние более или менее полного подчинения. Достигнув этого результата, эти племена переходят к более мирным обычаям, но, в свою очередь, подвергаются нападениям более отдаленных племен… Отсюда необходимость дальних, дорогостоящих и периодически повторяющихся экспедиций против врага, которого его социальная организация делает невозможным для захвата… Азиатам свойственно не уважать ничего, кроме видимой и осязаемой силы; моральная сила разума и интересов цивилизации еще не властны над ними. В этом случае работу всегда приходится выполнять заново с самого начала.

Однако самый простой ответ, как правило, является самым неубедительным. Трудно себе представить, чтобы жители Ферганской долины или Мургабского оазиса представляли военную угрозу для находящихся в 2–2,5 тысячах километров Оренбурга или Томска; скорее, наоборот, настойчивое приближение российских войск к границам центральноазиатских ханств стало явной угрозой для последних и вызвало отчаянные попытки сопротивления. То, что петербургские чиновники описывали как агрессию новых соседей, было в действительности защитой от имперской агрессии.

Другой ответ на вопрос о причинах завоевания Центральной Азии подразумевает проблему не столько в агрессивности маленьких и слабых мусульманских государств региона, сколько в соперничестве Российской империи с другими империями, прежде всего с Британской и отчасти Цинской (Китайской): Британская империя, постепенно с юга захватывая Средней Восток, несла потенциальную угрозу России, вынужденной принимать меры для обороны на дальних рубежах, продвигаясь навстречу своему глобальному сопернику с севера. То есть российский захват Центральной Азии был необходим для создания военного плацдарма против самой Британии, точнее против ее главной колонии – Британской Индии, чтобы этой угрозой блокировать английскую активность в других частях мира, в частности в Европе и на Балканах, чрезвычайно важных для Российской империи. Совсем неслучайно, как указывают историки, центральноазиатское направление экспансии стало приоритетным после поражения в Крымской (Восточной) войне. Причем результаты этих новых побед можно было конвертировать в поддержание за Россией статуса великой державы. Скобелев, один из главных героев центральноазиатских походов, в одной из записок писал незадолго до смерти: «Всю Среднюю Азию можно было бы отдать за серьезный и прибыльный союз с Англией, по достижении указанных результатов на Босфоре, так как вся Средняя Азия имеет для нас временное политическое значение». Тема этого соперничества, получившего название «Большой игры», была популярна в XIX столетии, остается популярной и сегодня.

Российские грезы об Индии и Индийском океане, без сомнения, влияли на политическое и военное воображение российских военных и чиновников, а Центральная Азия была необходимым этапом и символическим пунктом в этом плане. В 1717 году Петр Великий, отправляя в Хиву князя Бековича, напутствовал его приказом найти речной путь в Индию. В 1801 году в Индийский поход отправилось по решению Павла I многотысячное Донское войско, но убийство императора прервало это движение.

Впрочем, и такое объяснение движения империи в центральноазиатскую сторону выглядит слишком прямолинейным. В многочисленных дебатах по поводу состояния дел в том же Кокандском ханстве «индийская тема» практически не звучала и никак не определяла ход событий, быстрая смена планов от поддержки ханской власти до ее устранения, от установления протектората до ликвидации независимости диктовались множеством сиюминутных обстоятельств. Скорее уж главную опасность для планов движения на юг российские политики и военные видели в объединении местных мусульманских государств и создании самостоятельного единого «мусульманского» фронта против России. Здесь уж было не до Индии и Британии, но, впрочем, как только пушки замолкали, военные и политики опять возвращались к обсуждению любимой темы о том, как использовать новозавоеванные земли для индийского похода.

Наконец, отдельным объяснением мотивов российской завоевательной политики в Центральной Азии является экономический фактор: желание нарождающейся российской буржуазии захватить новые рынки сбыта и богатые ресурсы, а также контролировать торговые пути с Китаем и Средним Востоком. Один из имперских экспертов давал такую оптимистичную оценку в 1888 году:

Средняя Азия является необходимым дополнением России, как потребительный и производительный район… Избыток русской производительности поглощается Азией; драгоценные дары Средне-азиатской природы необходимы для России. В этом торговом круговороте, в этом экономическом союзе мы видим залог блестящего будущего. Россия, вливая свою свежую и молодую жизнь в одряхлевшее тело Азии, сообщит ей новые силы; Азия поможет нам освободиться от экономического ига. Страны Запада сжимают нас в железных тисках, стесняют свободное развитие нашей торговли и промышленности; русская сила пройдет на простор, в приволье безбрежных равнин срединной Азии. Таким образом, экономическая свобода, самостоятельность и могущество России коренятся в сердце Азии.

