Легенда Нила

Глава первая: Рассвет над Харет аль-Заббалин

// Каир. Район Мокаттам. 5:47 утра. //

Он ещё не видел солнца, но уже знал, что оно встанет. Знал по тому, как небо над холмами Мукаттам начинало сереть, словно старый, выцветший халат его отца. Знал по тому, как петух соседа Абду, хромой и злобный, начинал свой надрывный, хриплый крик, разрывающий утреннюю тишину, будто ножом по холсту.

Зейн аль-Дин лежал на крыше.

Он не спал. Он вообще редко спал по-настоящему. Сон был роскошью, которую его тело не могло себе позволить, потому что, когда ты засыпаешь, мир вокруг тебя продолжает вращаться, и в этом вращении кто-то обязательно попытается украсть твою тележку, или ударить твоего отца, или просто пнуть тебя ногой, чтобы ты убрался с дороги.

Крыша их лачуги была сделана из ржавых, волнистых листов железа, которые когда-то служили вывеской для закрытой пекарни в центре. Теперь они гремели при малейшем ветре, и Зейн знал каждый их стон, каждый скрип. Он знал, что третий лист слева, если на него наступить, издаёт звук, похожий на плач верблюда. Поэтому он никогда туда не наступал.

Он лежал на спине, положив руки под голову, и смотрел в небо. Оно было грязно-розовым, как вода, в которой моют кисти художники. Где-то вдалеке, над центром Каира, уже клубился смог — смесь выхлопных газов, пыли и жара от тысяч кондиционеров. Но здесь, в Харет аль-Заббалин, в Квартале Мусорщиков, воздух пах иначе.

Он пах жизнью. Тяжёлой, липкой, настоящей.

Зейн глубоко вдохнул. Сладковатый, приторный запах гниющих арбузных корок. Кислый уксусный дух прокисшего молока, которое кто-то вылил в сточную канаву. Металлический, острый запах консервных банок, накалённых за вчерашний день. И — всегда, постоянно — запах сырого картона и мокрой газетной бумаги. Это был их воздух. Воздух бедности.

Он сел, свесив ноги с края крыши. Под ним, внизу, просыпался их мир.

Узкая улочка, шириной не больше двух вытянутых рук, была забита телегами. Деревянные, скрипучие, с огромными колёсами, обтянутыми резиной от старых грузовиков, они стояли рядами, как спящие звери. Лошади и ослы, привязанные к ржавым кольцам в стенах, переминались с ноги на ногу, отмахиваясь хвостами от мух. Мух здесь было море. Они вились над каждой кучей мусора, над каждым ведром, над каждой трещиной в асфальте.

Зейн смотрел на мужчин.

Они уже выходили из своих домов — таких же, как его, собранных из обломков цивилизации. Вот дядя Камаль, грузный мужчина с седой бородой, вытаскивает свою тележку, кряхтя и проклиная заевшее колесо. Вот братья Хасан и Хусейн, близнецы, которых вечно путают, смеются над чем-то, перекидываясь сигаретой. Вот старик Радван, которому, кажется, уже за восемьдесят, но он всё ещё сортирует пластиковые бутылки, сидя на корточках возле своего порога.

— Зейн!

Голос матери. Резкий, как удар хлыста, но за этим холодом всегда стояло тепло, которое он чувствовал кожей.

— Зейн, клянусь жизнью пророка, если ты сейчас же не спустишься, я приду на крышу с этой метлой, и ты у меня запоешь на другую мелодию!

Зейн усмехнулся. Он спрыгнул, не глядя, — знал каждую опору, каждую балку, за которую можно ухватиться. Он скользнул вниз по ржавой водосточной трубе, обжёг ладони, но не обратил внимания. Боль была привычной. Боль была частью его утра, как и запах мусора.

Он вошёл в дом.

Дом — громкое слово. Одна комната. В ней пахло жареным луком, который мать готовила вчера на ужин, и пылью, которая оседала на единственный шкаф. Стены были обклеены старыми газетами — «Аль-Ахрам» пятнадцатилетней давности, с фотографиями президента, который уже давно умер. Но для матери эти газеты были и обоями, и утеплителем. Зейн с детства знал все заголовки наизусть.

В углу, на матрасе, набитом соломой, лежал его отец.

Сулейман.

