Гнилоуст

Но самым страшным было другое. Кира приблизила изображение. Ей показалось, или из-под хвои, у самого края подошвы одного из ботинок, виднелся крошечный, тонкий, белый корешок? Словно обувь не просто набили травой, а она сама начала пускать корни в землю.

— Завтра мы идем туда, где их нашли, — сказала Алина, забирая телефон. — Вы всё еще хотите этого?

Макс молчал несколько секунд. В его глазах боролись два чувства: первобытный страх и профессиональный азарт блогера, который понимал, что этот материал принесет ему миллионы просмотров.

— Идем, — твердо сказал Макс. — Завтра на рассвете.

***

Гостиница «Онежские зори» казалась застрявшей во времени где-то в конце семидесятых. Длинные коридоры, застеленные потертыми ковровыми дорожками цвета засохшей крови, тусклые пыльные плафоны под потолком и въевшийся в стены запах хлорки, дешевого табака и старой древесины.

Кире достался маленький одноместный номер на третьем этаже. В комнате было холодно. Батарея под окном едва теплилась, испуская слабое, безнадежное шипение. За окном бушевала карельская ночь: ветер с озера швырял в стекло пригоршни ледяного дождя, отчего рамы жалобно дребезжали.

Кира лежала на узкой кровати, укрывшись колючим шерстяным одеялом по самый подбородок, но согреться не могла. В голове крутились образы из архива Алины. Красные детские сапожки, набитые зеленым мхом. Ботинки Коли, сквозь которые прорастали белые нити корней. И сосна. Та уродливая сосна на обочине трассы, которая наклонилась над ними, словно принюхиваясь.

«Это просто усталость, — твердила она себе, глядя в темный потолок. — Психологическое заражение. Макс накрутил атмосферу, Алина добавила жути...»

Она закрыла глаза.

...Ей показалось, что она засыпает, но сон не приносил облегчения. Ей снился шорох. Мягкий, вкрадчивый шелест сотен тысяч иголок, трущихся друг о друга. Словно весь лес вокруг Медвежьегорска пришел в движение и медленно, бесшумно пополз к стенам гостиницы, сжимая кольцо.

Кира резко открыла глаза.

В комнате было темно, лишь желтый свет одинокого уличного фонаря пробивался сквозь щели в шторах, рисуя на потолке причудливые, шевелящиеся тени от ветвей растущего под окном тополя. Эти тени казались длинными, узловатыми пальцами.

Кира поднялась с кровати. Её тело двигалось странно — тяжело, послушно, но словно лишенное собственной воли. Она не чувствовала холода деревянного пола босыми ногами. В голове царил абсолютный, звенящий вакуум. Не было ни страха, ни мыслей, только непреодолимая, гипнотическая потребность сделать одно конкретное действие.

Она подошла к столу, на котором лежал её рюкзак. Рука сама, без участия сознания, расстегнула молнию и достала тяжелый скетчбук в плотной черной обложке и профессиональный маркер-линер.

Кира села на скрипучий стул. Чернильный стержень коснулся плотной шероховатой бумаги.

Скрип. Скрип-скрип.

Звук маркера в тишине пустой комнаты казался оглушительным. Он напоминал скрежет когтей по сухой коре. Кира не думала о композиции, не планировала рисунок. Её рука двигалась с пугающей скоростью, нанося резкие, рваные штрихи. Чернила ложились густо, пропитывая бумагу насквозь.

Она рисовала дерево. Но это было не обычное растение.

Из переплетения уродливых корней поднимался мощный, перекрученный ствол. Кора на нем не была чешуйчатой — она шла глубокими складками, напоминающими морщинистую, дряблую человеческую кожу. Ветви изгибались под неестественными углами, ломаясь и переплетаясь, словно судорожно скрюченные пальцы в приступе боли.

Но самое страшное проступало в центре ствола.

Рваные линии коры складывались в человеческое лицо. Оно было огромным, искаженным гримасой нечеловеческого страдания или безумного экстаза. Пустые, слепые глазницы, затянутые паутиной мелких веток. Приплюснутый нос. И рот.

Вместо рта в центре лица зияло глубокое, абсолютно черное дупло. Оно уходило вглубь ствола, в самую сердцевину дерева. Рисуя его, Кира с силой вдавливала маркер в бумагу, заштриховывая пустоту слой за слоем, пока кончик линера не начал мохнатиться и рвать лист. Чернота дупла казалась объемной, живой. Из этого провала, казалось, сквозило могильным холодом.

