- -
- 100%
- +
С самого утра жило в нём ожидание, мучая своей неопределенностью. Он только вышел из гостиницы и сразу почувствовал в атмосфере этого города ионы предчувствия: что-то должно случиться. Есть такие города, где подобного чувства вовсе не возникает, просто идет прием новой и пассивной информации в названиях улиц и площадей, таких же как и в десятках других. А Париж сразу вселил ощущение необычности. Он приготовился к нему и стал ждать. За каждым поворотом он спрашивал себя: это? или это? вот? здесь?
Вот неожиданная лавка старьёвщика. Только прошел мимо, уловив в обыденности какую-то привлекательность, а впереди несуразное для этой улицы сооружение. Здание выпячивает себя, словно в собрание классической живописи случайно поместили картину сюрреалиста. Ха, за углом кусочек Китая. Маленький китайский ресторанчик и куча желтолицых рабочих в грязных и великоватых комбинезонах. А через несколько кварталов мусульманская чайхана. Среди современных костюмов и автомобилей неожиданное вкрапление чалмы и бекасамового халата. Такое знакомое отрешение на лицах старцев, медленно вкушающих настоящие лепешки с горячим чаем и ожидающих ляган с пловом. И снова Париж, вновь его синтез причудливого и смешного: «У курящей собаки» - заходи на чашечку кофе. Впрочем, стыдно заказывать чашечку кофе, это так мало стоит…
В студенческие годы в Будапеште он обедал только в одном ресторане у католической церквушки, выстроенной в стиле «модерн». Не было в этом ресторане чего-либо превосходящего другие более шикарные или простые, всё было на уровне венгерского сервиса, знаменитого на весь мир. Но вид из высоких окон на башенку из стали и бетона с крестом на вершине, а самое главное — название. Оно было простым и красивым — «Гусиные лапки». «Луд лаб»? Венгры недоуменно пожимали плечами, ничего не обычного, подумаешь -гусиные лапки. Обычный ресторанчик, каких множество. Откуда им знать, что для Анвара это необычно.
Тем временем Натали ещё не закончила показ хореографических позиций. Воодушевленно играя телом, она рассказывала историю каждого жеста, каждого шага.
—… Хотя происходит взаимное обогащение двух балетных школ русский и французский балеты заметно отличаются. И это несмотря на то, что большинство французских танцоров и балерин учились у русских учителей. Есть принципиальная разница в самой исходной позиции, — она тут же показала исходную позицию, сделав руками круг и сомкнув вместе ноги. Улица превратилась в демонстрационный класс, - Это классическая позиция русского балета. Видишь, линия плеч продолжается линией рук, они как бы сливаются в одну прямую. Руки образуют круг, ноги вместе. У нашей же школы совсем по-иному: руки немного опущены в локтях, образуя как бы две маленькие впадинки, и шире развернуты, не описывают окружности. Ноги тоже ставятся иначе, носки смотрят в разные стороны под почти сто восемьдесят градусов. Русскому балету свойственна масштабность, размашистость самого движения. Организация движения взята из народного танца, направление которого строго по кругу, по часовой стрелке. Во французском балете из-за большей развернутости рук движение не так строго и оттого не так чисто, зато более экспрессивно, более энергично. Поэтому долгое время считалось, что техника французского балета уступает русской школе, потому что при развернутых плечах и откинутых назад руках вращение получается очень недолгим. У нас открытость позы как в руках так и в ногах, а у вас экономность силы, большая близость к естественному человеческому танцу… - она вдруг как бы очнулась, оглянулась по сторонам, и засмеялась. Киоскер выглянул из пещеры киоска и протянул ей розовую гвоздику на длинном стебле. Она весело приняла неожиданный подарок и приколола цветок к платью.
— Ну вот, умудрилась прочитать целую лекцию, прости…
— Наоборот! Ни о чем подобном не подозревал… И все-таки, если русскому балету присуща традиционность, то откуда берет начало балет французский? Не из народного танца?
— Нет, балет появился во Франции именно как искусство аристократическое, — они вновь пошли по улице. - Балет был обязателен при дворе. Сами Людовики открывали любой бал, все придворные должны были танцевать. Танец был для них работой, но не профессией. Некоторые жалуются, что не понимают французского балета. А что тут понимать, наслаждайся красотой и изяществом движений. Бессюжетность — основная концепция нашего балета. Естественность, понятность того что происходит на сцене — отличительная черта русского балета.