Он был когда-то высоким. Зейн помнил по фотографии, единственной, которая висела над дверью. Там отец стоял рядом с пирамидами, в белой галабье и с ярким шарфом на шее. Он улыбался. Он был красив.

Сейчас от той красоты не осталось ничего.

Сулейман был бледен, как известка. Кожа на его лице обтягивала скулы так туго, что казалось, она сейчас лопнет. Глаза ввалились, и под ними лежали фиолетовые круги, похожие на пятна старого вина. Он дышал тяжело, с присвистом, и каждый вдох давался ему с трудом, будто он тащил на себе камень.

— Доброе утро, отец, — сказал Зейн, опускаясь на колени рядом.

Он взял руку отца. Она была горячей и сухой, как лист бумаги на солнце.

Сулейман приоткрыл глаза. Его взгляд был мутным, но когда он увидел сына, в нём зажглась искра.

— Мой лев, — прошептал он. Голос был хриплым, как скрип несмазанного колеса. — Ты не спал?

— Спал, — солгал Зейн, улыбнувшись. — Я всегда сплю.

— Ты лжёшь мне в лицо, — отец слабо улыбнулся в ответ. — Это хороший знак. Ты умеешь лгать. Это значит, ты выживешь.

Зейн отвернулся, чтобы отец не увидел, как дрогнули его губы. Он не хотел плакать. Он давно запретил себе плакать. Слёзы — это вода, а вода в их квартале была роскошью. Они платили за воду. Он не собирался платить за свои слёзы.

Мать стояла у керосиновой плитки. Это была маленькая, почерневшая от копоти железная коробка, на которой она жарила хлеб и разогревала фуль — бобы, которые были их единственной едой. Фатима была женщиной с лицом, которое когда-то называли красивым. Теперь это было лицо человека, который слишком много работал и слишком мало ел.

— Садись, Зейн, — сказала она, не оборачиваясь. — Поешь, пока горячее.

— Я не голоден, мама.

— Я сказала — садись.

Это не было просьбой. Зейн сел на пол, скрестив ноги, и взял деревянную миску. Фуль был жидким, с кусочками чёрствого хлеба. Зейн ел медленно, чтобы растянуть удовольствие. Он знал, что больше сегодня есть будет нечего.

— Я пойду с дядей Камалем в центр, — сказал он, не поднимая глаз. — Он сказал, туристы вернулись. Можно собирать бутылки. Металл. За них платят в два раза больше, чем за картон.

Сулейман закашлялся. Это был страшный кашель — глубокий, рвущийся из самой груди, будто внутри у него работал отбойный молоток. Зейн замер. Мать подошла к отцу, положила руку её на лоб.

— Нет, — выдохнул Сулейман, когда приступ прошёл. — Ты не пойдёшь. Не сегодня.

— Отец…

— Я сказал — нет. Зейн сжал челюсти. В нём поднималась злость, но он заставил себя молчать. Он не мог перечить отцу. Больному. Слабому.

Но он знал одно: если он не пойдёт, они умрут с голоду. Сосед Абдуллах в прошлом месяце умер именно так. Просто лёг спать и не проснулся. Потому что три дня не ел.

— Я не боюсь полиции, — тихо сказал Зейн. — Я не боюсь их дубинок. Я быстрее их.

— Дело не в полиции, — ответила мать. Она села напротив него, положила свои сухие руки на его ладони. — Дело в том, что ты — всё, что у нас есть. Если они заберут тебя, я умру. Ты понимаешь? Я умру здесь, на этом полу, не дождавшись твоего отца. А он умрёт рядом со мной. И наш дом сожрут крысы.

Зейн смотрел на неё. Он видел морщинки вокруг её глаз, которых вчера не было. Или они были, но он не замечал.

— Хорошо, — сказал он. — Я останусь.

Но он соврал. Он знал, что уйдёт. Позже. Когда они оба уснут.

Внезапно в дверь постучали.

Это не был вежливый стук соседа, который пришёл за солью. Это был тяжёлый, глухой, ритмичный стук костяшек пальцев, которые привыкли не просить, а требовать. От этого звука у Зейна напряглись мышцы спины.

Он подошёл к двери и открыл. На пороге стоял Тауфик.