Скрип...

Маркер выпал из её пальцев и со стуком покатился по столу.

Кира вздрогнула и глубоко, судорожно вздохнула, словно только что вынырнула из ледяной воды.

В окно бил серый, грязный свет карельского утра. Дождь прекратился, оставив после себя лишь унылую изморозь.

Кира сидела за столом, сжавшись в комок от пронзительного утреннего холода. Её мышцы затекли и ныли, словно она всю ночь разгружала вагоны. Она недоуменно посмотрела на свои руки. Пальцы правой руки были испачканы несмываемыми черными чернилами — подушечки большого и указательного пальцев стали угольно-черными.

Она перевела взгляд на стол.

Перед ней лежал открытый скетчбук. На листе красовался жуткий, детальный рисунок дерева-лица с черной бездной вместо рта. Рисунок был выполнен с такой анатомической точностью и экспрессией, на какую Кира, как ей казалось, никогда не была способна. От изображения веяло такой осязаемой, древней жутью, что девушке захотелось немедленно захлопнуть блокнот.

— Что это?.. — прошептала она, касаясь испачканными пальцами листа.

Она абсолютно не помнила, как рисовала это. Последнее, что осталось в её памяти — это то, как она укрывалась одеялом и слушала шум дождя. Между этим моментом и серым утром была лишь пустота. Черная, как дупло на её рисунке.

В дверь резко и громко постучали. Кира подпрыгнула на стуле, едва не вскрикнув.

— Кир, ты проснулась? — раздался из-за двери бодрый голос Макса. — Давай быстрее, Алина уже внизу ждет. Погода налаживается, надо выезжать, пока туман не поднялся!

Кира дрожащими руками захлопнула скетчбук и сунула его на самое дно рюкзака, засыпав сверху вещами. Ей казалось, что, если парни увидят этот рисунок, они посчитают её сумасшедшей. Или, что еще хуже, Макс заставит её показать его на камеру.

— Да, Макс, иду! — крикнула она, пытаясь придать голосу уверенности.

Она подошла к раковине в углу номера, открыла кран и принялась яростно тереть пальцы мылом. Но чернила маркера въелись намертво, оставаясь под кожей черными, зловещими пятнами. Словно грязь из того самого леса, которая уже начала прорастать сквозь её плоть.

***

Последняя заправка на границе цивилизации выглядела так, словно её забросили еще в прошлом веке, но забыли закрыть. Две ржавые колонки с облупившейся синей краской стояли на потрескавшемся бетонном островке. За ними начиналась глухая, бесконечная стена карельской тайги.

Утренний туман, выползший из низин, стоял здесь плотной, молочно-белой пеленой. Он гасил звуки и делал очертания деревьев размытыми, похожими на гигантские призрачные фигуры, застывшие в ожидании. Пахло сыростью, болотным торфом и дешевым дизельным топливом.

Дэн вставил пистолет в бензобак внедорожника. Гудение старого насоса внутри колонки звучало натужно, с металлическим надрывом.

Макс ушел в крошечный павильон заправки — купить в дорогу энергетики и чипсы. Алина осталась в машине. Она сидела на заднем сиденье, натянув капюшон по самые брови, и упорно смотрела в свои колени, игнорируя боковые зеркала заднего вида, на которых осели крупные капли росы.

Кира стояла у капота, зябко кутаясь в куртку. Она то и дело терла правую руку — чернильные пятна на пальцах зудели, словно под кожу попали мелкие занозы.

Дэн достал из сумки камеру. Накрутив поляризационный фильтр на тяжелый объектив, он поднял аппарат к глазам и направил его в сторону леса. Сквозь видоискатель тайга казалась еще более зловещей. Туман клубился между черными стволами вековых елей, скрывая то, что происходило в глубине.

— Эй, парень, — раздался сбоку тихий, сиплый голос.

Дэн вздрогнул и опустил камеру. Из тумана, со стороны старого потрепанного трактора, припаркованного у края заправки, медленно вышел старик. На нем была поношенная брезентовая штормовка, перемазанная мазутом, и болотные сапоги, подвернутые у колен.

Лицо старика, изрезанное глубокими морщинами, казалось высеченным из коры старого дерева. Маленькие, глубоко посаженные глаза карела смотрели на Дэна со смесью жалости и сурового осуждения.

