Записки веселого грешника

Отец

Мой дед по отцу рос в Литве в довольно бедной семье, занимавшейся обработкой кожи и меха. Бизнес был не очень доходный, но тем не менее они как-то сводили концы с концами. Жили, естественно, не в центре города, а где-то на опушке леса. Отец рассказывал, что однажды ночью дед увидел в окно мчащиеся кибитки, явно убегавшие от преследования, и из одной из них выпал какой-то ящик. Когда кибитки умчались на огромной скорости, дед тихонько вышел из дома и подобрал его. С большим трудом ему удалось взломать одну из досок, и дед был потрясен тем, что увидел: в ящике оказались драгоценности.

Деду в то время было лет четырнадцать, но он не растерялся: поставил доску на место, палками и руками выкопал яму, зарыл в нее этот ящик и прикрыл яму мхом. Он не сказал семье ни слова и периодически навещал это место, чтобы убедиться, что клад цел и никто до него не добрался. Однажды дед заявил, что хочет учиться меховому делу в одной очень известной в тех краях школе. Его отец ответил, что денег на это нет и пусть мальчик учится дома. Тогда в один из вечеров дед раскопал клад, достал оттуда несколько изделий и принес их домой. Трудно передать, что там произошло!

Естественно, вещи были проданы, и мой дед отправился учиться в ту школу, которую он выбрал. Несколько лет учился в ней, а потом стал заниматься не только обработкой мехов, но и их продажей. Остальные драгоценности, видимо, были тоже проданы, потому что дед сильно разбогател. Впоследствии ему довелось много путешествовать по всему миру.

Торгуя пушниной, он приобрел звание чуть ли не купца первой гильдии. После его смерти осталось большое состояние, и моя бабушка по отцу смогла жить безбедно на проценты от капитала. Она была очень доброй, помогала всем родственникам, особенно в приобретении недвижимости.

Мой отец, естественно, учился в самых лучших школах, а затем в Бельгии поступил на юридический факультет университета. Каждый раз, приезжая домой, он захватывал с собой многочисленных гостей, и бабушка готовилась к их приезду с большим удовольствием.

Выдвигалось единственное условие: чтобы гости ставили спектакль и непременно с моим отцом в главной роли. Бабушка была единственным зрителем в их усадьбе. Она усаживалась в кресло и с удовольствием смотрела все эти спектакли, затем щедро награждая гостей прекрасными кушаньями.

После окончания университета отец вернулся в Литву, где начал работу молодым адвокатом. В то время, которое отложилось в моей детской памяти, он был уже широко известен в городе, и жизнь его протекала по маршруту: суд – кафе «Неринга» – тюрьма – кафе «Неринга».

Это кафе построили два брата-архитектора, и оно славилось на весь Союз своей красотой и необычностью. При постройке только на входную дверь потратили неслыханную по тем временам сумму – сто тысяч рублей, о чем писали все газеты.

В кафе «Неринга» собиралась вся литовская интеллигенция. Туда приезжали Евгений Евтушенко и Роберт Рождественский, дружившие с известным литовским художником Стасисом Красаускасом, автором рисунка головы девушки в журнале «Юность».

Однажды Красаускас, мастер спорта по плаванию, любимец московской публики и друг многих известных людей, оскорбил отца, говоря что-то нелицеприятное о евреях, подвергая сомнению холокост. Отец очень любил Красаускаса, но за эти слова так ударил огромного художника-спортсмена, что тот свалился в фонтан, стоявший в центре кафе. Некоторое время после этого инцидента они не разговаривали, но потом Краскаускас, который вовсе не был антисемитом, а просто по пьянке сболтнул лишнего, признался в любви и уважении к моему отцу.

К отцу обращались очень многие, но был один особенно любимый клиент – заготовитель, имевший постоянные юридические проблемы. Этот человек всегда очень щедро расплачивался, но отец никогда не брал деньги вперед. Он говорил: «Если я возьму деньги авансом, это будет взятка, а если потом, то это уже гонорар». Многие вильнюсские адвокаты из жадности пренебрегали этим правилом и частенько оказывались за решеткой. Мой отец, к счастью, никогда не сидел и не боялся тратить деньги, поскольку криминала за ним не водилось.