— Интересная вы нация, — сказал он. - Есть в вас нечто космополитическое, вы как губка впитываете в себя все яркие краски культур других наций. Всё значительное и интересное берется вами на вооружение и, пройдя соответствующую обработку, обретя парижский блеск и акцент, выплескивается наружу. Есть в вас какое-то похвальное обжорство в применении различных новшеств, вы любите модерн, любите сногсшибательные трактовки и неожиданные связки несвязуемых культур. Все переплавляется в печах французской культуры… Я стал многословным, но это тоже ваше влияние. Вы лаконичны, но многословны. Вы любите красоту и любите её подчеркнуть. Дождь вы не называете дождем по-французски, вас не устраивает звонкое «импле», вы пользуетесь им крайне редко, я заметил. Для вас дождь - «рэйн», потому что это слово созвучно монотонной грусти капель, в нем больше задумчивости и тихой музыки…
— Браво! Ты поэт, а мне сказали, что ты физик, — ласково сказала Натали. - Насчет французов очень похоже, ведь ты в моем Париже, он будет и твоим, ты подышал его воздухом, ты понял его. Помнишь у Моруа: «Столица духа. Да, это сказано точно. Это не значит, что все оригинальные мысли рождаются в Париже. Вовсе нет. Но, по-видимому, именно здесь они обретают свою форму». А там? В твоем городе? Расскажи про свой город. Кто сумел понять и влюбиться в Париж, тот должен любить город своего детства. Можешь не сейчас, ладно?
Анвар долго смотрел ей в глаза. В них было столько теплоты, что ему страстно захотелось сказать ей нечто такое нежное, как чистая и невесомая пыльца весенних цветов. Но он сдержался. Никакое слово не передаст симпатию человека, подумал он, опуская глаза. Он с трудом переборол себя, своё желание протянуть руку к Натали и дотронуться до её тонкой белом руки, невесомо зависшей в воздухе замершего жеста. Она любила жестикулировать, не доверяясь одним словам. Анвару захотелось покинуть эту улицу с торговлей предметов роскоши, с криками автомобилей, с шумными уличными кафе и цветочными ларьками. Потянуло к мирному спокойствию Сены. Само звучание имени реки похоже на монотонный скрип старых водяных мельниц, на шепот влюбленных, под деревьями набережных. Только на каменных плитах её обрамления пропадают все звуки металлических колес жизни, урчание строительных грузовиков, свистки полицейских и крики торговцев. Здесь царит тишина библиотек, где люди сами по себе начинают говорить шепотом, вдыхая аромат любимых лиц, касаясь нежных плеч и рук. Здесь часами роятся в старых газетах и, уставая но не в силах бросить это занятие, присаживаются прямо на землю. Не оттого ли Людовик XIV хотел изгнать букинистов, что они размывали линии каменных набережных? Но разве существует более достойное украшение для набережных, чем разложенные на парапетах старые книги.
Они спустились вниз к цепочке рыбаков по высокой каменной лестнице. Граница воды и воздуха обозначена на камне илистой ватерлинией.
— Натали, у нас не такие реки, как Сена. Они бурливы и своенравны, и почти не имеют парапетов. На их берегах не продают книги, но собираются люди, чтобы послушать стихи поэтов, — тихо сказал Анвар. - Я из той страны далекой, где целуются с Солнцем минареты, подпирая голубыми чалмами высокое небо. Там встают с зарёю старики, и макают ранним утром хлебы крошки в сливки. Там пятками давят сок винограда, пенится юмор Омара Хайяма, музыкой льются стихи Навои, болью и правдой стихи Саади. Там сводит с ума танцовщица гибким станом из тонкой парчи, и люди бросают деньги в страстном порыве души. Там льются слезы от смеха, когда шутят мастера, там люди любят яркое, как мошкара. Там любят трудиться, как муравьи, и выплеснуть все на ветер ради хорошей молвы: «Смотрите, какой той я устроил своему сыну!» Там любят красивых женщин долгим взглядом нескромных глаз провожать, там любят прохладу арыка с горячим пловом вкушать. Там любят играть — хоть во что, там умеют любить — как никто. Там солнце и бог, и спаситель, и друг, и зло, там снег украшенье, драгоценность, монета, ничто. Там любят гостей и почитают друзей, там режут врагов и плюют на зверей. Там вора вором называют в глаза, там учителя все величают домла. Там могут вас встретить и сделать вам праздник, и вы не узнаете, что в доме том умер вчера проказник. Там памятников не ставят на холмы могил, там место одно за столом оставляют уснувшим, словно живым.
