Большой Песец. Дорогой Леонид Ильич

Сержант выходит. Чёй-то не понятно.

– Пойдёмте, товарищ генерал.

Опять идём по коридорам. Высокая дубовая дверь. На ней табличка – «Приёмная». За дверью, вот неожиданность, действительно обширная приёмная. За большим столом с телефонами и пишущей машинкой сидит симпатичная девушка в форме младшего лейтенанта юстиции. Здоровается с полковником. Снимает трубку одного из телефонов.

– Пришли, товарищ генерал, – это она в трубку, и потом уже нам кивает, – проходите, вас ждут.

Справа от стола двустворчатые двери, обитые кожзаменителем и с начищенной до блеска медной табличкой – «Прокурор СССР. Ген-майор Виктор Михайлович Бочков». Меня уже большими чинами не удивишь, но приятно, чёрт возьми, сам Прокурор Союза моим делом занимается.

Заходим. Полковник первым, я за ним. Во главе большого Т-образного стола сидит симпатичный, лет сорока генерал с добрыми слегка прищуренными глазами. Полковник почему-то становится в пол-оборота к генералу, принимает строевую стойку и начинает докладывать.

– Товарищ…

Поворачиваю голову в право, к окну, и чуть не роняю челюсть. У закрытого белыми французскими шторами окна присел на подоконник Верховный Главнокомандующий.

Сталин взмахом руки останавливает доклад полковника.

– Вы всё уже закончили?

– Так точно, товарищ Верховный Главнокомандующий.

Сталин протягивает руку за папкой с моим делом.

– Спасибо, товарищ полковник, Вы пока свободны.

Полковник выходит из кабинета, а Сталин несколько секунд рассматривает меня, потом начинает листать дело. Читает быстро, по диагонали. Что-то перечитывает, что-то пролистывает не глядя. Пять минут тишины. Наконец Верховный опять поднимает взгляд на меня. Пауза. Вздох.

– Что скажете, товарищ Брежнев?

От сердца отлегло. Раз товарищем назвал, значит ещё повоюем.

– Простите меня, товарищ Верховный Главнокомандующий.

– За что?

– За то, что мои действия отрывают руководство страны от других дел.

Сталин переглядывается с Бочковым, хмыкает и тихо молвит: – Наглец.

Стою. Молчу.

– Генерал, у Вас голова не кружится? От успехов? – это Сталин произносит, уже пристально вглядываясь в меня.

– Никак нет, товарищ Верховный Главнокомандующий, не кружится.

– А, откуда ж тогда эта папка появилась? – Сталин делает шаг к столу, кладёт на него папку и прихлопывает её сверху ладонью.

– Думаю, что те, кто…, – пытаюсь подобрать слово, – Те, кто доложил о моих действиях, не имеют представления о том, что и как происходит на фронте и за линией фронта, – вроде политкорректно получилось.

– Не имеют? – слегка повышает тон Иосиф Виссарионович, – Я вот не раз сталкивался со случаями, когда командиры отдавали приказ расстрелять врагов. Но что бы за раз, без суда, расстрелять полторы тысячи? Да ещё и чтобы генерал лично командовал-расстреливал – такое впервые…, – и тут же без перехода, – Вам нравится расстреливать, генерал?

– Никак нет, това…

– Так объясните нам свои действия.

Ага, уже раз пять объяснял. Хотите послушать ещё раз? Да не проблема.

– Первое. Все расстрелянные – граждане СССР. Подавляющее число из них дезертировали из Красной Армии, остальные скрылись от мобилизации. Все добровольно пошли на службу к немцам. В документах захваченных нами у их командования есть отметки в их личных делах о том, что все они принесли личную присягу Гитлеру и считаются зачисленными в ряды СС. Вывод однозначный – предатели. Второе. Сообщить трибуналу фронта о пленении этих предателей возможность была. Но тогда надо было бы отправлять все документы по этому делу в штаб фронта. Пока оформим всё на месте, пока самолёт в штаб фронта слетает, пока в трибунале всю эту кипу бумаг просмотрят-рассмотрят – сутки, а то и двое пройдут. В первые часы после пленения, эти полицаи-эсэсовцы были растеряны и деморализованы, но, если бы им дать сутки на то, чтобы прийти в себя, они вполне могли и взбунтоваться. Третье. Практически все бойцы из постоянного состава бригады были задействованы в разведке, устройстве-подготовке засад и подготовке собственно обороны Риги. Выделить из их числа достаточное количество бойцов для охраны целого полка полицаев не представлялось возможным. Четвёртое. Гарнизон собственно города в тот момент состоял из только что освобождённых наших военнопленных. Подразделения из них только формировались. Боевой дух у этих бойцов был высок, но физически они все были очень истощены. Поэтому если их использовать для охраны пленных, то такая охрана должна была быть численностью не менее батальона. Отвлечь с обороны города целый батальон на охрану полицаев в то время, когда на Ригу наступал целый мехкорпус СС? А, вдруг как раз этого батальона и не хватит чтобы удержать немцев? А, если этот полк полицаев-эсэсовцев взбунтуется в то время, когда немцы начнут штурм города? Кроме того, была велика вероятность, что наши бывшие военнопленные не сдержатся и устроят самосуд. Так что у меня не было другого выхода, – прерываюсь на отдышаться, – Разрешите обратиться к товарищу генерал-майору?