— Не надо этого делать, — старик кивнул на объектив камеры.

— Чего именно? — не понял Дэн. — Снимать? Мы блогеры, кино снимаем о ваших местах. Тут же красиво. Туман, сосны...

Старик сплюнул под ноги на потрескавшийся асфальт.

— Красиво, — эхом отозвался он, и в его голосе послышалась сухая усмешка. — Тайга — она живая. Только у нее свои глаза. И она не любит, когда на неё смотрят через стекло. Особенно через такое.

Он протянул узловатый, грязный палец и указал прямо на переднюю линзу объектива Дэна. В стекле, как в выпуклом зеркале, отражалась стена леса и наползающий туман.

— Почему? — вмешалась Кира, подходя ближе. Ей вдруг стало очень холодно, несмотря на то, что ветра не было.

Старик медленно перевел взгляд на нее, задержался на её правой руке, которую она судорожно сжимала, и на мгновение в его глазах промелькнул узнавание. Он нахмурился еще сильнее.

— Потому что стекло — это ловушка для взгляда, — тихо, почти шепотом произнес старик. — Вы думаете, что вы подглядываете за лесом. А на самом деле вы открываете ему дверь. Гнилоуст увидит твой объектив раньше, чем ты его. Он любит стекло. В нем всё отражается вверх ногами. И душа человеческая тоже выворачивается наизнанку.

— Кто такой Гнилоуст? — спросил Дэн, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок.

Но старик не ответил. Он покачал головой, повернулся и стал медленно растворяться в тумане, направляясь обратно к своему трактору. Его шаги были абсолютно бесшумными, словно он шел не по асфальту, а по мягкому лесному мху.

— Эй, отец, постой! — крикнул Дэн, но туман мгновенно поглотил фигуру старика, оставив лишь далекий, глухой стук закрывшейся двери кабины.

Из павильона заправки выскочил Макс, нагруженный шуршащими пакетами.

— Так, народ, я взял всё, что было! — весело объявил он, не замечая повисшего напряжения. — Даже какие-то местные пирожки с брусникой. Дэн, ты чего такой бледный? Снял что-то крутое?

Дэн посмотрел на свою камеру. На выпуклой стеклянной линзе объектива отражался серый, безмолвный лес. На секунду парню показалось, что в самой глубине этого отражения, среди черных ветвей, шевельнулось что-то бледное и огромное. Он зажмурился, потряс головой и быстро накинул на объектив защитную пластиковую крышку.

— Нет, — глухо сказал Дэн. — Ничего. Просто туман.

— Отлично, тогда по коням! — Макс запрыгнул на переднее сиденье. — Навигатор показывает, что через два километра асфальт заканчивается. Начинается самое интересное.

Машина тронулась, съезжая с заправочной станции. Через минуту ржавые колонки и тусклый свет павильона исчезли в белой пелене за их спинами. Они пересекли невидимую границу. Впереди была только тайга.

***

Дорога умерла внезапно. Накатанная грунтовка сначала превратилась в разбитую лесовозами колею, заполненную черной, маслянистой жижей, а затем уперлась в покосившийся шлагбаум из облезлого бревна. За ним раскинулся заброшенный лесопункт — некрополь человеческого труда, медленно пожираемый тайгой.

Здесь стояли несколько полуразрушенных деревянных бараков с провалившимися крышами. Сквозь пустые оконные проемы проросли молодые березки, похожие на бледные руки, тянущиеся к небу. Чуть поодаль из болотной жижи торчал ржавый остов трелевочного трактора, густо обросший бурым мхом и лишайником.

Макс заглушил двигатель. Внезапно наступившая тишина показалась неестественной, почти физически осязаемой. Она давила на барабанные перепонки, заставляя парней и девушек говорить шепотом.

— Всё, приехали, — тихо сказала Алина, открывая дверцу. — Дальше только пешком. До места, где нашли вещи Коли, около восьми километров по старой просеке.

Они вышли из машины. Влажный холод мгновенно пробрал до костей. Дэн достал из багажника тяжелые рюкзаки, стараясь не греметь металлическими карабинами. Каждое движение казалось здесь слишком громким, святотатственным.

