- -
- 100%
- +
Через полчаса гости разделились на две группы, одни танцевали, с комфортом беседуя под музыку, другие вместе с Пьером весело спорили о чём-то. Анвар на несколько секунд остался один.
— Обратите внимание, наш гость пьет только виноградный сок, — дружелюбно заметил Пьер.
— Натали, отберите у него «Божоле»! - засмеялся Клод, приглашая Анвара к их кругу.
Все говорили разом, никого не слушая подолгу, в очередной раз сотрясая воздух звонкой репликой.
— У меня просто высокие каблуки? - захохотала над кем-то блондинка слева.
— Все простые вещи очень сложны, — подхватил Клод.
— Если вы хотите познакомиться с дамой из света…
— Скажите, что вы друг издателя «Фигаро», — сказал поэт.
— Этого мало, а вот куропатки прелестны… — донеслось ещё откуда-то.
— Над нами тоже издеваются, как над куропатками!
— Умрите раньше, чем состаритесь, — вставил парень слева от Клода.
Анвар подошел к ним.
— Мои друзья, — сказал Клод, уступая Анвару место. - Натали Шаррот, Бернар Кларэ, Роже Диль, поэт, и Пьера представлять не надо…
— Приятный вечер, — кивнул поочередно всем Анвар и принял от Натали бокал, на донышке которого коньяк.
Она улыбнулась, любезно и великодушно, щёки румяные, из под глубокого выреза выглядывают белые крылья бюста.
Все пригубили, едва прикасаясь губами к дорогому стеклу. Её губы держали испарину крема, казалось на губах её эластичная до фантастики косметика.
— Вы впервые у нас? — спросила Натали.
— Можно? — слегка наклонил голову Анвар, приглашая её на танец, едва зазвучали аккорды плавной мелодии. Надо было войти в ритм вечера, чтобы не потеряться среди интеллектуалов молодого Парижа. Они неторопливы отложили фужеры на низенький стол, где разнокалиберно округлили рты цветастые бутылки.
Он повёл партнёршу уверенно и свободно. Правая рука Натали поддерживалась им за локоть, он держал её как бы на весу, предугадывая её малейшее движение. Казалось, как будто его не было, танцевал кто то другой. Произошло это впервые за месяц его пребывания за границей. В Сакле они с Клодом ставили совместные эксперименты на «Токамаках» итальянцев и спорили на теоретических семинарах. Школа давала отличную .возможность познакомиться с работами талантливых молодых коллег и он жалел тратить время на отдых. Всему наступит своё время, успокаивал он себя, ожидая выезда в Париж. В Сакле они с Клодом лишь однажды провели вечер в баре с варьете, где господствовала мужская половина общества, среди ученых мало женщин. Рискованные туалеты танцовщиц и медленная музыка создавали иллюзию Востока, почти весь вечер они наблюдали. На западе любят тонкости Востока, подумал он тогда, и наоборот. Теперь было другое, он уже не прислушивался к словам кого-либо, как это было в том баре, тут не было физиков и мозг сам давал себе отдых.
«Чувствую ли я что-то особенное?» - спрашивал он себя. Она всё время придумывала новые па.
— Как вам Париж? - спросила она.
— Я его ещё не видел…
— Всего первый вечер? - удивилась она. - Отлично, у вас всё впереди. Знакомых в Париже конечно нет?
— Полу знакомство, — немного помолчав, ответил он, — я должен навестить одного пожилого человека, выполнить одно маленькое поручение моего отца.
Он назвал имя человека и район, где тот проживает.
— Ах, вот как, — она внезапно замерла и предложила выпить ещё по рюмке коньяка.
Они вернулись к столу, компания беседовала, последнюю неделю считалось дурным тоном не говорить о политике. Молодой поэт с чёрной бабочкой снисходительно выслушивал Клода, он, видимо, часто работал по ночам, глаза его были прищурены и красноваты.