И вот однажды у клиента возникла серьезная проблема, грозившая большим сроком. Отец рискнул и вместе с ним поехал в Москву попытаться попасть на прием к Генеральному прокурору Руденко. Во время войны Руденко приезжал с проверкой в 16-ю литовскую дивизию, где отец служил. А так как отец хорошо говорил по-русски, то именно его приставили к прокурору, чтобы его развлекать и создать нужное впечатление о дивизии. Они провели вместе четыре дня. Отец был остроумен, знал много анекдотов, спиртное не любил, но, если требовала ситуация, выпить крепко умел. Все это понравилось Руденко, и он проникся к отцу симпатией.

С тех пор они не общались, но отец все-таки решил обратиться к нему за помощью. Чтобы только записаться на прием к Руденко, нужно было ждать неделю, а уж до самого приема могло пройти очень много времени. Процедура была такая: проситель идет в секретариат, берет там бланк, заполняет его и снова сдает в секретариат.

Поскольку отец был большим любителем сладостей, он всегда таскал в кармане разные конфеты. Он зашел в секретариат, подошел к секретарше, не обращая внимания на сидевших в приемной адвокатов (в основном кавказцев), ждавших своей очереди записаться на прием, и положил ей на стол три конфеты «Кара-Кум» разных фабрик. Потом сказал: «Вот три конфеты: одна московская, вторая ленинградская, третья куйбышевская. Я отвернусь, а вы сейчас снимите с них обертки и, только честно, запомните, где какая лежит. А я вам тут же скажу, какая фабрика их изготовила. Это довольно сложно, поскольку они все одинаково выглядят».

Секретарша заинтересовалась: действительно, как это можно определить? Папа откусил первую, говорит: «Это – ленинградская, барахло, никогда не покупайте». Потом так же определил куйбышевскую, назвал ее самой лучшей. Секретарша, конечно, была сильно удивлена.

Пока они болтали, у Руденко настало время перерыва, и он занимался гимнастикой. Через приоткрытую дверь Руденко отца узнал (тот обладал довольно запоминающейся внешностью: большая голова, грива седых волос), но никак не мог вспомнить, где же они встречались. Закончив зарядку, Руденко вышел и сказал: «По-моему, мы с вами где-то встречались». Отец напомнил, и Руденко сразу пригласил его в кабинет.

Когда папа вышел, его окружили ожидавшие своей очереди кавказские адвокаты: «Паслюшай, каллега, как ти папал? Сколько дал? Кому?» Эти люди просто не понимали, как можно пройти к Генеральному прокурору за три конфеты.

В конечном счете, Руденко закрыл дело отцовского клиента. Видимо, отец так все представил, что прокурору оказалось проще пареной репы решить вопрос. Как они там в Москве гуляли с клиентом и пили целую неделю, я не знаю. Помню только, что отец принес домой мешок денег, на которые можно было купить, наверное, два автомобиля «Победа»…

В 1961 году по всему Союзу прогремело валютное дело, по которому расстреляли трех человек: Рокотова, Файбишенко и Яковлева. После дела Рокотова начался процесс валютчиков в Вильнюсе, и в его рамках папа защищал супругов Резницких. Суд этот был показательным, и все понимали, что закончится он печально: либо расстрелом, либо большими сроками. Отец проводил меня в зал суда в клубе МВД, где девяносто процентов публики составляли милиционеры и гэбисты, и, когда объявляли приговор с долгим сроком заключения, они устраивали бурные овации.

Отец произнес защитительную речь, которая, по сути, не имела никакого значения, потому что исход всех дел и сроки заключения были предопределены заранее, и он об этом знал. Подзащитная Резницкая понимала, что мужу угрожает расстрел, поэтому пыталась всю вину взять на себя. «Посмотхите на него, – заявляла она с сильным еврейским акцентом. – Он вообще ничего не знал. Я ему давала пять тысяч хублей, и он с некейвой уезжал в Сочи. Он даже не подозхевал, чем я занимаюсь».

Резницкому было семьдесят пять лет, и, когда зашла речь о двадцатипятилетнем сроке заключения для него, мой отец рассмешил зал, сказав: «Товарищи судьи, вы же судите не слонов, а людей. Это слоны живут по сто лет». Резницкой под бурю милицейских оваций дали пятнадцать лет. Когда огласили приговор ее мужу – двадцать пять лет лагерей, – у него случился инфаркт, и он умер прямо на скамье подсудимых.