Макс натянул капюшон, взял в руки камеру-стабилизатор и попытался улыбнуться в объектив:

— Ну что, народ, мы на месте. Заброшенный лесопункт «Красный Бор». Отсюда начинается наш пеший маршрут. Связи нет, цивилизации нет. Только мы и дикая тайга. Ставьте лайки, если хотите, чтобы мы вернулись.

Его обычный бодрый тон прозвучал фальшиво и плоско. Голос не разносился эхом, а словно вязнул в тяжелом, неподвижном воздухе, затухая в нескольких метрах от них.

Алина сверилась со старым компасом на ремешке и уверенно зашагала к стене леса, где между двух гигантских елей угадывался проход — бывшая просека, ныне густо заросшая малинником и молодым ельником.

Дэн подхватил штатив, Кира поправила лямки рюкзака, и они двинулись следом.

Как только они перешагнули невидимую границу леса, мир изменился.

Воздух здесь был непривычно тяжелым, густым и влажным. Казалось, его нужно не вдыхать, а пить. Он пах прелой, многолетней листвой, сырым торфом, гниющим деревом и резким, сладковатым ароматом каких-то болотных трав. Этот запах не был свежим — он ассоциировался с увяданием, медленным разложением и вечным сном.

— Боже, ну и духота, — пробормотал Дэн, вытирая пот со лба, хотя температура вокруг едва превышала десять градусов. — Как в теплице. Только холодно.

Под ногами хлюпала сырая земля. Каждый шаг требовал усилий: ноги увязали в глубоком ковре из сфагнума, который пружинил и вздыхал под их весом, выпуская на поверхность пузыри бурой, дурно пахнущей воды. Стволы деревьев вокруг были покрыты серым лишайником, свисающим с ветвей длинными, грязными прядями, похожими на нечесаные волосы.

Кира шла замыкающей. Она то и дело оглядывалась назад.

Бараки заброшенного лесопункта стремительно растворялись в наползающем тумане. Вот исчез ржавый трактор. Вот скрылись очертания их внедорожника — маленького серого островка безопасности. Еще пара шагов — и тайга полностью сомкнулась за их спинами, заперев их в бесконечном лабиринте из черных стволов и зеленых лап.

«Точка невозврата», — подумала Кира.

Ей казалось, что лес вокруг них не просто растет — он наблюдает. Каждая сломанная ветка, каждый шорох под ногами отдавался в её груди глухим ударом. Деревья стояли так плотно, что сквозь их кроны не проникал свет. В этом вечном зеленоватом полумраке время словно остановилось.

Вдруг Алина, шедшая впереди, резко остановилась. Она подняла руку, призывая всех к молчанию.

— Что там? — шепотом спросил Макс, мгновенно наводя камеру ей через плечо.

Алина не ответила. Она просто указала вперед, туда, где прямо посреди заросшей тропы стояло нечто, чего никак не должно было быть в этой глуши.

***

Они шли уже больше двух часов. Тропа, если этот едва заметный просвет между деревьями можно было так назвать, уводила их всё глубже в заболоченную низину. Туман не рассеивался; напротив, он стал гуще, превратившись в полупрозрачную серую взвесь, которая оседала на куртках и лицах мелкой, холодной росой.

Деревья вокруг казались одинаковыми: бесконечные, искривленные сосны и ели со свисающими космами лишайника. У Киры начало складываться ощущение, что они ходят кругами, хотя Алина регулярно сверялась с компасом.

Дэн шёл, согнувшись под тяжестью рюкзака с операторским оборудованием. На его шее висели профессиональные мониторные наушники, подключенные к чувствительному направленному микрофону-пушке. Периодически он надевал их, чтобы записать интершум леса для будущего монтажа — шорох веток, капли воды, падающие на мох.

В какой-то момент Дэн остановился. Он нахмурился, прижал чашки наушников плотнее к ушам и замер, уставившись в одну точку.

— Дэн, ты чего застрял? — не оборачиваясь, спросил Макс. — Темп теряем.

— Тихо, — приглушенно скомандовал Дэн. Он снял наушники, удивленно посмотрел на них, постучал пальцем по капсюлю микрофона, проверил уровень записи на рекордере и снова надел. — Ребята... стойте. Послушайте.

Группа остановилась. Кира тяжело перевела дыхание, опершись рукой о ствол березы. Кора под её ладонью оказалась на ощупь влажной и склизкой, словно разлагающаяся плоть.

— И что мы должны услышать? — шепотом спросил Макс, оглядываясь.