— Проблемы Рейгана велики, но они не новы, — говорил Клод спокойным голосом, — не новы и его цели. Еще Марк Туллий Цицерон говорил, что бюджет должен быть сбалансирован, государственный долг должен быть уменьшен…
— Федеральный бюджет — вещь немаловажная даже для Европы… - усмехнулся Роже Диль, черные волосы и бледное лицо, массивный перстень на безыменном пальце. - И всё же среди вопросов, которые будут занимать Вашингтон на середину января, он будет стоять где-то на третьем месте, после выбора костюма к инаугурации и предполагаемой холодной погоды…
Они рассмеялись.
— Если говорить откровенно, атмосфера напоминает неудачный спуск корабля: вот он скользит по слипу и тут же идет под воду… У штурвала ракетоносца теперь актер… - иронично заметил Бернар, этот был доктором философии, он много курил, волосы тронуты серебром.
Наступил критический момент: он не хотел касаться политики, но все молчали. Острый коньяк ласково обжёг дёсна и сделал своё дело. Тут Клод довольно живо сказал:
— Интересно другое, в контекст какой политической философии Рейган впишет свои цели?
Беседа Натали и Анвара шла сама по себе. - Вы интересно говорите по-французски, очень правильно, — заметила Натали.
— Разрозненных истин так много, что хватайся за любую. Все идеологии равно иллюзорны и предвзяты, — сказал Бернар, прикуривая новую сигарету.
— Оставьте, — махнул рукой поэт, — вы ни во что не верите!
— Это лучше, чем верить в утопии, — ответил Бернар.
— Вот оно — ваше светское воспитание! - воскликнул поэт, как бы ища поддержки у Клода. - Все люди вылеплены из глины, а вы из теста?
— Пьер, а который из них бывший радикал? - спросила Натали, наблюдая за танцующими.
— Вон тот, — показал хозяин, — полноватый с усиками, сейчас я позову его к нам.
Музыка прервалась, кто-то резко снял иглу с пластинки.
Оказалось, что собираются слушать дуэт. Скрипач и пианист о чем-то посовещались и замерли в ожидании тишины. Пианист спел трудно переводимые стихи Брассанса необычайно красиво, низким голосом, с хрипотцой и нежностью. Скрипка звучала страстно и высоко. Когда стихли аплодисменты, Анвар спросил у Натали, о чём была песня.
— О мужчине, — поворачиваясь к нему, ответила она. - Он вернулся на Родину, где оставил свою первую любовь…
— О чём ещё поют французы помимо любви? — развёл руками Пьер. Он громко позвал к себе полного шатена с жиденькими усиками. Анвар вновь отключился от Натали. Клод ушёл танцевать. В этот момент включили проигрыватель, но часть гостей скрылась в другую комнату играть в покер. Все вели себя без натуги, непринуждённо. Анвар прислушался к соседям.
— Я за уничтожение угнетения, — говорил Бернар, — но, почему люди, приносящие пользу обществу только своим физическим трудом, должны иметь такие же права, как и мыслители, гении?
Ах, этот извечный спор о месте мыслителей, подумал Анвар, интересно, что будет дальше.
— А рост интеллигенции вам ни о чём не говорит? - спросил Роже. - Она увеличивается, а численность рабочего класса осталась на прежнем уровне, что и двадцать лет назад. Происходит эволюция культуры, создается новый, более высокий тип цивилизации…
Ну, это старая концепция «постиндустриального» общества, подумал Анвар. Она приводит только в тупик.
— Какими средствами можно перевести технический прогресс в социальный? - вслух удивился Анвар. В старой утопии было хоть признание необходимости изменения общественной среды.
