Иван Аполлинарьевич и другие

1

Иван Аполлинарьевич Мокрицын был очень серьезным человеком. Однажды во вторник он пошел голосовать за демократов и упал в открытый канализационный люк.

С тех пор по вторникам он голосовал только за консерваторов. А во все прочие дни – оставался вполне демократом.

2

У Ивана Аполлинарьевича Мокрицына была новая серая кошка. Старую съели мыши, которых он забыл покормить по случаю Рождества.

3

К Ивану Аполлинарьевичу Мокрицыну в гости приехала жена. Он хотел напоить ее чаем с вишневым вареньем, но не нашел чайника. Поэтому налил в рюмку водки, и сам же ее и выпил. Жена обиделась, и назвала его дураком.

4

Сосед Ивана Аполлинарьевича Мокрицына, Егор Сидорович, любил стучать пальцами по столу марш из оперы «Руслан и Людмила». Ивана Аполлинарьевича это очень раздражало, поскольку сосед ужасно фальшивил, особенно на Ля второй октавы.

5

Жена приехала в гости к Ивану Аполлинарьевичу Мокрицыну во второй раз, надеясь все-таки попить чаю, хотя бы и без варенья. Но Иван Аполлинарьевич был непреклонен. Жену отослал в Житомир, а сам напился водки.

6

У Ивана Аполлинарьевича Мокрицына кончилась водка. Он зашел к соседу, Егору Сидоровичу, надеясь одолжить два стакана, но тот не дал. Егор Сидорович не любил латентных консерваторов.

7

Сидя в канализационном люке, куда он упал по дороге на избирательный участок в день выборов, Иван Аполлинарьевич Мокрицын вспоминал свою жену и решил, что если победят консерваторы, то он перед ней извинится. Но победили демократы.

8

Жена приехала в гости к Ивану Аполлинарьевичу Мокрицыну в третий раз, но не застала его дома. Он как раз в это время сидел в канализационном люке. Обидевшись, жена пошла пить водку к соседу Егору Сидоровичу. Но тот не дал. Он не любил жен латентных консерваторов.

9

Журналисты из Книги Рекордов Гиннеса пришли к Ивану Аполлинарьевичу Мокрицыну за интервью. Но он сказался больным и спрятался в канализационном люке до следующих выборов. Жена носила ему туда передачи с вишневым вареньем, а он не брал, и кричал из глубины, что демократы – победят!

10

Вредный сосед Егор Сидорович натравил голодных мышей на новую кошку Ивана Аполлинарьевича Мокрицына. Только это и заставило последнего вылезти из канализационного люка до начала следующих выборов. Кошку он у мышей отбил, а демократов – не смог.

Снова про Ивана Аполлинарьевича

1

Будучи в сильном возбуждении вследствие неожиданной победы демократов, Иван Аполлинарьевич Мокрицын отправился на рыбалку. Удочку он, конечно, забыл, и на следующий день сурово ругал ни в чем не виноватых победителей за пропажу рыбы.

2

Сосед Ивана Аполлинарьевича Мокрицына, Егор Сидорович, посадил редиску. Ночью Иван Аполлинарьевич забрался к соседу в огород, всю редиску выдрал с корнем, а утром ходил вокруг, ругая демократов.

3

Однажды, будучи в публичной библиотеке, Иван Аполлинарьевич Мокрицын увидел фотографию пирамиды Хеопса. И опять, как всегда, демократы были во всем виноваты.

4

Жена Ивана Аполлинарьевича Мокрицына очень по нему скучала и все время присылала открытки с видами Парижа. Иван Аполлинарьевич Париж терпеть не мог, но открытки складывал в коробку из под конфет, надеясь собрать полную коллекцию. Мыши, напротив, Париж очень любили, поскольку открытки вкусно пахли шоколадом.

5

Консерваторам тоже доставалось от Ивана Аполлинарьевича. Один раз, увидев на улице помошника администратора местного офиса консерваторов, он демонстративно отвернулся, и сделал вид, что читает объявление о пропаже сиамского котенка.

6

Окончательно отвернулся Иван Аполлинарьевич Мокрицын от консерваторов будучи обрызган из лужи проезжавшей мимо машиной мэра – консерватора и добрейшей души человека. Соседу Ивана Аполлинарьевича, Егору Сидоровичу, проходившему случайно мимо, тоже досталось, но он демонстративно вытерся носовым платком, а политических взглядов не изменил.