Тауфик был высоким, с бычьей шеей и лицом, изрытым оспой. Он носил дешёвую полиэстеровую рубашку навыпуск, которая топорщилась на его огромном животе, и вечно жевал зубочистку, которую он извлекал изо рта только для того, чтобы плюнуть.

— Салам, маленький крысёныш, — сказал он, скалясь. Золотой зуб блеснул на утреннем свету. — Позови отца.

— Он спит.

— Разбуди.

Зейн не двинулся. Он стоял в проёме, загораживая вход, хотя его плечи едва доходили до груди Тауфика.

— Чего тебе?

Тауфик сунул руку в карман и вытащил смятую бумажку. Он развернул её и помахал перед носом Зейна.

— Это долг. Два месяца, маленький герой. Твой отец должен хозяину две тысячи фунтов. Две тысячи. С процентами.

— У нас нет денег, — сказал Зейн, глядя прямо в глаза Тауфика.

— Тогда у вас нет и крыши над головой,

— Тауфик оттолкнул его. Не сильно, но достаточно, чтобы Зейн споткнулся о порог.

Тауфик вошёл внутрь. Он заполнил собой всё пространство. Его запах — дешёвый табак, пот и жареное мясо — смешался с запахом их дома.

— Сулейман, — сказал Тауфик, глядя на отца. — Просыпайся, старая развалина. Я пришёл не пить чай.

Сулейман открыл глаза. Он попытался сесть, но не смог. Он просто приподнялся на локтях, и этого ему стоило неимоверных усилий.

— Тауфик… — прошептал он. — Дай мне ещё неделю. Я продам тележку.

— Тележку? — Тауфик расхохотался. — Твоя тележка стоит пятьсот фунтов, если её разобрать на гвозди. Ты мне должен две тысячи. Ты что, думаешь, я идиот?

Фатима подошла к Тауфику. Она стояла перед ним, маленькая, худая, но её плечи были расправлены, как у солдата. — Тауфик, — сказала она тихо. — Ты знаешь, что мой муж болен. Ты видишь, что у нас ничего нет. Будь человеком. Хотя бы на сегодня.

Тауфик посмотрел на неё. Его взгляд скользнул по её лицу, по её рукам, и в его глазах мелькнула хищная искра.

— Будь человеком? — он наклонился к ней. — А что ты мне дашь взамен, а, Фатима? У тебя ведь есть… кое-что ещё.

Зейн услышал это.

И в нём что-то перевернулось. Не гнев. Гнев был слишком слабым словом. Это был холодный, ледяной яд, который побежал по его венам, заполняя каждую клетку.

Он шагнул вперёд, между Тауфиком и своей матерью.

— Уйди, — сказал он.

Голос был тихий. Спокойный. Но в этом спокойствии была такая сила, что Тауфик, несмотря на свою массу, на мгновение замер.

— Что? — переспросил он.

— Я сказал: уйди из моего дома, — Зейн поднял голову. Он смотрел на Тауфика снизу вверх, и в его глазах горел тот самый огонь, который Сулейман видел в своё время. — И не смей смотреть на мою мать.

Тауфик опомнился. Его лицо побагровело. Он замахнулся, чтобы ударить мальчишку, но Зейн не моргнул.

— Ты, маленький…

— Если ты ударишь меня, — перебил Зейн, — я не упаду. Я вцеплюсь тебе в ногу и буду кусать, пока не доберусь до артерии. Потом я вырву тебе пальцы, один за одним. Начну с большого. Того, которым ты показываешь на мою мать.

Тишина повисла в комнате. Слышно было только, как сопит осёл снаружи. Сулейман с трудом приподнялся. Он опёрся о стену и встал. Весь его облик был — агония. Но он стоял.

— Тауфик, — сказал он. — Я продам тележку. И ковёр. И всё, что есть. Приходи в пятницу. Ты получишь свои деньги. А сейчас — уходи.

Тауфик перевёл взгляд с Зейна на Сулеймана. Он был зол. Но что-то в глазах этой семьи — голодный блеск в глазах мальчишки и мёртвая решимость больного отца — заставило его отступить.

— Пятница, — прорычал Тауфик, плюнув на пол у двери. — Если в пятницу здесь не будет денег, я вышвырну вас на улицу. Всех троих. И ваш дом сожгу дотла.

Он вышел, хлопнув дверью с такой силой, что с потолка посыпалась известь.