— Если человечество хочет выжить, то оно должно сделать шаг влево, — нашел неожиданный ход поэт. - К середине двадцать первого века не семь, а семь десятков стран будут иметь атомное оружие…
— А если не хочет? - присоединился Пьер. - Промежуток наш кажется мне самым последним. Целый ряд содержаний отпадает, как невозможных. Европа выродилась, благодаря своей демократии, так ей и надо, если ею понукают умники из пятиугольника через большую лужу. Она теперь мишень, дзот, который принесут в жертву. Через пару сотен лет на обломках Нотр Дама будут устраивать свои брачные игры гигантские тараканы или муравьи, ростом с современную лошадь, ха-ха-ха… Победителем окажется тот, кто сумеет выжить последним. Последними окажутся именно они: им не страшна любая радиация, а значит и нейтронная бомба… Не так ли? - он посмотрел на Анвара.
— Возрождение апокалипсиса? - пожал плечами Анвар. Он вновь пригласил Натали на танец, оставляя притихшую компанию.
После танца он решил ещё раз взглянуть на картины Пьера. В студии было тихо. Сюда не проникал шум веселья, в стеклянное отверстие потолка холодно заглядывала луна.
— Я принесу чего-нибудь выпить, бр-р-р, как тут холодно, — сказала Натали.
Он любил уединяться среди веселья вечеринок, чтобы неторопливо знакомиться с библиотекой хозяина. Так он узнавал человека изнутри, книги и вещи говорят о человеке больше, чем бойкость ума после выпитого. На пластиковом столе изобилие журналов, он пробежал глазами по глянцу реклам.
Питер Устинов предлагал употреблять «Рипль». Видно он большой оригинал, если обожает этот уксус. Алъберто Сорди улыбался с голубого унитаза… Пеле внимательно смотрит с пузырьков от шампуня. Нестареющая Бриджит затеяла кампанию по охране морским котиков и… рекламирует шубки из норки. Убивать их, естественно, будут другие, чтобы надеть на прелестные плечи Б.Б. Дорогостоящие «кулгерлс» с впечатляющей непосредственностью предлагают бриллианты и… себя… И везде восходит солнце. И всё в порядке… Он поднялся, чтобы посмотреть на картины. Гипсовые модели мертвенно отражали бледный свет, фосфористо блестели скелеты. Анатомический музей, подумал Анвар.
Вдруг, сзади послышался шорох. Он увидел замёрзшую Натали. На голубых плечиках, точно театральный занавес, свободно висит белое платье, тонкое и шершавое на ощупь, просвечивающее в рентгеновском свете луны гибкую фигуру. Она боязливо глянула ему в глаза. Такой взгляд бросает провинившаяся в чём-то собака, если удастся заглянуть ей в глаза пока они не наполнились страхом. Тонкими ледяными струйками свисают золотые нити меж длинных черных волос.
— Мистика… - шепнула она почему-то, протягивая бокал с горячим пуншем.
— Мадам Шаррот, — сказал он, и по его смущённому выражению лица, можно было предположить, что речь пойдет о приглашении в какой нибудь ресторанчик Парижа, чтобы ещё раз насладиться обществом Натали.
— Всё выяснится завтра, — остановила она. - Я же сказала мистика… Не задавайте вопросов…
Ничего страшного со мной не произошло, анализировал он своё состояние. Я чувствую себя совершенно свободно. Он знал, что женщин привлекала его мужское достоинство, с ним всегда любили знакомиться и общаться. Они молчаливо покружили по студии.
— Вы не русский?
— Я родился в Ташкенте…
— Это где то на Востоке? Маленькие женщины, горячие мужчины? Это интересно… - она несмело улыбнулась.
Они вернулись к гостям. Кто-то играл на скрипке, заразительно смеялись женщины, беседа продолжалась. Он встал у приоткрытого окна, шелестели деревья под ветром.
— Жить надо человеческими коммунами, — говорил шатен, которого звал к себе Пьер. - Нас Двенадцать человек и вместе мы управляем книжным издательством. Восемь взрослых и четверо детей живут мирно и дружно в одной квартире, большой семьей…
Вновь завели проигрыватель и комната потонула в водовороте агрессивного диско. Движения прибавилось, закружились в ритме пары. Натали махнула ему рукой, как бы прощаясь на сегодня.