– Обращайтесь.

– Товарищ генерал-майор, – оборачиваюсь к Бочкову, – Какой приговор вынес бы трибунал фронта этим полицаям, если бы получил мой доклад по ним?

– Да, какой? – Сталин тоже смотрит на Прокурора Союза.

– Расстрел, однозначно расстрел, товарищ Сталин.

– Ну, вот. Оставить их у себя в тылу я не мог. Некем мне было их охранять. Возможности их переправить на Большую землю в то время у меня не было. Им всё равно был бы приговор – расстрел. Вот я принял решение исходя из обстановки. Как-то так, товарищ Верховный Главнокомандующий.

– Но зачем лично было расстреливать?

– Убить человека, даже врага, даже в бою, в первый раз для большинства людей сложно. Расстрелять полторы тысячи за раз ещё сложнее. Даже если они враги-предатели. В общем я не захотел загружать своих подчинённых. Сам принял решение, сам и исполнил. И лично я расстрелял только десятерых. Эти десять были отобраны из нескольких сотен полицаев-добровольцев вызвавшихся расстрелять своих сослуживцев. Вот они из десяти пулемётов и расстреляли… А я уже потом этих пулемётчиков из немецкого автомата и расстрелял.

– Чем загружать не захотел?

Ага, проговорился. Нет здесь пока такого оборота.

– Ответственностью и душевными терзаниями, – подумал и добавил, – Казнить предателя, я думаю для большинства присутствующих тогда там, не составляло бы труда и не вызвало бы каких-то душевных терзаний. Но полторы тысячи трупов, пусть даже и вражьих… На психику это давит весьма сильно.

– А Ваша психика, генерал?

– Пока не подводила, – вон куда Виссарионович клонит, типо не маньяк ли я, – Вы только не подумайте, что мне это было в радость. С большим удовольствием спихнул бы эту проблему на кого-нибудь постарше должностью, пусть решает и выносит приговор. Но не было там тогда никого из старших. А, на подчинённых я не счёл возможным перекладывать.

– По этому вопросу – понятно. А по немецким военнопленным? Вы и в Ростове раненных немцев возвращали и в Риге вернули их немецкому командованию. Это принципиальная позиция?

– В Ростове все раненные немцы были отправлены во внутрь котла. Через две-три недели они всё равно оказались у нас в плену. А мы сэкономили ресурсы на их содержание и лечение, одновременно нагрузив этими проблемами командование окружённых войск противника. В Риге все раненные немцы прошли через медкомиссию. Отправлены были только инвалиды и тяжелораненые, по которым наши медики дали заключение, что они уже не смогут вернуться в строй. Пусть Гитлер лечит и содержит своих инвалидов. Все способные держать оружие и работоспособные пленные были переданы в НКВД, после подхода к Риге 2-й танковой армии.

– Но на немцев у Вас охраны хватило, хотя их и было несколько больше, чем полицаев.

– Я уже прокурору объяснял. Немцы в плену ведут себя по большей части спокойно. Основная масса устала от войны и понимает, что для них война уже закончилась. Главное для них, что погибать уже не придётся. Ну, поработают в лагерях, а потом война закончится и их домой отпустят. Немцам не грозил расстрел, у них была отличная от полицаев-предателей мотивация. И соответственно для их охраны можно было выделить заметно меньше сил. Реально их охраной были заняты только два взвода. Кроме того, передача в Елгаву эшелона с ранеными немцами прикрывала диверсию. Немцам было сообщено что будет два состава с раненными. Первый поезд прошёл. За ним второй, только вместо раненных он был загружен морскими минами и торпедами. Дистанционным подрывом этого эшелона была разрушена железнодорожная станция Елгава, была уничтожена передовая часть мехкорпуса СС разгружавшаяся там в тот момент и разрушен мост через реку. В результате было почти на двое суток задержано развёртывание немецкого корпуса. А это в свою очередь обеспечило в очень большой части успех обороны Риги.