Анвар поцеловал руку Натали и закончил:
— А теперь я прошу вас быть моим чичероне, покажите мне всё…
Глава четвёртая. Первая трещина
После репетиции Рустам зашел в «Голубые купола» пообедать. Дом поблизости, но он знал, что Наргизы ещё нет, нет дома и обеда. Он бы с удовольствием выпил сейчас шампанского, атмосфера города побуждала к этому. Нет, не было никакой особенной радости или неприятности — просто не было ничего: ни радости, ни печали. Был солнечный день, красиво, гуляли студенты, празднуя возвращение с хлопковых полей. В кафе было шумно. Он внимательно разглядывал посетителей, ожидая обед и думал о своем. Как хорошо среди сытых! Только там тесно и скучно.
К столу подошел парень, на лице улыбка:
— Рустам?
— Да-а… Серж.
— Привет!
— Здорово, садись, — но парень уже сидел и раскрыл рот для стандартной реплики «как дела», на которую отвечай — не отвечай: всё равно не услышат, начнут говорить про себя и только про себя.
Серж, впрочем, его звали Сергей, выглядел шикарно. Весь в лайковой коже: пиджак, жилет и брюки. Кроваво-красная рубашка. Кожаный чулок, промелькнула завистливая мысль. Волосы коротко подстрижены, голубые глаза смотрели прямо, лицо улыбчивого самодовольного воробья чисто выбрито. Серж подозвал официантку и заказал водки. Они выпили за встречу. Начались расспросы: кто, где, как и почему. О жизни Сержа спрашивать не стоило. Всё было в нём, голос докторальный, жесты мандарина. Серж был полон слов и гордости.
Они никогда не были друзьями. Одно время входили в общую компанию. Это было почти вечность назад. Легкие студенческие годы, смешение множества коротких знакомств, случайные сборища у незнакомых столов, целый ряд лиц без имён и фамилий. Столкнешься на улице с кем-нибудь, а тот вместо извинений приветствует тебя, спрашивает про знакомых. Ты осторожно сплетничаешь, а сам мучительно вспоминаешь: «Как же его звать, где мы с ним встречались?».
Вот из таких же знакомых был и Серж. Тогда, как вспомнил Рустам, Серж доставал ему хорошие книги: что-то Стругацких, Артура Кларка, Брэдбери и Азимова… Теперь вот случайно столкнулись под голубыми куполами. Домой одного не тянуло, Наргизы нет.
— Слушай, пошли ко мне. Что тут сидеть… - зевнул ноздрями Рустам.
— Поехали, только я пойду попрощаюсь с коллегами…
Он скоро вернулся с двумя бутылками шампанского.
— Что, опять поссорились? — бабушка покачала головой.
— Мы с твоим дедом не ссорились, время было другое. Эх, молодёжь, молодёжь. И чего вам спокойно не живётся, какие у вас трудности? Мой отец хотел убить меня, когда узнал, что я играю на спектаклях и появляюсь перед людьми без паранджи. А когда мы приезжали в далекие горные кишлаки, то за кулисами всегда наготове стояли ружья. За нами охотились басмачи, а мы играли сцены из спектаклей, зная, что из толпы может кто-то выстрелить. Эх, были бы живы твои отец и мать… нам старикам вас не понять, — она дрожащими пальцами смахнула бусинки слёз из морщин.
Наргиза боялась оставаться в квартире одна. Боялась ночи и зажигала свет во всех комнатах.
— Доченька, не мучай ты своего мужа, — увещевала бабушка, — слабый он. Думаешь легко быть мужем актрисы? И не требуй ты от него невозможного, пусть сам всё познает, это хорошо, что он такой самостоятельный. Дед всегда готов помочь, но он не понимает современной музыки…
Они пошли по проспекту.
— С этим бы слоником я поборолся, — оценив взглядом фигурку впереди идущей девушки, сказал Серж. Он громко рассказывал о своих приключениях. Рустам только улыбался. Серж довольно смеялся. Веселья было мало, просто не хотелось сидеть дома одному, а теперь есть вино, отлично, можно кого-нибудь позвать, чтобы разбавить густое самодовольство Сержа. Вчера была ссора? Ну и что: обыкновенная репетиция будней. Если Наргиза уже пришла, то Серж будет вместо буфера, пусть занимает её рассказами о своих путешествиях.