Всё отлично, мы ещё встретимся, подумал он, закуривая первую за весь вечер сигарету.
—… мы не марксисты, не анархисты, не маоисты, — всё ещё бубнил шатен. Его почти не было слышно.
— Какие у вас цели? - спросил Анвар, наблюдая за бешенным вращением фигур, лихорадочным покачиванием торсов и бюстов. Казалось, порыв ветра сорвет платья и всё равно никто не остановится, что движение обнажённых плеч, рук, разметавшихся волос, мелькавшее в этом вулкане звуков, где в страстной лихорадке вечера надрывался проигрыватель, где в всполохах красного, зелёного, синего и жёлтого светов застывали причудливые позы, он остро, осязаемо почувствовал суетные символы их жизни, их ритма, их страстей. А из мощных акустических систем вырывался хриплый голос «первой дамы ночи» Донны Саммер:
«Я хочу делить свою любовь с темпераментным мужчиной. Требую, чтобы он пришел ко мне сегодня ночью…»
Что было бы, если перед каждым поставить по зеркалу? Наверно -взрыв восторга, тогда каждый видел бы себя во всем великолепии. Воистину: голова утрачивает своё значение в угоду телу, важнее реализовать себя в механическом повторении одного и того же па в течение нескольких часов подряд, думал он.
— У нас нет целей, — ответил шатен, поймав паузу в музыкальном шуме. - Мы отрицаем современность. Нет, не стоит жертвовать жизнью сегодня во имя какого-то призрачного завтра. Срок жизни мал, а время уходит безвозвратно, вот и сейчас мы теряем его: я — пока слушал вас, вы — пока беседовали меж собой. А часы отстукивают: «Время, время»…
Глава вторая. Найденный листок
— Во-первых, ты спел на двойку, а Тамара на тройку, — сказал Рустам закуривая сигарету. — Тома завышает, а ты занижаешь, и вместе у вас получается… Для зверей нормально, а для тонкого слуха — не то…
Они начали снова. Тома пела красиво открывая рот, по лицу красной паутинкой проступил румянец, только белый лоб остался холодным к переносимым нагрузкам.
— Совсем ушли ребята! — взвыл Рустам. — Красиво? Учтите, что с нашей голосовой аппаратурой вас просто не будет слышно.
«Только любовь / только любовь / способна сделать чудо / сделать чудо».
— Лёша, ты понял, что здесь ми?
— Рустам, вот вы с Томой спойте, а мы послушаем, — предложил Лёша.
Рустам спел вместе с Томой один куплет. Потом резко повернулся:
— Я руководитель, я учить должен, а вы учиться!
— Ну, что, попробуем? — спросила Тома.
— А, может, после? — Ирина обезоруживающе взглянула на Рустама.
Ирина пришла к нему первой. Она сразу сказала, что петь не умеет, но очень хочет. Ирину он в шутку называл Мирей Матье — такая же прическа, овал лица, маслины-глаза и притягательно надутые губы.
— Тогда Вальтера Скотта, — сказал Рустам и начал играть свою любимую вещь. — Давайте вместе! И…
« Эй! Вставайте, кто там спит?!»
Па — ппап — па — па — ппа!
Они задорно спели куплет.
— А теперь встаньте. Танцевать я вас не прошу, но чтоб внутренности тряслись! Ведь это рок-вещь, надо почувствовать, стоя будет легче.
Музыку к этому стихотворению он сочинил давно.
Его взяли во Дворец культуры музыкальным руководителем. Он был доволен, во-первых, ему хорошо платили, а во вторых, он работал спокойно, не заботясь о помещении, аппаратуре, транспорте. Всё это было и ждало хозяина. Помимо этого он занимался ещё и основной работой — играл в джазовом ансамбле. Работая увлеченно, он мечтал о дне, когда его группа выйдет на большую сцену.