Фатима заплакала. Тихо, беззвучно, прижав ладонь ко рту.

Сулейман рухнул на матрас, его лицо стало белым, как саван.

Зейн стоял посередине комнаты. Его руки тряслись. Но это была не дрожь страха. Это была дрожь ярости, которая искала выход.

Он сел рядом с отцом и взял его руку.

— Я клянусь тебе, отец, — сказал он шёпотом. — Клянусь Аллахом и всем, что есть на этой земле. Я никогда больше не буду бедным. Никогда.

Сулейман посмотрел на него, и в его глазах застыла странная смесь гордости и ужаса.

— Бойся, Зейн, — сказал он. — Бойся своей ненависти. Она сожжёт тебя.

Зейн не ответил.

В ту ночь, когда луна спряталась за тучами, а его родители провалились в тяжёлый, больной сон, Зейн встал. Он надел свои рваные джинсы и старую рубашку, натянул на голову капюшон и вышел из дома.

Он шёл по тёмным переулкам Харет аль-Заббалинь. Мимо гор мусора, которые в темноте казались замками великанов. Мимо спящих ослов, которые вздрагивали во сне. Мимо домов, где кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то ругался.

Он вышел к главной дороге.

Там, в свете одинокого фонаря, стояла чёрная, лоснящаяся от дорогой краски машина. «Мерседес». Зейн не знал марок, но он знал эту. Потому что таких машин не было в его мире.

Окно опустилось. Там, внутри, в полумраке салона, сидел мужчина в белоснежном костюме. Его лицо было красивым, как у статуи, но его глаза… они были холодными, как вода в Ниле в январе.

Он курил сигару. Дым тянулся вверх, таял в ночи.

— Ты Зейн? — спросил мужчина.

Голос был глубоким, бархатным. Опасным.

Зейн подошёл ближе. Его сердце колотилось, но он держал руки в карманах, чтобы мужчина не видел, как они дрожат.

— Кто ты? — спросил Зейн.

Мужчина улыбнулся.

— Меня зовут Рашид эль-Манкабади, — сказал он. — Но ты, мальчик, можешь звать меня просто… хозяин.

Глава вторая: Дом, где не пахнет мусором

Ночь в Харет аль-Заббалинь была чёрной, как старая патока.

Но та ночь, когда Зейн увидел чёрный «Мерседес», была иной. Она пахла не гнилью, а дорогим одеколоном, который доносился из приоткрытого окна машины. Этот запах был чужим. Он был запахом другого мира, мира, где люди не просыпаются от крика петуха, а засыпают под звуки джаза.

Рашид эль-Манкабади не торопился. Он докурил сигару, аккуратно погасил её о стекло, и только потом открыл дверцу.

— Садись, — сказал он, жестом указывая на переднее сиденье.

Зейн не двинулся.

— Я не сажусь в машины незнакомцев,

— ответил он, и его голос звучал твёрже, чем он чувствовал себя внутри.

Рашид улыбнулся. Улыбка была красивой — правильные белые зубы, лёгкая щетина, глаза, которые щурились, но не теряли остроты.

— Ты прав, — сказал Рашид. — Незнакомцы опасны. Но я не незнакомец. Я знаю твоего отца.

Зейн вздрогнул.

— Моего отца? — переспросил он, и в его голосе проскользнула нота уязвимости, которую он тут же попытался спрятать. — Сулеймана? Откуда ты его знаешь?

Рашид откинулся на спинку сиденья и на мгновение замолчал. Его лицо стало серьёзным — впервые за весь разговор.

— Твой отец, — начал он медленно, — когда-то был не мусорщиком. Он был моим шофёром.

Зейн замер. В его голове эта информация не укладывалась. Отец — шофёр? У человека, который ездит на «Мерседесе»? Он посмотрел на свои сандалии, на потрескавшуюся резину, на грязь под ногтями, и снова поднял глаза на Рашида.

— Ты лжёшь, — сказал он, но в его голосе не было убеждённости.

— Я не лгу никогда, — ответил Рашид. — Ложь — это для слабых. Сильные говорят правду, даже когда она режет горло. Твой отец работал на меня десять лет назад. Он был лучшим. Он знал все улицы Каира, все переулки, все пробки. Он мог довезти меня из центра в аэропорт за двадцать минут в час пик. Он был… надёжным.