– Поясните этот момент.

– Немцы скорее всего имели данные о том, что к Риге идёт наша 2-я танковая армия и торопились взять город до её подхода. Соответственно второпях командир немецкого корпуса и наделал множество ошибок, которые в конечном итоге и привели к разгрому и уничтожению корпуса.

– По пыткам – понятно, разобрались, не было их. По радиорепортажу, газете и листовкам – мы внимательно посмотрели и считаем, что это было оправдано и принесло пользу, – тихо и с расстановкой говорит Сталин, – Но, вот меня не покидает чувство, что немцев Вы, товарищ Брежнев, ненавидите всё-таки меньше, чем полицаев. Я прав?

– Да, Вы правы, товарищ Верховный Главнокомандующий.

– Обоснуйте.

– Война закончится. Из Германии надо, хошь – не хошь, будет делать дружественное государство. Не отдавать же её назад капиталистам. И дружить с немцами придётся. И никуда от этого не деться. И лет через пять-десять, после Победы, мы всех пленных в Германию вернём. За исключением, естественно военных преступников, и после того, как они всё ими порушенное восстановят. И приедут эти пленные в страну, которая уже несколько лет как дружит с Советским Союзом. И для СССР выгодно, чтобы эти пленные приехали в ГДР с нормальным, и даже положительным отношением к советским людям и Советскому Союзу.

– ГДР?

…лять. Опять прокол.

– Германская Демократическая Республика – товарищ Верховный Главнокомандующий. Как-то надо для себя будущую Германию от нынешнего Рейха отделять.

– А, почему «демократическая»?

– «Народная» – не подходит, по-немецки это будет звучать практически также как и «нацистская». «Социалистическую» и «советскую» – надо будет ещё им заслужить. А «демократическая» – в самый раз будет.

– Разумно. Но, мы отвлеклись. Полицаи?

– Полицаи – предатели. Предателей не прощают, их уничтожают. Это с врагом можно помириться, на наших естественно условиях помириться. И я очень сильно боюсь, что после войны, тогда, когда мы начнём отпускать пленных немцев в Германию, кто-нибудь у нас по доброте душевной попытается простить и амнистировать предателей.

– После всего того, что они натворили? – это не выдержал Бочков.

– Это сейчас представить невозможно, но пройдёт время, раны заживут, эмоции поутихнут и вполне возможно, что встанет вопрос – вот мы немцев отпускаем, а почему бы и своих оступившихся сограждан не пожалеть? Тем более что преценденты уже были.

– Это когда? – не сразу сориентировался Сталин.

– Амнистия 1921 года7. Того же Слащёва8 простили. Скажут – вот в Гражданскую простили, а почему сейчас нельзя?

– И почему, по-Вашему, нельзя?

– Белые не предатели, – Бочков напрягся, а Сталин в усы улыбается, – Белые были врагами. Они Советской Власти не присягали и соответственно её и не предавали. Но с врагом можно помириться, если он разбит и принимает твои условия. Вот тех, кто принял условия Советской Власти, того и простили. Ещё раз повторюсь – белые не предатели, а враги. Нынешние же полицаи – предатели чистой воды. И прощать их, я считаю, никак нельзя. Ни сейчас, ни через время. Даже через сто лет – нельзя.

– И что? Всех расстрелять? – интересуется Верховный.

– Кто заслужил расстрел – расстрелять. Те, кто нагадил не на расстрельную статью – лет на двадцать пять-тридцать в лагеря, лес валить, дороги строить, в шахтах работать. И что б никакой амнистии! И НКВД предупредить – что б, норму не выполнил – новый срок за саботаж, что б, палец себе порезал – срок за членовредительство. Что б все, кто из этой падали доживёт до конца своего срока – выходили бы уже ничего не могущими развалинами. Вот такое у меня отношение к предателям, товарищ Верховный Главнокомандующий.