— Девочки, это вас касается, — вновь остановил он вокалистов. — « Эй, вставайте, кто там спит! » и вы сразу — « Эй! » - долго и высоко. Попробуем аккорд. Внимание. Раз, два, три…
Вдруг дверь в класс открылась, и Рустама попросили взять трубку.
— Шухрат, кто звонит? — спросила Ирина у парня в дверях.
— Кажется жена… А тебе-то что?
Ирина подошла к высокому зеркалу на боковой стене, поправила волосы.
— Сегодня же вторая серия «Овода», — стряхнув задумчивость с ресниц, вспомнила она.
— Да ну-у, — пропела Тома.
Вернулся Рустам, а за ним поодиночке вошли инструменталисты.
— Быстрее подключайте аппаратуру, — поторапливал Рустам, — мы сегодня кончим пораньше.
Басист подключил голосовую аппаратуру в общую систему. Перед двумя микрофонами выстроилась вокальная группа. Девушки по краям, а Лёша в центре. Рустам встал к усилителю.
— Ты приготовил « С тех пор, как полюбил тебя »? — спросил Рустам у Шухрата.
В маленьком классе стало тесно от сонма звуков. Замигали красным огнём усилители, бас-гитарист, закрыв глаза, раскачивался на полусогнутых ногах, его быстрые пальцы танцевали на длинной шее лакированного грифа, он блаженствовал.
— Что вы играете? — скривил рот Рустам. — Давайте тогда «Призрачные горы», а ты, Ренат, — повернулся он к органисту, — возьми ля-минор, но чтобы было прозрачное трехзвучие, ударяй резко и ласково.
Рустаму, несмотря на его 27 лет, к музыкальной работе не привыкать. Окончив музыкальную школу с отличием, он поступил в консерваторию. Уже на первом курсе выступил по радио. Казалось, музыкальное будущее обеспечено, но позже пришло увлечение композицией, дни и ночи исканий верной интонации, единственно прекрасной ноты, мучительные сомнения, неуверенность в себе, побледневшее восприятие жизни и переживания неудач. Бесконечными виделись серые будни репетиций, где так редки были праздники концертов, где исполнялась чужая музыка, отличающаяся от его мыслей и чувств. Затем он перешел в другой ансамбль, там было веселей и свободней, там была молодежь и все сочиняли музыку. Там впервые прозвучали его вокально-оркестровые композиции. Теперь же он играл уже в третьем по счету ансамбле и мечтал о рок-опере и искал стихи.
В двенадцать он приехал домой.
Наргиза строчила на швейной машинке импровизируя на тему: осень в Ташкенте. Она перешивала старые бабушкины платья, в которых та когда-то выступала на сцене. Длинные, несуразные платья висели яркими декорациями в чистенькой кухне, ожидая своей участи. Старый материал почти не истрепался и сохранил первоначальную раскраску. Прошлой юностью веяло от них.
— Привет, старушка, — влетел он в кухню. — Как дела? Где наш мамонт жаренный и где цистерна водки?
— На плите, — она подставила щёку.
Он еле коснулся губами её лица.
Холодный поцелуй, отметила она про себя.
Он быстро глотал мясо и рис. Как всегда, он торопился.
Наргиза осторожно коснулась рукой его шелковых волос, но он резко встал, не заметив её движения, и ушел в комнату.
Через стену Рустам обыгрывал какую-то печальную мелодию. Какое-то щемящее чувство навевала она, чего-то было жаль, что-то потерялось безвозвратно, осталось позади…
Наргиза заново вымыла посуду и начала складывать лоскуты в коробку…
— Слушай, милая, — вбежал в кухню Рустам, — я столько дней мучаюсь, ищу нечто печальное и лунное, а оказывается и искать не надо. Вот посмотри, что я нашел, — он протянул листок.