— В том-то и дело, — Дэн медленно снял наушники и повесил их на шею. Его лицо под слоем пота казалось бледным. — Ничего. Вообще ничего.

Сначала Кира не поняла, о чем он говорит. Но через несколько секунд до неё дошел смысл его слов, и по коже побежали ледяные мурашки.

В лесу стояла абсолютная, звенящая, мертвая тишина.

Это не была та тишина, которую горожане находят на даче или в парке. То был вакуум. В карельской тайге в конце лета должно было стоять сплошное гудение: миллиарды мошек, комаров, слепней, шуршание жуков в траве, крики птиц, писк грызунов, далекий стук дятла. Но здесь не было ни единого звука.

Даже ветер, который качал верхушки деревьев там, на заправке, здесь полностью стих.

Тяжелые лапы елей застыли, словно отлитые из чугуна.

— Здесь нет комаров, — тихо произнесла Кира, глядя на свои обнаженные запястья.

Это было противоестественно. В этих заболоченных местах их должны были сожрать за первые десять минут пути. Но вокруг не кружилось ни одной мошки. Никакого жужжания. Никакого движения в траве.

— Может, птицы улетели? Или погода... — неуверенно предположил Макс, но его голос прозвучал так тихо, словно его обернули в плотный слой ваты. Звук не распространялся. Он падал и умирал прямо у их ног.

— В такую погоду птицы не поют, это нормально, — быстро проговорила Алина, но Кира заметила, как её пальцы судорожно сжались на ремешке компаса. — Но насекомые... насекомые должны быть.

— Это не просто отсутствие звуков, — Дэн покачал головой, его голос дрожал. — Микрофон ловит только белый шум прибора. Физический ноль. Здесь как в безэховой камере. Слышно только, как кровь в ушах стучит. И... наше дыхание.

Они постояли так еще минуту. Тишина давила на барабанные перепонки, вызывая легкое головокружение и тошноту. В этой пустоте их собственные шаги, хлюпанье грязи под подошвами и скрип лямок рюкзаков казались неестественно, кощунственно громкими. Словно они шли по залу спящего музея и намеренно колотили в барабаны.

Кире вдруг вспомнился её ночной рисунок. Исполинское дерево с черной пустотой вместо рта. Безмолвный, вечный крик, застывший в дереве.

«Лес открыл рот, — подумала она, и эта мысль показалась ей удивительно четкой и страшной.

— Он открыл рот и всосал в себя все звуки. Он просто слушает нас.

— Ладно, хватит жути нагонять, — Макс попытался встряхнуться, но его улыбка вышла кривой.

— Меньше тварей — легче идти. Дэн, не отставай. Алина, сколько еще?

— Примерно половина пути, — Алина сверилась с картой. — Если прибавим шагу, через час будем на месте первой стоянки группы Коли.

Они двинулись дальше. Но теперь каждый из них шел, прислушиваясь к собственному дыханию и стуку сердца, боясь издать лишний звук. Мертвая тишина тайги следовала за ними по пятам, сжимаясь вокруг них всё плотнее, словно невидимая, удушающая удавка.

***

Туман сгустился настолько, что просека сузилась до нескольких метров. Огромные ели, обступившие тропу, казались безмолвной стражей, зажавшей людей в узком коридоре. Шаг за шагом группа пробивалась сквозь эту серую вату, пока не уперлась в развилку.

Здесь тропа разделялась на два рукава: один уходил круто вниз, в темный овраг, откуда тянуло болотным гнилостным холодом, другой петлял между поваленными стволами, уходя чуть правее.

Алина остановилась на развилке, тяжело дыша. Она достала карту, пытаясь сориентироваться, но компас вел себя странно — стрелка не указывала на север, а медленно, лениво покачивалась из стороны в сторону, словно плыла в масле.

— Что за черт... — пробормотала Алина, постучав пальцем по стеклу прибора. Стрелка дернулась и снова замерла в неопределенном положении.

— Алина, посмотри туда, — тихо сказала Кира. Она указывала пальцем на старую, раскидистую ель, стоявшую прямо на стыке двух троп.

На одной из нижних ветвей, покрытой сухими иглами и серым лишайником, что-то висело. Это был яркий, чужеродный предмет, совершенно не вписывающийся в унылую серо-коричневую палитру увядающего осеннего леса.

Дэн сделал шаг вперед, вскидывая камеру. Макс подошел ближе, щурясь.