– Да, уж, наговорили Вы, товарищ Брежнев, – Сталин оборачивается к Бочкову, – А, комиссары из ГПУ говорили, что генерал Брежнев – враг и безумец. Враги так немцев не бьют, а безумцы таких мыслей не имеют.

– Согласен с Вами, товарищ Сталин, вполне разумные мысли, – это Прокурор Союза говорит, и мне не показалось что он поддакивает, это реально его оценка.

– Ну, что ж, у Прокуратуры ещё есть вопросы к генерал-майору Брежневу?

– Генерал Брежнев действовал в условиях крайней необходимости, и соответственно даже обвинения в превышении полномочий и злоупотреблении властью ему не могут быть предъявлены, – сообщает Бочков.

Уфф. Ура! В общем-то, я особо не сомневался, что так всё и закончится, но всё же неприятно, когда тебе такие предъявы кидают. Время сложное, военное, всяко-разно может повернуться.

Но, блин, Бочков не закончил: – Вполне возможно, что вышестоящий командир генерала Брежнева, сочтёт некоторые его действия правонарушениями. Но это уже всё в рамках Дисциплинарного устава и на усмотрение командования.

Это, что такое? Меня что на губу или в дисбат? Смотрю на Сталина. А Виссарионыч лыбится. И Бочков – тоже. Сговорились. Троллят. Ладно, переживём.

– Раз у Прокуратуры к товарищу Брежневу вопросов больше нет, может быть уже отпустите его со мной? – Виссарионыч жжёт.

– Да, конечно. Товарищ генерал-майор, получите-распишитесь, – Бочков достаёт из массивного сейфа у себя за спиной мои документы, пистолет с кобурой и отдельно магазин с патронами.

Расписываюсь в получении, документы во внутренний карман, пистолет в кобуру, кобуру на ремень. Ремень с портупеей у меня кстати никто и не забирал. Готов.

– Ваши вещи – в приёмной. До свидания, товарищ генерал-майор, если что – заходите на огонёк, – прощается со мной Прокурор Союза.

– Спасибо. Но лучше уж Вы к нам.

Пара секунд на переваривание. И Виссарионыч с Прокурором заржали.

– Посмеялись и хватит. Поехали уже, товарищ Брежнев, а то уже действительно руководство страны время в пустую тратит, – Сталин указывает мне рукой на выход, а сам направляется к стоящей в углу вешалке, на которой ждёт его видавшая виды шинелька.

В приёмной, на массивном кожаном диване, больше похожем на многоместный трон, лежит мой вещмешок и полушубок с мутоновой шапкой-ушанкой. Облачаюсь. Почти сразу из кабинета Прокурора выходит Сталин.

– Пойдёмте, машина ждёт.

Идём по коридорам в сопровождении материализовавшегося то ли адъютанта, то ли охранника. Внутренний двор. Два чёрных брата-близнеца – сто первые ЗИСы. Садимся в один из первых советских лимузинов. Выезжаем из внутреннего двора Прокуратуры, у ворот к нашей машине пристраиваются трёхосный Додж с охраной. Несколько минут и небольшая колонна въезжает в Кремль. Выходим из машины.

– Прогуляемся? – предлагает Сталин. Согласно киваю и иду следом. Неспешная прогулка по немноголюдной территории Кремля. Сталин останавливается, достаёт из кармана трубку, не раскуривая вдыхает аромат впитавшегося в вишнёвое дерево табака, задумчиво смотрит в сторону Замоскворечья.

– Надеюсь Вы сделали выводы из всего произошедшего?

– Так точно, товарищ Верховный Гла…

– Наедине можно короче – просто говорите «товарищ Сталин».

Оппа! Где-то читал что обращение «товарищ Сталин» было допустимо только для рядовых граждан и для людей из личной команды Сталина. Для остальных – обращение сугубо по должности. Это чё? Меня в команду взяли?

– Так точно, товарищ Сталин.

– И какие выводы?

– Думать и не подставляться.

– Вы уже довольно много сделали для страны и народа. И мы очень ценим это. Но есть и обратная сторона Ваших достижений. Вы теперь стали заметной фигурой. И Вас теперь будут рассматривать под микроскопом, будут искать пятна и даже пылинку, прилипшую на Ваш китель, могут раздуть до размеров навозной кучи. Учтите это.

– Учту.

– Там у Вас, по докладу начальника ГРУ, ещё интересная комбинация с Абвером9.

– Так точно.