7

Разочаровавшись в политике, Иван Аполлинарьевич Мокрицын решил заняться домашним консервированием. С этой целью он приобрел дюжину стеклянных банок и коробку жестяных крышек. Но дальше процесс не пошел, поскольку  Иван Аполлинарьевич не мог решить, что вкуснее – соленые помидоры или маринованые огурцы. Как обычно, виноваты были демократы, но и консерваторам тоже досталось.

8

Поняв, что домашнее консервирование – не для него, Иван Аполлинарьевич Мокрицын отнес банки в офис демократов, а крышки – напротив, консерваторам, и всем потом рассказывал о своей политической толерантности.

9

Больше всех, даже больше, чем обрызгавших его консерваторов, Иван Аполлинарьевич не любил зеленых. Зеленые регулярно присылали ему бесплатные билеты в зоопарк, а он в зоопарк ходил, но зеленых продолжал нелюбить. Абсурдность ситуации его очень расстраивала, и он нередко спрашивал соседа, Егора Сидоровича, в чем тут дело. Но сосед отмалчивался, а потом взял, да и обнес свои грядки крепкой железной сеткой.

10

Жена Ивана Аполлинарьевича Мокрицына состояла в партии зеленых. По счастью, Иван Аполлинарьевич об этом не знал, а то бы он ни за что не стал собирать ее открытки с видами Парижа.

11

Неожиданно, зеленые выдвинули Ивана Аполлинарьевича Мокрицына кандидатом в мэры. Иван Аполлинарьевич хотел решительно отказаться, но постеснялся. Местная газета назвала Ивана Аполлинарьевича честным гражданином, а сосед Егор Сидорович – тряпкой и дураком. Мыши ничего не сказали, но решили, что открытки надо доедать поскорее.

Иван Аполлинарьевич и философия

Иван Аполлинарьевич Мокрицын характером был ну точно в своего дедушку по материнской линии. Тот, бывало, поест кулебяки и давай о вечном думать. Думает-думает, бабушка, его жена, чуть уже и доктора не зовет, так долго тот думает. А Иван Аполлинарьевич кулебяки не ел, но о вечном думать тоже любил.

Обычно, он начинал думать прямо с утра, даже еще до завтрака. Вот только зубы почистит с порошком и давай думать. Жена смотрела на это, а потом махнула в Париж и вступила там в партию зеленых. Иван Аполлинарьевич сначала не расстроился, а потом, когда завтрак никто не принес, так даже и очень весьма.

После внезапного убытия единственной жены в Париж Иван Аполлинарьевич думать о вечном стал еще чаще. Даже ночью. Ляжет в кровать, вспомнит о уехавшей жене и задумается. Только мыши его от этих дум и отвлекали, а так бы совсем пропал человек.

Сосед Ивана Аполлинарьевича, Егор Сидорович, был напротив, человек очень практический. Он Ивану Аполлинарьевичу так прямо и сказал, как отрезал:

– Ты, – говорит, – Ванька, дурак, и дед у тебя был дурак. Так и будешь теперь тут с мышами консенсусы разводить.

Это он по телевизору новое слово услышал – и враз его в дело.

Но, вообще-то, Егор Сидорович был не злой. Он Ивану Аполлинарьевичу свежей редиски принес со своего огорода, да и водки бутылку. И денег не взял, хотя Иван Аполлинарьевич очень настаивал. Водку, правда, Егор Сидорович почти всю сам и выпил. Но редиску – честно поделил пополам.

Мыши, наблюдая за этим всем из подпола, сначала обрадовались, а потом расстроились. Раньше, при жене, и сыр был и хлеб и яблоки в углу, в кадке моченые. А теперь – одни открытки из Парижа, да редиска вялая на подоконнике. Мыши открытки доели, да и подались в офис к демократам. Все же, демократы лучше чем редиска.

Иван Аполлинарьевич, уж на что был склада философического, но такой наглой измены в трудную минуту мышам не простил. Плюнул, и вступил в консерваторы. Правда, взносы платить не стал, сказавшись волонтером.

Вместе с другими такими же волонтерами-новобранцами, Иван Аполлинарьевич взялся покрасить несколько полинявший от времени офис консерваторов веселенькой голубой краской, подареной конгрегацией Адвентистов. Но получилось не совсем хорошо. Новый костюм Ивана Аполлинарьевича с трудом, но удалось отчистить. А вот обидная кличка «Голубая Партия» надолго прилепилась к городским консерваторам.

Егор Сидорович, узнав об этом, перестал подавать Ивану Аполлинарьевичу руку, но тот, как истинный философ, не стал спорить, а принял предложение зеленых и баллотировался в мэры. Правда, проиграл, чему демократические мыши были очень рады.