— Что случилось? — вырвалось у Зейна.

Рашид посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах промелькнула тень — то ли сожаления, то ли воспоминания.

— Твой отец попытался быть честным, — сказал он. — Слишком честным. Он увидел то, что ему не следовало видеть. И он выбрал уйти. Я предложил ему деньги, дом, работу. Он отказался. Он сказал, что не хочет, чтобы его сын вырос в этом мире. Он ушёл в мусорщики. Потому что, видишь ли, мальчик, быть мусорщиком — это быть невидимым. Ты видишь всё, но никто не видит тебя.

Зейн стоял, переваривая эту информацию. Мир вокруг него вдруг стал иным. Лачуга, в которой он жил, перестала быть просто лачугой. Она стала местом, куда его отец пришёл, чтобы спрятаться.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросил Зейн. — Зачем ты приехал сюда?

Рашид открыл дверцу машины шире.

— Потому что я вижу в тебе то же, что видел в нём, — сказал он. — Ты умён. Ты смел. Ты не боишься умереть. Но в отличие от твоего отца, ты не хочешь быть невидимым. Ты хочешь быть замеченным.

Зейн посмотрел на машину. На её чёрный, как вороново крыло, кузов. На хромированные колёса, которые сверкали даже в темноте. На салон, обтянутый кожей, которая, как он знал, стоит больше, чем весь их квартал.

Он думал о своём отце. О его кашле. О его мокроте с кровью. О матери, которая плакала в подушку, когда думала, что никто не слышит.

— Что я должен сделать? — спросил Зейн.

Рашид улыбнулся, и на этот раз в его улыбке не было холода. Была… гордость?

— Пока ничего, — сказал он. — Просто садись в машину. Я хочу тебе кое-что показать. А потом ты решишь.

Зейн сел.

Дверца захлопнулась за ним с глухим, бархатным звуком, который был так не похож на скрип его собственной двери. Салон был прохладным. Кондиционер работал на полную мощь, и Зейн почувствовал, как мурашки побежали по его рукам. Он никогда раньше не был в машине с кондиционером.

— Пристегнись, — сказал Рашид, нажимая кнопку запуска двигателя.

Зейн не знал, как это делается. Он начал дёргать ремень, пытаясь вставить его в замок, но руки дрожали.

Рашид спокойно протянул свою руку, взял ремень и с лёгким щелчком застегнул его.

— Расслабься, — сказал он. — Ты не на допросе.

Машина тронулась.

Они выехали из Харет аль-Заббалинь через узкую, разбитую дорогу, которая вела вверх, к цивилизации. Зейн смотрел в окно. Он видел, как его квартал исчезает в зеркале заднего вида — сначала отдельные огни, потом чёрная масса, потом просто пятно.

Они выехали на шоссе.

Каир ночью был другим. Он был золотым. Огни высоких зданий, рекламные вывески, фары встречных машин, которые проносились мимо с шипением шин. Зейн прижался лицом к стеклу, как ребёнок, который впервые увидел море.

Он увидел мост. Огромный, вантовый, подсвеченный синими и белыми огнями, через который они проехали.

— Это мост 6 Октября, — сказал Рашид, не поворачивая головы. — Назван в честь войны.

— Я знаю, — ответил Зейн, хотя на самом деле не знал. Он просто не хотел выглядеть глупо.

Рашид усмехнулся.

— Ты гордый. Это хорошо. Гордые люди не сдаются. Но помни, Зейн: гордость — это оружие. Им можно и победить, и проиграть.

Они съехали с моста в район, которого Зейн никогда не видел. Широкие улицы, пальмы, ухоженные газоны. Здания были высокими, с балконами, на которых стояли горшки с цветами, и даже в темноте было видно, как они ухожены.

Машина остановилась перед рестораном.

Он назывался «Лейли». Вывеска горела неоновыми буквами, которые переливались от розового к синему и обратно. Перед входом стояли ковры, а на дверях — золотые ручки.

Рашид вышел из машины. Швейцар, высокий мужчина в красном мундире и феске, тут же открыл перед ним дверь.

— Идём, — сказал Рашид, глядя на Зейна через стекло.

Зейн вышел. Его ноги ступали по ковру, и это было странно — мягко, тихо. Он привык к твёрдой земле, к камням, к грязи. А здесь было чисто. Так чисто, что он боялся дышать.