Квартира была закрыта, ключей у соседки не было. Серж разочаровано присвистнул, опускаясь на ступеньку, он устал. Ну, просто так Рустама не накажешь, он заметил щель приоткрытой форточки. Правда до неё было очень высоко, но при сноровке можно дотянуться. Серж подставил ему руки, потом плечо, и приподнял легкое тело Рустама. Соседи недоуменно смотрели из своих окон, таким путём они в свои квартиры ещё не пробовали заходить. Ставни угрожающе потрескивали, тонкие перекладины не рассчитаны на тяжесть человеческого тела, пусть даже такого легкого. С трудом опустившись на пол, он открыл высокие окна лоджии, приглашая Сержа. Серж прошелся по квартире, осматривая жилище музыканта. Обыкновенная стандартная квартира: две комнаты и застеклённая лоджия. Разнокалиберная мебель, но уютно.
В лоджии светло и остроумно: два безногих кресла покоятся на брюхе, между ними низенький плетеный стол.
— Скоро придут две девушки из консерватории, я им только что позвонил…
— Симпатичные? — спросил Серж.
Две недели назад Рустам зашёл к Олегу, своему старому другу, с которым учился пять лет в одной группе. Это был единственный человек, которому он верил, к которому прислушивался. Шутливый, снисходительный Олег наедине с Рустамом становился серьёзным и обнажённым.
— Как поживает Наргиза? — спросил Олег после ритуала коротких приветствий. Он спросил просто так, это был пробный шарик словесного бильярда, запущенный с вялым интересом к самому предмету вопроса. Зная о шумных успехах жены своего приятеля, он не испытывал к ней никакого интереса. Ту жизнь, что зарождалась на экране он не воспринимал всерьёз, и тот факт, что всякий раз актёр играет в жизнь других людей, живёт другими чувствами и переживаниями, казалось ему только призраком жизни, бегством от самого себя.
— Наргиза делает деньги, — произнёс Рустам. — Мы же должны жить «как все», создавать лакированный семейный очаг из импорта. Когда музыкант в свободное время играет на стороне за деньги, это называется «халтура», ты знаешь. Её работа со всеми сразу становится халтурой, должно быть что-то одно. Или театр, или кино, или самодеятельность. Нет, теперь актёры торопятся в режиссёры, в писатели, а писатели и режиссёры хотят превратиться в актёров.
— Вчера вечером слушал по радио твою пьеску в исполнении Романовского, тебя можно поздравить…
— Я ничего не знаю?!
— Вправду не знаешь? — они прошли в гостиную, где сидели две девушки. Они поздоровались с Рустамом, их юные глаза рассматривали его с любопытством.
— Знакомься, это Диля, впрочем, не «это», а просто Диля…
— И просто Гуля, — уверенно закончил Рустам, — или я ошибся?
— Верно, — удивилась девушка. Её круглые глаза стали больше и налились влагой. Крупный, но тонкий нос горбинкой и большой рот на узковатом лице как-то умещались и выглядели привлекательно. Всякий раз, прежде чем произнести какое-либо слово, её лицо принимало выражение чрезвычайного удивления, брови взлетали вверх словно пик диаграммы, ресницы старались дотянуться до вершины бровей, зрачок становился как бы больше и ближе к собеседнику.
Что эту девушку зовут Гуля он конечно не знал, но сегодня столько Гуль, Диль и Галл, что можно смело знакомиться на улице и не спрашивать имени. «Как я узнал, как я догадался?- усмехнулся Рустам. — Пожалуй, она ещё каратэ занимается, учится по вечерам готовить обеды, говорит об этом знакомым парням, наверное уверенно и громко рассуждает о музыке, хотя вряд ли понимает её глубоко, но всё это — пустяки. Главное, она ещё не разучилась широко открывать глаза, не разучилась удивляться. Сейчас я что-нибудь придумаю вам для ответа, сейчас…»
— О, я могу многое про вас рассказать, но нужно ли…
— Этого странного и талантливого мужчину зовут Рустам, не бойтесь его, — пришёл на помощь Олег. Рустам почувствовал, что его приятель сделает сейчас такой манёвр, что сразу сделает Рустама значительным в глазах этих девушек. Конечно, этого вовсе не нужно, но порой, согласитесь, это так приятно.