Потом из Парижа все же вернулась жена Ивана Аполлинарьевича. Измученный большой политикой, Иван Аполлинарьевич встретил ее у порога и поцеловал ручку. Жена расстрогалась и сказала, что все прощает.

Так философия восторжествовала над политикой. А потом вернулись и посрамленные мыши.

Иван Аполлинарьевич и французский поцелуй

Иван Аполлинарьевич Мокрицын был человеком строгих правил и пуританского поведения. Жену он любил сильно, но сдержанно, и вольностей всяких этих, новомодных, не позволял.

А тут жена из Парижа вернулась. Все в доме прибрала, плакат с призывом охранять мать При (дальше было оборвано) выбросила, мышам крошек насыпала, суп сварила из цветной капусты с помидорами. Сидит, телевизор смотрит, будто и не уезжала.

Иван Аполлинарьевич супу поел – даже ложку облизал, уж очень он по жениному супу соскучился. Сел тоже рядом с женой, события смотрит.

А дело к вечеру. Мыши довольны, что крошки уже есть, а кошки еще нет. В подполе своем – шур-шур, да шур-шур. Сверчок запел, ходики тикают, вулкан на Галапагосских островах ожил, банк ограбили в Тегусигальпе, иена падает, дебаты в исландском парламенте накалились. Иван Аполлинарьевич слушает внимательно, чтобы чего важного не пропустить.

Тут жена потихоньку к Ивану Аполлинарьевичу под бок – шасть, и дышит так, с намеком. Очень это Ивану Аполлинарьевичу кандидата в мэры от демократов на прошлых выборах напомнило. Тот тоже, на трибуну залезет, и сопит, и глазками так по сторонам – вроде, подмигивает. Его за это и выбрали в мэры.

Иван Аполлинарьевич от жены отодвинулся, строго на нее посмотрел, но ничего не сказал, только канал переключил. А там кино иностранное. И аккурат, про Париж. Ну, всякие «жутембоку» и «монамуры». “French kiss”, одно слово. Жена сразу от Ивана Аполлинарьевича отлезла, и на экран смотрит.

– Вот тут я, – говорит, – была. И тут, и тут. А тут не была, но из окна такси видела. И круассаны тоже, и гарсон там такой, и Сена…

А у самой слезки из глаз – кап-кап-кап. Ивану Аполлинарьевичу жалко стало жену, что у них здесь мыши есть, а гарсонов нет, и сено тоже только прошлогоднее, подопревшее осталось. Он ее рукой правой обнял и даже хотел в плечо поцеловать.

Тут вдруг свет выключился. Телевизор замолчал, и сверчок с мышами, почему-то, тоже. Иван Аполлинарьевич только и успел подумать, что новая демократическая администрация совсем скоро город развалит, и надо будет на следующих выборах вернуться к консерваторам, как на устах своих он ощутил необычную, забытую давно цветочную свежесть. От удивления он приоткрыл рот и успел почувствовать, как что-то…

…В следующих выборах Иван Аполлинарьевич Мокрицын не участвовал по причине убытия с женой в Париж. Егор Сидорович, совершенно сбитый с толку таким поступком  соседа, взял, да и проголосовал за зеленых. Мыши это поняли по-своему и весь медовый месяц Мокрицыных доедали сушеные овощи у Егора Сидоровича в кладовке. Но тот их не гонял, а только улыбался радостно.

Иван Аполлинарьевич и окружающая среда

Париж окутал Ивана Аполлинарьевича невидимой паутиной своих аллей и набережных. Инстинктивно, он крепче прижался к жене, надеясь хоть в ней отыскать что-то по-прежнему надежное, основательное, демократично консервативное… Но тщетны были его попытки, и понесло их обоих как платановый листок по ступенькам Монмартра и дальше, дальше…

Неожиданно Иван Аполлинарьевич обнаружил себя на Пляс Пигаль, причем именно в тот предвечерний час, когда неоновые огни кафе и шантанов уже вовсю манят доверчивых иноземцев в темные глубины тайных радостей и неизвестных приключений. Иван Аполлинарьевич протянул руку, ища руки своей ненаглядной, которой он только что следовал не отставая ни на шаг, но вместо знакомого тепла ее вдруг ощутил нечто совсем другое. Он обернулся и, – о ужас!, – глаза его не нашли той, кого искали, но, напротив, скользнули по пышным волнам совершенно чужого женского тела, прикрытого исключительно небрежно, в то время как рука его оказалась как раз на одной из этих волн.