Внутри ресторан был огромен. Белые скатерти на столах, хрустальные вазы с живыми розами, музыка — тихая, восточная, с нотой печали. Люди сидели за столами: мужчины в дорогих костюмах, женщины в платьях, сверкающих золотом. Они пили вино из тонких бокалов и смеялись.

Зейн почувствовал себя чужаком. Его рваные джинсы, его старые сандалии, его грязная рубашка — они кричали о нём. Но он не опустил голову. Он шёл за Рашидом, выпрямив спину, глядя прямо перед собой.

Они сели за отдельный столик, в углу, откуда было видно весь зал.

— Ты голоден? — спросил Рашид.

Зейн хотел сказать «нет», но его желудок предательски заурчал. Рашид улыбнулся и что-то сказал официанту на французском. Тот кивнул и исчез.

— Ты не извиняйся, — сказал Рашид. — Голод — это не стыдно. Стыдно — быть голодным, когда есть возможность не быть.

Официант принёс тарелку. На ней лежал огромный кусок мяса, политый соусом, с овощами и рисом. Зейн никогда не видел такой еды. Он сглотнул.

— Ешь, — сказал Рашид. — Медленно. Наслаждайся.

И Зейн начал есть. Но он не набрасывался, как бешеный зверь. Нет. Он вспомнил, как отец всегда говорил: «Еда — это подарок. Ешь её так, будто это последний раз, но не так, будто завтра не наступит».

Он ел аккуратно, маленькими кусочками, жуя каждый раз. Он чувствовал вкус мяса, соуса, риса, и этот вкус был чем-то большим, чем просто еда. Это был вкус другого мира.

Рашид молчал, наблюдая. Он пил арак — прозрачный напиток, который мутнел, когда в него добавляли воду.

— Теперь ты видишь, — сказал он наконец. — Как живут те, кто наверху.

— Я вижу, — ответил Зейн, вытирая рот салфеткой. — Но почему ты показываешь это мне?

Рашид поставил бокал на стол. Он наклонился вперёд, и его голос стал тише, но острее.

— Потому что я ищу человека, — сказал он. — Человека, который не будет бояться. Который не будет просить пощады. Который сможет смотреть смерти в лицо и улыбаться. Твой отец был таким. Но он ушёл. И теперь я вижу, что он воспитал сына.

Зейн смотрел на него, и его сердце билось ровно. Тихо. Спокойно.

— Я не сделаю того, что не могу понять, — сказал Зейн. — Сначала скажи, что я должен сделать.

Рашид усмехнулся. — Умный мальчик, — сказал он. — Хорошо. Я скажу.

Он откинулся на спинку стула и посмотрел на потолок, на люстру, которая сверкала огнями.

— В Каире есть люди, — начал он, — которые думают, что они могут управлять всем. Они берут деньги с бедных, продают лицензии, забирают землю. Они называют себя бизнесменами, политиками, судьями. Но на самом деле они — воры. Они украли город.

— И ты хочешь, чтобы я… убил их? — спросил Зейн, и его голос не дрогнул.

Рашид рассмеялся. Громко, искренне, так, что несколько людей за соседними столиками обернулись.

— Нет, мальчик. Убивать — это грубо. Это последнее средство. Я хочу, чтобы ты стал моими глазами. Ушами. Ты — никто. Ты — мальчик из мусорного квартала. Тебя не замечают. Люди говорят при тебе правду, потому что думают, что ты не понимаешь. А ты понимаешь.

Зейн кивнул.

— А если они поймут, кто я?

— Тогда ты будешь защищаться, — сказал Рашид, и его глаза стали холодными, как лёд. — И я дам тебе всё, что нужно для этого. Деньги. Оружие. Имена. Всё.

Он протянул руку через стол. На его безымянном пальце сверкнул перстень с чёрным камнем.

— Но запомни, Зейн, — сказал он. — Ты не можешь выйти из этой игры. В неё входят навсегда. Как только ты скажешь «да», ты больше не сможешь сказать «нет». Ты понимаешь?

Зейн посмотрел на перстень. На чёрный камень, который блестел в свете люстры. Он подумал о Тауфике. О его матери, плачущей в подушку. Об отце, который умирал медленной смертью из-за того, что когда-то был честным.