— Сначала прозвучала композиция Романовского, — как бы продолжая прерванный разговор, сказал Олег. — Я сразу уловил знакомые интонации, начал слушать: что-то действительно знакомое, джаз-роковое, я даже удивился вначале. А потом вспомнил, что ты мне её уже проигрывал. Илья чётко исполнил твою пьеску, особенно пианино в конце, такое тёплое и грустное. А потом диктор объявил: мы передавали музыку Рустама Казимова…
Рустам ушёл в глубь комнаты, чтобы не рассмеяться. Ещё бы! — семафор из четырёх глаз загорелся зелёным светом, дорога с односторонним движением была открыта. В одно мгновение Олег сделал его бардом. Теперь каждое его движение, каждое слово будет наливаться особой краской в глазах этих девушек, случайно познакомившихся с красивым молодым человеком, уже знаменитостью.
Рустам приветливо кивнул девушкам, смыв с лица улыбку и как бы извиняясь за болтливость своего друга. Эту роль он играл впервые. Играл с удовольствием. Олег вынудил его к этому, и это сразу вернуло его к реальности. Не надо переигрывать, а потом он устроит взбучку Олегу за его провокацию, смеётся, наверное про себя.
Лёгкий смешок пощекотал воздух комнаты и Рустам оглянулся назад, выхватив из перспективы улыбки, ровный ряд зубов, сиреневый туфель, пачку «Pall Mall», чувственные губы девушки в велюровых брюках, полные коленки, кажется эту зовут Диля.
Он порывисто сел за пианино и начал играть ироничную пьесу Джорджа Бенсона, покачиваясь и привскакивая на сильных долях.
— Что же мне де, что же мне де, чтожемнеде, де, чтожемнеде, де, де, делать, де-лать, де-лать, фа-фа-фа, парарура, си-си-си, параруси, параруси! — подпевал инструменту Рустам. Он только на миг отрывался от клавиш и выхватывал из коробки комнаты золотые серьги, перламутровые губы, приоткрытые груди, сизый дым из ноздрей, короткие волосы и длинные волосы, открытые глаза и голубые шторки вместо глаз, застывшую руку и постукивающую в ритм ногу в сиреневом. Он играл низко опустив голову и, когда с честью выходил из трудного пассажа, вновь бросал взгляд в комнату, и вновь выхватывал из глубины ногу в сиреневом. С шумом закончив пьесу Бенсона, он резко повернулся, чтобы увидеть лица девушек в первое мгновение, пока они еще не покрылись лаком лживого восторга. Нога уже застыла на весу. Его взгляд поднялся выше и остановился на треугольнике выреза. В долгом вдохе приподнялся бугорок костистой груди, глубже стала впадинка под горлом. Он посмотрел ей в глаза и увидел огромные белки, налившиеся матового света.
Наверное еще никто не знает, что из тебя получится, подумал он, но через три-четыре года ты нальешься такой статью и красотой, что твое сегодняшнее изображение будут считать за плохую фотографию…
— Ну, как вам Бенсон, понравился? - спросил он девушек.
Они промолчали.
— Гуля, а вы слушали Джона Маклафлина?
— Да, — уверенно произнесла девушка.
— А «Махавишну Оркестра» вы, конечно, тоже слушали?
— Да-а, — после короткой паузы сказала она.
— А что вам больше по душе?
— Ну, мне трудно вам сказать…— виновато улыбнулась она.
— Конечно трудно, ведь это почти одно и то же, — слегка, этак мимоходом, скользнул его голос по лицу Гули.
Девушки рассмеялись: не очень громко, не очень широко, не очень кокетливо. В конце концов они еще дети, Рустам решил прекратить неравный сеанс, Гуля его больше не интересовала.
Потом Олег придумал пить кофе. Началась суета вокруг чашечек и конфет. Девушки быстро пришли в себя. Диля, настоящее имя должно быть Дилором или Дилфуза, листала журналы. Лицо задумчивое и белое, на широких скулах румянец, пухлые губы как два лепестка розы после дождя покрылись испариной блеска. Рустам еще не слышал её голоса, видно она и не собиралась что-то говорить. Задумчивые глаза только следили за легкой партией словесного пинг-понга, иногда улыбались, когда было смешно, иногда невольно сталкивались с внимательным взглядом Рустама. Она очаровательно отводила взгляд, плавно меняя направление лучей карих глаз. Она смотрела чуточку мимо и чуточку ближе чем следовало, отчего её припухлые губы начинали дышать. Рустам протянул ей чашечку с кофе и она глазами поблагодарила его. Густые ресницы на миг присели и вновь вспорхнули, и плавною пушинкой улыбка с уст слетела. Все было исполнено так красиво и изящно, что Рустам проникся симпатией к юной пианистке. А при его свойстве придавать всему глубинный смысл, находить нечто в пустотах, видеть блеск ума в банальностях, поведение девушки казалось следствием внутреннего изящества. Он восхищенно беседовал с румянцем цвета спелого граната, дрожащими в волнении губами, учащенным дыханием, выговаривающим слова с придыханием. Всё это было так ново для него, так чисто и многозначимо, что в каждом неуверенном слоге её тихого голоса он видел сдержанные краски души. Как она естественна и проста, как чисты ее простые слова, как неистреплены звуки её голоса, думал Рустам; как часто мы принимаем искренность за наивность, а наивность считаем почему-то пороком. Когда наступила очередная пауза в беседе, Диля, зардевшись, как бы испугавшись банальности своей просьбы, сказала:
— Рустам, сыграйте что-нибудь свое, я вас прошу. Мы все вас просим, правда?