Отец участвовал и в некоторых необычных процессах. Однажды защищал клиента по несложному, но сильно затянувшемуся делу. У прокурора так пахло изо рта, что отец просто погибал, стоя рядом с ним. К вечеру, не выдержав, он достал из кармана кусок шоколада и предложил прокурору. Тот его с большим удовольствием съел и настолько подобрел, что отец без труда выиграл дело.

К простым делам отец никогда долго не готовился, изучал суть дела в кафе «Неринга». А однажды по ошибке вытащил из портфеля не ту папку. Пришел в суд и произнес блистательную речь совершенно по другому делу, но его клиента оправдали.

Отец всегда говорил, что любой человек, в зависимости от ситуации, может оказаться либо героем, либо преступником. Поэтому, посещая своих клиентов в вильнюсской тюрьме, он всегда приносил им то пачку сигарет, то апельсины. Вообще в этой тюрьме его все принимали за сотрудника. Однажды отец, предварительно взяв клятву, что провинившийся охранник не будет наказан, поспорил с директором тюрьмы, что войдет в нее и выйдет без пропуска. И выиграл пари!

Будучи довольно полным, он не мог купить себе костюм по размеру, всегда шил на заказ. Туфли он покупал часто, любил хорошую обувь, но с размерами нередко ошибался, так как брал дефицитный товар, который ему могли достать торговцы. Если туфли жали, он приносил их в тюрьму, отдавал своим любимым заключенным, и они ему их разнашивали.

Зимой папа никогда не носил пальто и не надевал варежки. Известный писатель Эфраим Севела, в то время работавший журналистом в газете «Известия», написал об отце статью, где называл его «человеком в плаще».

Отец никогда не приходил домой без конфет. С моей сестрой он охотно делился сладостями, потому что она их поедала так же медленно, растягивая удовольствие, как он. Я же, по его выражению, «шлингал», глотал, и ему это не нравилось. Поэтому от меня он конфеты убирал подальше. Но поскольку я их все равно находил, он применил хитрую тактику: стал прятать сладости в моих же детских вещах. Я переворачивал весь дом, но не мог понять, куда же он девает сладости.

Отца знали во всех кондитерских магазинах города. Бывшие клиенты, волжские немцы, уехавшие в Германию, годами присылали ему конфеты и шоколад. И всех, кто ездил за границу, отец просил привезти ему шоколад. Так он это любил.

Папа был очень изобретателен. Он знал, что, за редким исключением, человек остается честным только до определенной суммы. В своей адвокатской конторе отец всегда устраивал проверку для клиентов: вкладывал в книги десятирублевки так, чтобы виднелся уголок купюры, и выходил из комнаты.

Вернувшись, первым делом обращал внимание на эти книги. Если недосчитывался денег, тут же отказывал клиенту: пожимал руку и говорил, что ничем не может помочь. Отец справедливо считал, что если человек обокрал его вначале, то обворует и потом. За всю его практику только один клиент расплатился с ним так, как было договорено.

Он задействовал платных свидетелей, разных людей, которые помогали разворачивать судебное дело в нужном направлении. Иногда с помощью своих подручных даже спасал судей, имевших неприятности. Отец был весьма неординарным адвокатом. Вообще, в Союзе не требовалось быть знающим адвокатом, потому что в советском суде их речи практически не имели значения. Главную роль играли связи, контакты в судебном мире.

Мой отец никогда не занимался делами, связанными с политикой. Его специализацией были уголовные дела, связанные с воровством и финансовыми махинациями. В этом деле он использовал всевозможные ухищрения. Например, нашел в какой-то литовской деревне профессиональных плакальщиц. Они не только божились, что видели то, что утверждает адвокат, но и начинали рыдать и падать в обмороки. Однажды они устроили в суде такой скандал, что судья просто закрыл дело и освободил подзащитного моего отца. Отец зарабатывал хорошие деньги, а такие представления в суде стоили ему копейки. Судебные плакальщицы – это была хорошая профессия, о которой в России мало кто знал.

Обширные связи отца приносили большую пользу и мне. В его записных книжках имена людей располагались по продуктам питания или ширпотребу. Выглядело это так: «Колбаса – Рабинович. Ондатровая шапка – Шапиро. Икра – Финкельштейн».