Плотный белый лист, чертёжный, с криво срезанным углом, высох и стал жёстким от времени. Чьей-то уверенной рукой были написаны стихи. Она не успела ещё ничего сообразить, как Рустам торопливо продолжил:
— Ты меня прости, я залез в твой архив. Там я нашел это. Это как раз то, что мне нужно. Помнишь, я просил тебя найти стихи про лунный свет или нечто подобное? Кто автор? Мне нужен поэт…
— А тебе нужна я? — бросая коробку на стол, спросила она. — Или тебе нужна домработница, до которой тебе нет дела? В этом мире есть только ты, твои друзья, твоя музыка! — По её лицу пробежали две мокрые дорожки. — А я… только не я… главное… нет, кто хоть раз поинтересовался моими делами! Нет! Ты приходишь сюда только спать, а когда ко мне приходят мои друзья, ты уходишь на улицу, они тебе противны. А когда в дом приходят твои девицы, я должна выслушивать ваши пошлости и мило улыбаться…
— Не надо кричать, соседи спят, — сказал он. За последний месяц их ссоры стали печальной традицией. Он потерял к ней интерес, теперь он воспринимал женщин как слушателей — не более.
Музыка, которую он ждал мучительно и долго, переполняла его, выплескиваясь в самых неожиданных ситуациях. Он проходил по улице и, слушая музыку проезжавших машин, записывал в памяти её звучание. Прошелестит дождь, и его шепчущее дыхание ложится на бумагу черными значками. За последние дни были закончены две джазовые пьесы — «Улица» и «Дождь». Жалко было тратить время на сон и чтение, на знакомых и друзей. Далеко отошла жена. Её, поплывшее в ручейках слез, лицо, мокрый нос и красные глаза вызывали оскомину и сожаление, тоску и печаль за попусту потерянное время.
Ещё один отравленный день прошел, засыпая, подумал он.
Наргиза с ожесточением передвигала мебель по квартире — так было всякий раз, когда они ссорились. Закончив перестановку, она вошла в спальню. Рустам спал, спрятав голову под одеялом, его стройные ноги, как всегда, открыты бледному свету луны. Она уже не помнила запаха его тела. Она отогнала сон, нет ему прощения — пусть спит один, достала сигареты и вернулась в кухню. Неторопливо собрала она лоскуты и платья, поставила чайник на плиту и, глубоко затянувшись, открыла книгу.
Не читалось. В голове стоял гул от обильных слёз. Она так хотела провести вечер без скандала, так ждала его, чтобы поговорить о новой работе, но сорвалось из-за какого то старого листка. Её взгляд зло коснулся этого нарушителя семейного покоя.
Нет, она не могла сказать, чем далеким и неясным веет от ровных строчек. То было связано с причудливым переплетением юности и радости жизни, голубым бездонным небом и его влажным отражением в глубоком ущелье гор, девичьим утром и взрослой ночью, которую она предчувствовала с щемящим тревожным ожиданием радости и боли. То было такое нереальное и жгучее потрясение, как неожиданная сухость в горле от пережитого волнения и на миг пойманного счастья. То было так далеко и преступно красиво, что на мгновение стало страшно от мучительной ясности памяти, неудержимо посылающей картинки воспоминаний в телевизионный каналы мозга. Она решительно отодвинула листок от себя, словно пытаясь закрыть им акварель проснувшейся памяти. Но этим жестом она вызвала лишь неожиданную жажду и учащенное сердцебиение, порывающее встать и двигаться, что-то делать, но не сидеть.