— Правда, — чему-то улыбнулся Олег.
Журчание беседы прекратилось, оно выпало из времени. Он увидел синие веки, чуть подкрашенные губы застенчиво прикушены, она ждала. Её глаза фотографировали момент его нерешительности, испуг перед первым заинтересованным слушателем. Боже, как стало трудно в этот миг, несравненно труднее, чем в первые минуты знакомства, когда никто от него не ждал чего-либо, когда на него смотрели просто и без выжидания. Он все еще сидел с ними и не с ними, он уже проигрывал что-то на стареньком «фано» и оценивал свою игру ещё не играя. Рустам медленно подошел к инструменту. От исцарапанной поверхности старенького пианино ничем божественным не веяло. Белые пальцы клавиш холодно ждали жестких ударов. Сколько неумелых рук, больших и указательных пальцев радостно и пьяно оттарабанили на этих клавишах «собачьи вальсы» вечеринок… Пусть этот инструмент не выдавал двух нот, пусть западали две клавиши, но ведь нужна музыка сейчас, и нужно отбросить вирус страха, поселившийся в душе. Он последний раз взглянул на пианино, словно погладил дрожащую шерсть.
Жестко, всем телом, словно стараясь причинить страшную боль, бросился он на клавиши. Варварская ритмика и диссонантные удары по клавишам, ощущение стихийной и страшной силы клокочущего потока извержения, грозный натиск смерти — все вмиг зародилось и смешалось в комнате. Лавиной нарастала мощь, что-то должно было случиться и… И, вдруг, просветление, маленькое впечатление, небольшая цитата, виньетка в стиле барокко, цветовые узоры на прозрачном стекле, уцелевшие после жесточайшего натиска бури, жестоко-напористого прокофьевско-эмерсоновского урагана. А потом: звон дождевых капель на тонкой мембране золота, сюита, тончайшая элегия и веселые пляски градинок на мясистых листьях магнолий, и виртуозная джазовая сценка в духе Чика Кориа, и монотонное копание Херби Хэнкока, где упругие и сильные как стальные пружины звуки бились насмерть перед зловещим фоном басовых нот. Он создал зримое ощущение битвы добра и зла, красок и оттенков, роскоши и нищеты звуков. Битва то разгоралась на переднем плане, взрываясь всплесками джаза, то уводила в глубины тяжелого рока, то происходила легкая стычка малочисленных отрядов, то вновь сталкивались полчища беспощадных воинов Баха и Прокофьева, и усталость битвы, и утихание, и опять возрождение, и борьба, где никто не хотел уступать.
Рустам ненавидел и презирал, и лакал и стонал, выслушивал злые слова и огрызался, находил и терял, любил и изменял, и вновь любил, любил тихо, не заметно, плача, под грустную капель звуков, музыкальных слез, легкий смешок. Было грустно и безнадежно, словно летят стаи птиц, которым суждено разбиться о крыши небоскребов в ночи, кто-то смеялся от грусти, кто-то плакал от смеха, но вновь поднимались силы, шире становились потоки, ручейки превращались в реки, реки сдвигали горы, горы трещали от боли. Покатились камни, прокатился гул, рык металлических монстров. Ноты стали врагами, «до» разорвало «ми», мажоры пошли в атаку, но она захлебнулась под инфразвуком миноров. Пропала любовь, испарился мир, стороны стали борцами и — оборвался звук, судорога вцепилась в горло, застыли в воздухе занесённые мечи, красная гвоздика ощетинилась на свежем черепе, и — всё.