В советское время взгляд на экономику и капитализм как движущие силы российского движения в Центральную Азию только окреп. Разделявший марксистский подход к истории Василий Карпыч в работе «К истории завоевания Туркестана российским капитализмом» (1929) убеждал своих читателей: «Нельзя „англо-русское соперничество“ превращать в какую-то самодовлеющую категорию, оторванную от насущных интересов русской буржуазии, и эту абстрактную причину ставить во главу угла причин завоевания Средней Азии»; «Завоевание Средней Азии не было экономически необдуманным военным походом».

Более конкретная версия экономического объяснения причин завоевания Центральной Азии заключается в том, что империю интересовал прежде всего хлопок, который выращивался в регионе. Как раз в начале 1860‑х годов в Соединенных Штатах Америки, главном поставщике хлопкового волокна на российские текстильные предприятия, началась гражданская война Севера и Юга, что привело к кризису хлопковой торговли. Чтобы не допустить остановки своей промышленности, Россия должна была искать новые источники поступления этого сырья и нашла их в Центральной Азии.

Хотя экономический фактор выглядит привлекательным объяснением, которое укладывается в представление об экономической природе империализма, взять его в качестве основного оказалось проблематичным. Советский историк Мария Рожкова писала: «Не отрицая определяющего влияния экономического фактора на внешнюю политику царского правительства в целом, можно полагать, что этот фактор в политике в Средней Азии играл хотя и важную, но более вспомогательную роль». С ее точки зрения, купцы и торговые товарищества «служили ширмой завоевательной политики». Обосновывает она это тем, что, хотя риторически российские чиновники часто говорили об экономических выгодах от центральноазиатских походов, на практике государство в 1860–1870‑е годы мало что делало для развития местной экономики, вкладывая средства больше в военную сферу, чем в торговые и промышленные инфраструктуры. Выгода для российского хозяйства от овладения Центральной Азией стала ощущаться через несколько десятков лет после завоевания, в конце XIX столетия, а существенной – превышающей затраты на освоение региона – она стала перед Первой мировой войной.

Такое множество причин и факторов военного движения и административного расширения в сторону Центральной Азии заставило многих современников и историков думать, что само это завоевание было случайным или «эрратическим», то есть спонтанным и неконтролируемым, как назвал его министр внутренних дел Петр Валуев в своем дневнике за 1865 год, получив известие о захвате генералом Черняевым города Ташкента.

Активный участник центральнозиатских походов Михаил Скобелев писал: «Мы до сих пор в Средней Азии действуем не только без определенного политического плана, но редко задаемся ближайшею стратегической целью при начале экспедиции»; «Приобретение Туркестанского края вышло для России делом совершенно случайным и, как неоднократно заявляли наши государственные люди, скорее бременем ложилось на Россию, чем приносило пользу». Имперский военный историк и стратег Андрей Снесарев, тоже прошедший службу в регионе, в начале XX века так описывал это движение:

<…> инициатива дела, понимание обстановки, обсуждение и подготовка средств, отыскание или придумывание поводов, словом все, что рождало какой-либо военно-политический план, что развивало, заканчивало и проводило в жизнь его, – все это находилось в руках средне-азиатских атаманов, какими были Колпаковские, Черняевы, Крыжановские, Романовские, Абрамовы, Скобелевы, Ионовы и многие другие. Петербург всегда лишь расписывался задним числом, смотрел глазами и слушал ушами тех же средне-азиатских атаманов. Если при этом работали не казачьи банды, а регулярные отряды, то в этом нельзя видеть существенную разницу… Вопрос о поводах являлся делом второстепенным <…> немалую роль в качестве повода играли честолюбие Черняевых, Скобелевых и пограничные распри и многие другие факторы, вплоть до воровских шалостей соседних кочевников.