На ветке, покачиваясь на толстой бечевке, висел детский резиновый сапог. Ярко-желтый, со смешным рисунком в виде синих облаков по бокам. Он был совсем небольшим — примерно на пятилетнего ребенка. Сапог висел подошвой вниз, аккуратно привязанный за петельку на заднике.

— Что за глупая шутка? — Макс нервно усмехнулся. — Откуда здесь детский сапог? До ближайшей жилой деревни километров сорок по болотам.

— Может, туристы потеряли? — предположил Дэн, наводя объектив и ловя фокус на желтом резиновом бортике. — Ну, шли с ребенком, сапог слетел, они повесили на ветку, чтобы на обратном пути забрать...

— В такую глушь детей не водят, — отрезала Алина. Её голос звучал натянуто, как струна. — Это не туристический маршрут. Здесь даже подготовленные взрослые пропадают.

Кира подошла к дереву почти вплотную. Её взгляд был прикован к голенищу сапога.

— Ребята... — прошептала она. — Посмотрите внутрь.

Дэн сделал шаг вперед и поднял камеру выше, заглядывая объективом внутрь резинового голенища. На экране видоискателя картинка приблизилась, и парень почувствовал, как у него перехватило дыхание.

Внутри сапожка, заполняя его до самых краев, рос мох. Но это был не тот блеклый, полуживой лишайник, который покрывал стволы деревьев вокруг. Это был невероятно сочный, пушистый, неоново-зеленый мох. Он буквально светился жизнью, контрастируя с мертвой, увядающей осенней тайгой вокруг. От него исходил слабый, странный запах — не гнили, а свежескошенной травы и чего-то приторно-сладкого, похожего на перезрелые фрукты.

— Как такое возможно? — пробормотал Дэн, протягивая руку. — Сейчас поздняя осень. На улице заморозки по ночам. Весь мох в лесу серый или бурый. А этот... он как будто из оранжереи.

— Не трогай его! — резко крикнула Кира, перехватив руку Дэна.

Дэн удивленно посмотрел на неё. Пальцы Киры дрожали, а лицо было бледным, как туман вокруг них.

— Он... он не настоящий, — прошептала она, не сводя глаз с желтого сапожка. — Посмотрите на него. Он не просто растет там. Он как будто... заполняет его изнутри. Как нога.

Макс хмыкнул, хотя в его глазах тоже читал страх:

— Кир, ну ты чего? Это просто мох. Влаги много, вот он и разросся в резине. Обычная биология. Может, этот сапог тут три года висит.

— Три года? — Кира покачала головой. — Желтая резина блестит так, словно её только что вымыли. На ней нет ни грязи, ни потеков от дождя. Ни одной сухой иголки сверху не упало. Его повесили сюда совсем недавно. Может быть... сегодня.

Слова Киры повисли в мертвой тишине леса.

Дэн снова посмотрел через объектив. Действительно, резиновая поверхность была безупречно чистой, без единого следа пребывания в диком лесу. И этот ярко-зеленый, сочный мох внутри... Он выглядел так, словно медленно пульсировал в такт какому-то невидимому сердцу.

— Нам нужно идти, — тихо, но твердо сказала Алина. Она убрала компас в карман, даже не взглянув на него. — Правая тропа ведет в обход оврага. Нам туда. Быстрее.

Никто не стал спорить. Они поспешно двинулись по правому склону, стараясь не смотреть на желтый детский сапожок, который продолжал безмолвно висеть на ветке старой ели, провожая их своим ядовито-зеленым нутром.

Кира шла, чувствуя, как внутри неё нарастает паника. Лес больше не казался им просто необитаемым пространством. Он казался чьим-то домом. И этот «кто-то» только что оставил им знак.

***

Сумерки в тайге наступили стремительно. Туман сгустился до такой степени, что разглядеть дорогу дальше, чем на три шага стало невозможно. Усталые, промокшие и измотанные гнетущей тишиной, ребята решили остановиться на ночлег.

Место для лагеря Алина выбрала у подножия Сельги — древней карельской скалы, сложенной из темного, почти черного гранита. Огромная каменная глыба, отшлифованная ледником тысячи лет назад, круто уходила вверх, теряясь в туманном небе. Она казалась надежным щитом, закрывающим их сзади, но в то же время её подавляющая масса рождала чувство клаустрофобии. Каменная стена дышала могильным холодом.