Как давно это было, вспомнила она. Откуда он мог знать? Притом, именно тем утром, когда все был радужным и новым. Неужели он тогда знал, что со мной будет? Или желал мне этого? Нет, ему тогда было двадцать один, ведь он любил меня…
Она вспомнила тот давний тяжелый день, когда на сцене театрального института провалилась её постановка. О, это было чудесное время смелых решений и высоких надежд. Заканчивался третий год учебы, наступило знойное время летних экзаменов, а у неё висела пьеса. Сроки поджимали и они репетировали каждый день в её двухкомнатной квартире. Май был жестоким, и стены квартиры накалялись солнцем и разыгрываемыми сценами из спектаклей, горячими монологами и музыкой. Музыку сочинял Рустам, её новый знакомый, красивый музыкант с шелковыми волосами и взглядом гения. Он был новым лицом в театральной компании, сидел в стороне и молчал.
Когда солнце совсем теряло разум и над асфальтом вырастали миражи, они собирались на Анхоре. Мужественные, загорелые парни и бойкие, гибкие девушки на зеленом ковре берега в прохладной тени плакучих ив. Надо снять напряжение в быстрине воды, отвлечения полезны и необходимы. Надо снять платья, остаться в крохотных бикини и по-мальчишески прыгнуть в воду; визжа и размахивая руками, — совсем уж по-женски, — поплыть к другому берегу, оставляя юношей с нескромными взглядами и пивом. Коллекцией женских улыбок расположиться на щекочущей кожу траве, снять бретельки, чтобы лучше загорали спины, и хохотать, раскрывая друг перед другом пикантные подробности.
Приятный отдых недолог, он стремителен. Веселые, беззаботно-тревожные дни перед новой премьерой на исходе, в изящном теле двадцатидвухлетней женщины явно поселилось сомнение, скребущая душу боязнь провала. И как назло, нет рядом никого близкого, кто мог бы поддержать, подсказать, посоветовать. Анвар в своем стиле — пропал на две недели не меньше, чтобы подготовиться к защите диплома, можно не сомневаться — он защитится отлично, говорили, что его дипломная работа первая часть будущей кандидатской. Конечно, он придет на премьеру — в этом она не сомневалась — подтянутый и строгий с огромным букетом, ( это его страсть — дарить цветы вровень с человеческий рост ), самоуверенный парень с жестким взглядом улыбающихся глаз, сядет в последний ряд, чтобы охватывать взглядом весь зал и наблюдать.
Иной раз ей казалось, что подобно тому, как современные музыкальные звучания ассоциируются с определенными цветовыми сигналами, так и в жизни для каждого человека существует своя цветовая характеристика. Скажем, выпадают люди безликие, унылые, деловитые, но не деловые — серые. Существуют и этакие благополучные, во всем и вся уверенные, уравновешенно-сытые, спокойно-довольные — голубые. А вот Анвар в её представлении — расплескивающаяся в тесной оболочке энергия, полнокровный, пышущий жаром, неожиданными поступками и мыслями, вечно чем-то увлекающийся, что-то критикующий и чем-то восхищающийся, стремящийся к новизне и заражающий окружающих идеями и фантазией — красный.
— Ты знаешь, в тебе спит великий педагог, — смеялась она. — Ты заражаешь своими бредовыми идеями даже людей, которые явно враждебны тебе. У тебя много врагов, я заметила.
— А я люблю врагов, — говорил он, — они и способствуют прогрессу. Соперничая с сильным врагом растешь, развиваешься. Мир — друзьям, смерть — врагам!
Он часто ставил её в тупик, нарушая уже сложившийся образ парадоксальностью предпринятого шага или мысли, которую он мог бросить мимолетно, в обычном игриво-ласковом разговоре. И потом, оставшись наедине с собой, она в очередной раз приходила к выводу, что это его суть — ещё один штрих, очередной мазок кистью к создаваемому ею его мысленного портрета. Она наверняка предполагала, что этот портрет не закончить никогда, таков он был: самоуверенный и колкий, и до удивления робкий, когда высказывал ещё не осознанную самим в полной мере мысль, догадку. В такие минуты он робко краснел и с заметным заиканием говорил: