Василий Каразин. Его жизнь и общественная деятельность

К сожалению, дальнейшее развитие этих мыслей, при напечатании в 1-м номере «Русской старины» за 1871 год, исключено «по обстоятельствам, от редакции не зависящим». Такие же пропуски пестрят и в тетради 7-й, из которой мы приведем следующий отрывок:

«Странно, что благословенный средний путь, указываемый нам религиею и обычаями любезного отечества издавна, путь, по которому одному век можно идти безопасно, остается до сих пор пустым!.. Что государи, которые должны быть беспристрастны, почти как Бог, которые, как Он, должны жить лишь в жизни миллионов существ разумных, им подвластных, управляются честолюбием, желанием поставить на своем как обыкновенные люди. Неужели они сию жестокость и непреклонность (свойственную только Наполеонам) почитают благородною твердостью, каковую должно иметь в добрых намерениях? Неужели они предпочитают лучше сто раз подвергаться ошибкам и даже опасностям, нежели призвать в помощь разум своего государства. Бог редко просвещает нас сверхъестественно. Он рассеял по лицу земного шара свои орудия. Должно употреблять их».

Исходя из того же положения о необходимости и обязательности для монархии руководствоваться «общественным мнением», прислушиваться к «совету разума государства», Каразин усиленно защищал право каждого подданного обращаться к власти с представлениями; в записке 1820 года, неоднократно цитированной нами, он сильно вооружается против «льстецов», истолковывающих государям право подданных делать представления как «оскорбление величества, порыв мешаться не в свое дело, тщеславное желание учить правительство».

«Возможно ли? – восклицал Каразин. – Я оскорбляю, открывая мои мысли (справедливые или ложные – все равно) тому единому, которому принадлежит знать их и от которого зависит дать им цену!..» «Я-де мешаюсь не в свое дело. А давно ли дело отечества, в котором я живу, в котором будут жить мои дети и внуки, которого монарх почитается отцом обширнейшего семейства, перестало быть моим собственным делом? Из какой азиатской системы взята мысль эта? „Учить правительство“ – выражение, изобретенное нарочно для уязвления самолюбия лиц, правительство составляющих. Но авторы, публично издающие книги о лучшем устройстве законодательства, финансов и проч., разве не более еще должны казаться виновными? А правительство нередко их награждает. Боже мой! и Ты позволяешь жаловаться на бедствия, которые ты посылаешь, и просить у тебя лучшего; а правительства состоят из человеков. Мы все учим и учимся до самой смерти. Несчастлив тот, кто вообразит, что ничего уже не остается ему узнать. Правительство есть сосредоточие, в которое необходимо должна стекаться всякая мысль о благе общем. Горе, если мы станем рассуждать на площадях подобно другим народам!.. Да и много ли нас теперь в России, желающих, имеющих и дерзающих говорить нечто правительству? Оно с сей стороны может оставаться покойным: ему не наскучат».

Выше уже приводились слова Каразина о необходимости предоставления «свободы всякому выражать свои воззрения на вещи в скромных беседах в печати». В такой свободе Каразин видел «помощь единовластию», необходимость которой обусловливается тем, что «никакой смертный (а стало быть, и монарх) не может в одно и то же время сам проникать всюду». Естественно, что Каразин восставал против стеснений упомянутой свободы, равно как и против всяких стеснений свободы совести, во имя чего бы они ни принимались.

В записке 1820 года, т. е. в самый разгар увлечения Александра реакционными стремлениями и мистицизмом, Каразин писал:

«Боятся дать повод рассуждать о взаимных отношениях правительства и народа. Полиция с жезлом в руках, цензуры духовная и гражданская, с затворами для слов и мыслей, поставлены на страже, чтоб не прокралась в народ какая-либо черта сей благодетельной системы (т. е. сведения о государственном устройстве России), успокаивающей все возможные волнения умов. Едва вероятно, что у нас по сей части происходит! Глубоким молчанием дают повод рассевать самые вздорные, самые вредные начала; между тем как правительство, противоречием самому себе, по временам показывает, как будто не имеет никаких. Вчера оно провозглашало вольность, издавало на своем иждивении Бентама и пр., и пр.; сегодня является деспотом, не признающим ниже прав собственности, уважаемых и в Азии. Прежде славилось терпимостью вер, отдавая, однако, должное преимущество отечественной; оставляя расколы в неуважении, нечувствительно возвращало их в недра церкви; соединяя благочестие с просвещением, умело делать вероисповедание наше привлекательным для целой Европы и пленять им самых деистов; потом вдруг явилось суевером веков прошедших даже до того, что в манифестах стало проповедовать о святости давно забытых венчиков и о необходимости свеч; на свечном доходе основало (как будто для игры слов!) просвещение духовенства; наконец, забыв все это, делается гернгутером, в очах простого народа нарушает святыню праздников и алтарных мест, гонит иезуитов за обращение жида, а меноннитам позволяет обращение своих подданных, издавая проповеди их на российском языке мимо духовенства; рукою власти возводит католических еретиков на кафедры; гонит и смешивает все религии, все начала; учреждает училища, но подчиняет их невеждам или фанатикам; запрещает говорить и печатать все то, что не соответствует сему духу мистицизма и вавилонского смешения…»

Из взглядов Каразина относительно внутреннего строя общества отметим воззрения его, касающиеся дворянства и духовенства. Дворянство он считал необходимою принадлежностью каждого общества. «Дворянство, – писал он, – видим мы от века во всех странах. Начинавшийся Рим имел своих патрициев, и отагейцы имеют эрисов. Иначе быть нельзя, ибо в народе всегда должны отличаться лучшие люди; невозможно всем быть равным». Считая, таким образом, дворянство необходимым общественным учреждением, Каразин, однако, отнюдь не стоял за его кастовый характер; напротив, он считал необходимым условием существования дворянства, «чтоб допущение в благородное сословие было наградою за благородные подвиги, а удаление от благородных чувствований неминуемо влекло за собою из него извержение».

Вообще, существование замкнутых сословий было совершенно противно убеждениям Каразина, и это еще яснее выразилось в его отзывах о духовенстве. В письме к д-ру Реману, посвященном вопросам образования, Каразин выражал желание, чтобы дети духовенства, которым в то время был доступ только в одни духовно-учебные заведения, получили право поступать в училища всех родов, чтобы «государство освободилось от стремления делить людей на служебные касты» и чтобы «всякий имел возможность избирать себе то поприще, к какому он склонен по природе, различной всегда в разных индивидуумах рода человеческого».

В записке 1820 года Каразин еще резче высказал свой взгляд на данный предмет:

«Пора уже отстать от индийских каст и дать всякому свободу избирать то служение, в которое Бог его призывает. Я никакой не вижу невозможности в том, чтоб недостаточные молодые люди из дворян и купцов поступали по желанию во священники, как это и бывало прежде в Малороссии; равно, чтоб священнические дети рьяного нрава и крепкого сложения поступали в военную службу без всякого особливого ходатайства».

Как известно, наше духовенство до реформ Александра II оставалось в положении касты, в которую доступ посторонним элементам был закрыт и выход из которой был возможен только в исключительных случаях. Таким образом, желания Каразина относительно духовенства осуществились только через полвека.

Капитальнейшим вопросом внутренней жизни России в эпоху Каразина был вопрос о крепостном праве. Однако, ввиду важности этого вопроса. и интереса, представляемого взглядами и деятельностью Каразина в этом отношении, мы посвятим им ниже особую главу.

Как ни неполны наши сведения о политических воззрениях Каразина, нельзя не видеть, что он далеко не во всем сходился с Александром I. Последний, например, еще в 1821 году, на конгрессе в Лайбахе, заявлял: «Я люблю конституционные учреждения и думаю, что всякий порядочный человек должен их любить». В начале же своего царствования Александр I был просто влюблен в конституционный образ правления, усиленно желал ввести его в России и был несказанно огорчен, когда при первом же обсуждении этого вопроса в частном комитете, составленном Александром I из своих друзей, выяснилось, что в России не было элементов, на которые могла бы опереться конституционная форма правления. Такими же конституционалистами были и ближайшие советники Александра I, вышеупомянутые «неразлучные». Однако, как видно будет из нижеприводимого эпизода столкновения сената с Александром I, Каразин был едва ли не единственным сторонником ограничения монархической власти, настолько искренним, чтобы постоять за этот принцип на деле, не заботясь о последствиях лично для себя. Другие довольствовались лишь выражением своих либеральных убеждений, благо это не только не могло повредить, но было даже весьма приятно императору; когда же дело доходило до практического отстаивания принципа, они скромно отмалчивались. Эта-то последовательность Каразина, его прямота и искренность, по-видимому, всего более и привлекли к нему Александра I, несмотря на резкое несогласие их в воззрениях по некоторым важным вопросам. Александр I инстинктивно должен был чувствовать, что в воззрениях Каразина значительная доля правды и что во всяком случае мнения его имеют высокую цену как человека глубоко правдивого. В своих письмах Каразину, в которых выразилось самым несомненным образом дружеское расположение Александра I к Каразину и которые Державин в своих «Записках» называет «дружескими рескриптами», император не раз выражал, как высоко он ценит правдивость Каразина. Между прочим, в письме от 12 декабря 1801 года, в день своего рождения, Александр писал: «Продолжайте всегда говорить так откровенно, если б даже вы и заметили, что это мне не нравится; верьте, что рано или поздно я буду уметь оценить подвиг, влекущий вас».

Благоволение Александра I к Каразину было настолько очевидным, выражалось в столь резких формах, что не могло не броситься всем в глаза и не послужить предметом зависти. Помимо чинов и орденов, которым Каразин не придавал особой цены, благоволение Александра I выражалось в более ценной для Каразина форме – переписке с ним, свободном допущении его к своей особе, поручении ему разных щекотливых дел и, наконец, в публичных выражениях ему своих дружеских чувств. Один из случаев последнего рода имел место в чопорной Москве и поразил тамошнее спесивое барство. Главнокомандующий в Москве, граф Салтыков, давал бал для императора. На этому балу, на котором присутствовали только сливки тогдашнего барства, был замечен неизвестный человек, которого никто не приглашал. Хозяин бала послал к нему одного из чиновников спросить, кто он и зачем здесь; но в это время вошел император, который, увидев Каразина, – так как неизвестный гость был он, – подозвал его и рекомендовал хозяину, извиняясь, что он не предварил его об этом госте. Чопорная Москва была удивлена таким вниманием императора к неизвестному человеку, который по справкам оказался просто незначительным помещиком.

Благоволение императора к Каразину выразилось также в том внимании, которое Александр I проявлял к рекомендациям со стороны Каразина лиц для занятия разных должностей и награждения их. Так, известно, что по указанию Каразина академик Фус был назначен членом главного правления училищ, И.И. Бахтин – харьковским губернатором, многие другие лица получили награды и т. д.

Из числа щекотливых поручений, которые давал Александр I Каразину как человеку глубоко честному, более или менее подробные сведения имеются о поручении по делу калужского губернатора Лопухина. Сведения эти сообщает Державин в своих «Записках».

Лопухин был отчаянным взяточником и вымогателем. Между прочим он выпросил взаймы у фабриканта Гончарова 30 тысяч рублей, а затем возбудил против него преследование за происходившую будто бы в его доме запрещенную карточную игру, причем обещал прекратить следствие, если Гончаров возвратит вексель на занятые деньги, а в противном случае грозил сослать его в Сибирь. Гончаров вынужден был возвратить вексель. В другой раз Лопухин взял 75 тысяч рублей за прекращение дела об убийстве помещиком Хитровым своего родного брата. О злоупотреблениях Лопухина императором было получено безымянное донесение. Он поручил Каразину съездить частным образом на место и проверить донесение. Каразин отправился в Калужскую губернию, раскрыл массу злоупотреблений Лопухина, собрал доказательства и представил их императору. Тогда 'и было назначено формальное следствие, порученное Державину как сенатору. Последний отправился в Калугу с Каразиным и при его помощи и по его указаниям установил 34 важных преступления Лопухина, не считая неважных. У Лопухина были могущественные покровители, но благодаря особенному вниманию Александра I к этому делу – вниманию, вызванному, очевидно, участием в нем Каразина, Лопухин был осужден и понес заслуженную кару.

Сам Каразин считал своим долгом доводить до сведения государя о злоупотреблениях, о которых ему приходилось узнавать, особенно если эти злоупотребления касались крестьян. Приводим здесь один подробный случай, служащий ярким свидетельством отзывчивости Каразина к страданиям угнетенных. В 1803 году, проезжая через Москву, он услышал от знакомых о бунте крестьян подмосковного села Павловского, недавно купленных казною от графа Ягужинского для устройства в названном селе казенной суконной фабрики. Бунт был вызван именно устройством фабрики и обращением крестьян в фабричных работников против их желания. Были посланы и войска для усмирения этого «бунта», состоявшего в нежелании крестьян работать на фабрике. Каразин счел своею обязанностью отправиться на место происшествия, исследовать обстоятельства дела и затем в письме к министру внутренних дел заступиться за крестьян и порекомендовать поручить расследование дела «самому беспристрастному человеку, который бы в Москве особливо известен был кротостью к крестьянам, значением и общею доверенностью». Вследствие этого письма на дело было обращено особое внимание, расследование его было поручено главнокомандующему в Москве, и крестьяне были успокоены.