Папа был гурманом, и этим пользовались повара в кафе «Неринга». Каждый раз, когда отец там появлялся, они хватали его и тащили на кухню: консультировались, как безопасно воровать. Он их обучал и выходил оттуда с огромными сумками, в которых были разные деликатесы.

Еще отец славился своей неудержимой любовью к женщинам, о чем в семье знал только я. Но семью отец тоже очень любил. Он требовал, чтобы в субботу все собирались дома за обеденным столом, и этот обычай для него был очень важен. Он часто приглашал маму в ресторан, но она была занята домом и детьми всегда отказывалась, и тогда он шел один.

Мать

Моя мать родилась в бедной, очень религиозной многодетной семье, в которой было еще семь братьев. Отец уехал на раввинатские курсы повышения квалификации в Америку, где и умер. Семья матери жила в Мемеле, который тогда принадлежал Германии, а теперь стал Клайпедой, третьим по величине городом Литвы. Несмотря на сиротство, все братья добились в жизни больших успехов на разных поприщах.

Мама же закончила учительский колледж и какие-то бухгалтерские курсы и всегда очень хорошо разбиралась в финансовых вопросах.

Мать занималась фигурным катанием и встретила моего отца во время соревнований. Ее будущий муж был веселым, остроумным и богатым человеком. Он пригласил ее на чашку кофе, но, к его удивлению, мама отказалась от угощения и расплатилась сама. Отцу это было очень неприятно, и сколько он ни ухаживал за ней, ему никогда не удавалось заплатить за них двоих. Но однажды в кафе его желание осуществилось, когда он спросил, какое пирожное моя мама хочет, а та ответила, что точно не знает. Тогда он купил весь поднос пирожных, продемонстрировав щедрость и благородство, против которых женскому сердцу трудно было устоять.

Они поженились. Когда мне исполнилось два месяца, отец, чтобы стать советским адвокатом, должен был сдать экзамен по марксизму-ленинизму. Для этого необходимо было сначала отправиться на специальные курсы в Вильнюс, а мы жили в Каунасе. В это время Гитлер внезапно захватил Каунас, и всех евреев заставили переселиться в специальную зону. Никто тогда, конечно, не предполагал, что их готовятся истребить, и гетто рассматривалось как временное явление.

Мой отец, по-видимому, быстро сообразил, что гетто не станет безопасным местом для евреев. Он занимался уголовными преступлениями, и через свои связи в криминальном мире отец передал просьбу вызволить нас из гетто любыми путями. Литовские уголовники сразу записались к немцам в полицаи, поскольку им разрешалось снимать золотые изделия с расстрелянных узников. Отец сообщил им, где в нашем доме спрятаны ценности.

И благодарные клиенты, которых он всю жизнь выручал в буржуазной Литве, не подвергаясь большому риску, отработали свой долг. Мне дали снотворное и вынесли в чемодане. Моя мать совершенно не походила на еврейку, и ее увели вместе с тифозной белорусской семьей, которую хотели выкинуть из гетто из-за опасения эпидемии. Нас поселили с какой-то литовской семьей, а оттуда окольными путями переправили в Белоруссию. Там нас встретил отец, уже завербованный в 16-ю литовскую дивизию, в которой он стал юридическим советником.

Мы провели вместе не более двух дней, и отец сразу же отправил нас в советский тыл вместе с другими женами офицеров и их детьми. Мама рассказывала, что всю дорогу нас обстреливали.

Прожить стало трудно, денег не было, и мать начала продавать взятые с собой вещи: немецкие рубашки, белье, которые на остановках с удовольствием покупали русские женщины. Когда поезд стоял на станции, мама по вечерам наблюдала через окно за русскими девушками, которые отправлялись на танцы в ее белье и одежде. Видеть это было и смешно, и горько.

Постепенно мы добрались до Средней Азии. Во Фрунзе мы жили в каком-то совершенно открытом бараке без крыши. Мать говорила по-немецки, по-литовски, на иврите, но совершенно не знала русского языка, что создавало большие трудности, и окружающие не понимали, кто она такая. Киргизы часто называли ее «немецкая овчарка» – они не понимали, что она еврейка. Она была очень трудолюбива, стирала белье в ледяной воде арыков, продала все, что у нас было. Свою каракулевую шубу обменяла на буханку хлеба и кило помидоров: голод нивелирует все ценности.