– И для того, чтобы Шелленберг нашему человеку поверил, мы будем вынуждены всё-таки Вас наказать. По партийной линии. Выговор объявим. Строгий.

– Есть строгий выговор, товарищ Сталин.

– Бригаду в Череповце будете переформировывать в дивизию. Соответственно, по штату дивизии уже свой трибунал положен. Думаю, больше у Вас не должно возникнуть проблем с вынесением правомерных приговоров. Все Ваши представления на награждение будут утверждены.

– Спасибо, товарищ Сталин.

– Не за что. Бойцы бригады заслужили. Вас мы хотели повысить в звании и наградить. Но из-за партийного взыскания, – тут Сталин подмигнул, – Новое звание и награды получите позже. А теперь хотелось бы услышать Вашу оценку ситуации на фронте, – Сталин посмотрел на часы на Спасской башне и добавил, – Кратко.

– В связи с заключением союза с Британией, у Гитлера появятся дополнительные ресурсы. Не думаю, что это быстро повлияет на ситуацию на фронте, но через несколько недель англичане точно появятся на нашем фронте и это может несколько выправить ситуацию в пользу Германии. Поэтому, считаю, что за эти несколько недель необходимо максимально развить уже достигнутые нашими войсками успехи на фронте.

– Где конкретно?

– Максимально возможное продвижение на запад на Украине. В идеале было бы не плохо выйти к Молдавии и взять Киев. Добивание немцев в Латвии, Эстонии и под Ленинградом. Кроме того, продемонстрировать немцам создание ударных группировок в Прибалтике и на Украине, создав угрозу окружения группы армий «Центр». Окружить вряд ли получится, но так как у немцев пока нет резервов для собственного наступления, то они будут вынуждены спрямлять линию фронта и будут постепенно отступать в центре, – делаю паузу, – И вывод из войны Финляндии и Норвегии, с оккупацией всей Скандинавии.

– Почему Скандинавии?

– Англичане могут по старой памяти попробовать высадиться у нас на Севере. Благо там уже и немцы есть. Высадятся и попрут к Архангельску, а от него к Вологде. И объединённый флот Германии и Англии нам нечем нейтрализовать. Так что пока они этого не сделали, надо максимально отодвинуть линию фронта на Севере от наших границ. Идеально будет оккупировать всю Скандинавию.

– И Швецию?

– А, что? Шведы немцам подыгрывают постоянно. Выкатить им ультиматум. Не согласятся на наши условия – введём войска, не думаю, что шведская армия сможет оказать серьёзное сопротивление. На Англию теперь нам оглядываться не надо, а Америке скорее всего это уже будет безразлично. Кроме того, оккупация Скандинавии лишит Германию поставок железной руды и других ресурсов. Оккупация Скандинавии существенно затруднит немцам использование флота в Балтийском море и сделает бессмысленными десантные операции против нашего Севера. Ну и при удачном стечении обстоятельств вполне возможна уже наша десантная операция в Данию. Угроза этого десанта вынудит немцев и англичан держать в Дании существенную группировку сил, которую в противном случае они могли бы использовать на Восточном фронте.

– Думаете, у нас сейчас хватит сил на наступление в Скандинавии?

– В лоб мы их конечно, не возьмём, но если подойти к данному вопросу с выдумкой, то вполне возможно.

– Хорошо. Начальник Генштаба тоже предлагает нанести удар на Севере, пока ещё снег не начал таять и реки подо льдом, – опять взгляд на часы, – Сейчас Вас отвезут в гостиницу, заселяйтесь, обедайте, а потом сразу к Василевскому. Он будет Вас ждать. Изложите ему свои идеи по Северу и где там можно будет Вашу дивизию применить.

– Есть, товарищ Сталин.

Сталин обернулся, сделал знак рукой и со стоянки к нам рванул давешний ЗИС. Виссарионыч дал указание водителю, попрощался со мной и энергичной походкой направился к Сенатскому дворцу. Я же на машине из кремлёвского гаража был доставлен к главному входу гостиницы «Москва».

1—2 февраля 1943 год. г. Берлин.