В этой точке дискуссия о причинах завоевания обычно возвращается к началу. Хотя стихийные действия и решения российских военных часто опережали планы и решения чиновников Петербурга, назвать походы в Центральную Азию случайными и инициированными исключительно первыми было бы большим преувеличением. В большинстве случаев Петербург – или его представители, вроде военного министра Дмитрия Милютина – сознательно оставлял за своими подчиненными генералами и полковниками свободу действий, понимая невозможность контролировать и определять каждый их шаг на расстоянии тысяч километров в совершенно непонятной (в петербургских кабинетах) обстановке. В любом случае военные экспедиции финансировались, планировались и легитимировались из Центра, у которого в руках оставались все механизмы воздействовать на «атаманов» вплоть до отзыва их с должности. Это был своего рода управляемый и запланированный хаос, который позволял оперативно реагировать на каждую возникающую ситуацию и достигать наиболее эффективного результата в ее решении. И это не говоря о том, что некоторые военные экспедиции – например, в Хиву или в Геок-Тепе – подготавливались и осуществлялись вполне целенаправленно и согласованно совместными усилиями Петербурга и местной российской администрации. В обоих случаях существовала вполне осознанная стратегия, апеллирующая к геополитическим и экономическим – в разной их комбинации – потребностям Российской империи.

Отвечая на высказывания о том, что завоевание было «личной инициативой местных деятелей», один из участников походов Андрей Боголюбов называл его «естественным ходом событий»: «Таково естественное следствие соседства с нецивилизованными, варварскими народами, которые признают лишь грубую силу», при этом сам процесс расширения границ империи диктуется логикой поиска естественных границ и «роковой необходимостью». Какими бы ни были побудительные причины завоевания, их общий итог рассматривался в категориях необходимости. Как писал в 1880 году военный историк Лев Костенко, «водворение русской власти в Средней Азии оказало великую заслугу в развитии общечеловеческих идей. Произвол, анархия и деспотизм, царившие на землях, ныне нами занятых, не существуют больше… Можно смело сказать, что наши среднеазаитские войны влекли за собой торжество идей правды и справедливости, так как здесь цивилизация вела и ведет борьбу с варварством и невежеством».

Туркестанский край

В 1865 года в составе Оренбургского генерал-губернаторства была образована отдельная Туркестанская область. Само название области символизировало тот факт, что Российская империи окончательно пришла в Центральную Азию и стала одним из ее владельцев – наряду с Кокандом, Бухарой и Хивой. В том же 1865 году российскими войсками под руководством генерал-майора и начальника области Михаила Черняева был захвачен крупный торговый город Ташкент, который после дебатов в Петербурге о возможности создания в нем отдельного протектората был все же включен в состав империи и стал центром российского присутствия в регионе. Воодушевленный победами Черняев готов был продолжать поход в Бухару и Коканд, но вскоре был отозван в Петербург.

В 1867 году, после завоевания еще нескольких кокандских и бухарских городов, вместо области было создано Туркестанское генерал-губернаторство с собственными административными институтами. Согласно принятому тогда же временному положению, край был разделен на две области – Семиреченскую и Сырдарьинскую, с уездными подразделениями. Система управления в российском Туркестане была военно-народной. Это означало, что генерал-губернаторство подчинялось Военному министерству и основные административные позиции – включая уезды и города – занимали военные, исполнявшие гражданские функции. «Народные» черты этой системы заключались в том, что самые низшие административные единицы – сельские общества и волости – управлялись выборными представителями из числа местных жителей, которые имели отдельную судебную систему, устроенную по шариату или обычному праву, за исключением некоторых сфер, напрямую контролировавшихся российской судебной системой.

Генерал-губернатором нового административного образования и командующим Туркестанским военным округом был назначен 49-летний генерал-адъютант и генерал-лейтенант (с 1874 года – инженер-генерал) Константин фон Кауфман. Он принадлежал к немецкой династии, принявшей российское подданство и православие, более десятка лет служил на Кавказе и участвовал в военных сражениях с войсками имама Шамиля и армией Османской империи. Состоя в свите императора, он был близко знаком с Александром II, а будучи директором канцелярии Военного министерства, являлся доверенным лицом влиятельного военного министра Милютина. Доверительные личные отношениями с Петербургом давали Кауфману возможность во многом самостоятельно определять политику, в том числе внешнюю, относящуюся к Туркестанскому генерал-губернаторству, и лоббировать свои планы, часто минуя формальные согласования c петербургскими министрами. Его статус был известен и мусульманским правителям центральноазиатских государств, которые называли генерал-губернатора «ярым-падишахом», то есть «полуцарем».