Первый день на новом месте службы свежеиспечённого майора Босса выдался суетным. Поезд из Данцига, на котором ехал Пауль, прибыл на Силезский вокзал в шесть утра. Рабочий день в штаб-квартире Абвера начинался в восемь, поэтому Пауль сначала заглянул в вокзальную кафешку. Яичница с беконом, пара бутербродов с пармской ветчиной и кофе с парочкой пончиков. Свежая газета. Можно слегка расслабиться-помедитировать. Через час Пауль вышел на привокзальную площадь, на глаза сразу попался скучающе-сонный полицейский. Пожилой роттенвахмистр10 растолковал герру майору как лучше добраться до набережной Тирпица11. Пауль выбрал пеший маршрут, как раз по словам постового полицейского выходило что идти около часа. К началу рабочего дня вполне успеешь.

Монументальное пятиэтажное здание под высокой крышей из красной черепицы своим фасадом смотрит на Ландвер-канал, пряча за собой огромный комплекс соединённых друг с другом зданий размером с хороший квартал. В здании размещаются многие службы и управления Верховного командования сухопутных сил Вермахта, часть помещений отведена объединённой службе разведки и контрразведки Рейха12. С парадного подъезда Пауля завернули, у Абвера свой собственный вход. Найти его не проблема, к главному входу идут офицеры сугубо в форме Вермахта, а за угол направляется ручеёк спешащих на службу офицеров как в армейской форме, так и в форме СД. Ручеёк приводит Пауля к менее пафосному входу. На входе за небольшой дубовой стойкой – пост охраны. Гауптшарфюрер13 и два штурмманна14. Проверяют документы у всех входящих. Пауль представляется.

– Минутку, герр майор, – и гауптшарфюрер снимает трубку телефона, несколько слов в трубку и просьба подождать.

Через пару минут появляется штабс-фельдфебель15, показывает дежурному квиток временного пропуска и предлагает Паулю пройти. Идти не далеко, два поворота коридора. Строевой отдел16. Большой кабинет на шесть рабочих мест. Фельдфебель указывает Паулю на стол за которым сидит молодой лейтенант. Пауль снимает шинель и проходит к указанному столу. Все присутствующие в кабинете уставились на вошедшего майора. Китель майора интендантской службы явил тыловым штабистам впечатляющий иконостас. На кителе были нашивка снайпера, знак «За ранение» первой степени, планка «За ближний бой», Аншлюс-медаль, щиты «Варшава», «Дюнкерк», «Балканы» и «Крым», и в довершении Железный крест 1-го класса и немецкий крест «Восточная звезда». Всё это говорило понимающему, что молодой офицер в тыловую службу попал совсем недавно, а до этого успел весьма себя проявить на передовой. Лейтенант, к которому направился Пауль аж подпрыгнул со своего стула, отдал честь и представился. Пауль поощрительно улыбнулся лейтенанту и в свою очередь представился, протягивая ему свой зольдбух.

Лейтенант внимательно просмотрел солдатскую книжку Пауля и с ещё большим уважением взглянул на майора. Майор был всего на четыре года старше кадровика и такой впечатляющий послужной список. Польша, Франция, Балканы, Крым, Кавказ, ранение под Сталинградом, офицер для особых поручений при генеральном комиссаре в Риге. Несколько дней назад из канцелярии главы Абвера пришло указание завести новое послужное дело на этого майора в замен утраченного в Риге.

Фото на новые документы, перенесение данных из солдатской книжки в послужное дело, заполнение анкеты, изучение основных служебных инструкций и вот через полтора часа лейтенант вручает Паулю новенькое розовое удостоверение офицера Абвера. Звонок по телефону непосредственному начальнику Пауля.

– Сейчас, герр майор, подойдёт Ваш начальник – исполняющий обязанности начальника отдела МТО17 гауптманн Шлоссер.

– Исполняющий обязанности? А, начальник?

Лейтенант несколько смутился, а потом сделал жест рукой как будто смахивал с погона пылинки или отсутствующие на его погоне звёзды18.

– У нас уже месяц идёт реорганизация и проверки. Вот бывший начальник с замом несколько дней назад на Восточный фронт уехали, – прокомментировал свои жесты кадровик.

Гауптманн Шлоссер. Средний рост, фигура легкоатлета, лет тридцать пять, брюнет, резкие черты лица, слегка оттопыренные уши и недовольное выражение лица. Ага. Только гауптманн раскатал губу из старшего офицера отдела махануть сразу в начальники оного, как тут появляется майор с протекцией от самого оберфюрера. И хотя майора пока назначили рядовым офицером в отдел, скорее всего именно он через какое-то время сменит Шлоссера во главе отдела, да ещё и без приставки И. О. Чему уж тут радоваться.