Иван Аполлинарьевич уже совсем почти испугался, но вида не подал и руки не отвел. Напротив, он сделал строгий вид и собрался выразить этой парижанке своё консервативное неодобрение её манерам одеваться. Но, в этот момент он вспомнил, что в душе он – демократ, даже, отчасти, зелёный, а значит, защита природы ему тоже не чужда. Несомненно, девушка, на пышной груди которой продолжала покоиться его рука, в конце концов, тоже часть природы. И не самая худшая.

Растроганный, он положил и вторую руку рядом с первой и уже собирался сказать что-нибудь подходящее моменту, но тут он вспомнил, что в Париже, в основном, говорят по-французски, а он знает по-французски только «Уи» и «Пардон», да и то не вполне твердо.

Затянувшаяся несколько пауза была ножиданно прервана непонятно откуда появившимся лицом восточной наружности в приталеном пиджаке с искрой, узких брючках и лаковых штиблетах. Без долгих рассуждений субъект помахал перед носом Ивана Аполлинарьевича купюрой в 100 евро, потом сунул купюру себе в карман и застыл в немом вопросе. Иван Аполлинарьевич, как человек вежливый, и видя, что от него ждут чего-то, постарался употребить все свои знания. После третьего «Уи» и четвертого «Пардон», субъект что-то коротко сказал девице, и та, подхватив нашего героя, прижала его к себе и поволокла куда-то в глубину узкого переулка.

А еще через полчаса она же вытолкнула его из переулка назад, в исходную точку, где он немедленно обнаружил свою благоверную, внимательно рассматривающую витрину Пип-шоу. Увидев Ивана Аполлинарьевича, она отвела глаза и сделала вид, что изучает архитектуру здания конца девятнадцатого века, случайно обнаруженного ею на площади. Иван Аполлинарьевич благородно ничего ей не сказал, а просто подхватил под руку и повлек скорее прочь от этого нехорошего места, туда, где вдали виднелось величественное здание Гранд Опера.

…На следующее утро события прошедшей ночи казались ему сном. И он уже почти убедил себя, что это и был лишь сон, если бы не двести двадцать евро, на которые похудел его кошелек. Почему двести двадцать, а не сто, он так и не смог себе объяснить, но потом, уже вернувшись домой, рассказывая друзьям о поездке, всегда упоминал о своем вкладе в защиту парижской окружающей среды.

У мышей по этому поводу было особое мнение, но они его никому не рассказывали.

Иван Аполлинарьевич и гео-политика.

Дом у Ивана Аполлинарьевича был хороший, крепкий. В нём еще дед его, тоже Иван, жил, пока в Океанию не уехал, туземцев географии учить. Бабка деда Ивана уж как отговаривала, да так и не смогла. Упрямство это у них, у Мокрицыных, в роду. Пришлось бабке чемоданы складывать. Потом, правда, она маленькому Ване попугайчика прислала с оказией. Перо от его хвоста до сих пор в гостиной в вазочке торчит. Остальное кошка съела.

А отец Ивана Аполлинарьевича, Аполлинарий Иванович, путешествовать не любил, зато обожал марки разных стран коллекционировать. Сядет, бывало, к столу, альбомы разложит, и давай страны разные перечислять, откуда у него марки есть. Их у него, наверное, десять альбомов собралось, или даже одиннадцать. Он поэтому и кошку завёл, чтобы мыши марки не съели. А досталось, почему-то, ни в чём не виноватому попугаю. Жена его вторая, Ванина мама, как раз собиралась рыбок завести. Чтобы мальчик за ними ухаживал и становился к природе добрее. А тут такая история. Но Аполлинарий Иванович с кошкой были непреклонны, и от рыбок пришлось отказаться.

И Иван Аполлинарьевич такой же. Скажет чего, и всё. Точка. Ему что мыши, что жена, что политика – на всё готово своё мнение. Мыши с женой это давно поняли, и спрашивать перестали, чтобы зря не обострять. А вот демократы с республиканцами долго надеялись, что удастся его переубедить, и письма с приглашениями слали. То на ужин, то на презентацию, а то просто так, на пикник благотворительный. Иван Аполлинарьевич на ужин придёт, всё, что положено, съест, да ещё с собой возьмёт. А как активист с ящичком для пожертвований к нему подойдёт, сразу с женой начинает что-нибудь важное обсуждать, про налоги в Евросоюзе, или про итальянскую коррупцию, или про отношения с той же Океанией. И так этим увлечётся, бывает, что активист постоит – постоит, да и дальше пойдёт, к тем, кто не так серьёзными проблемами большой политики озабочен. Жене, конечно, неудобно, что так всё получается, а сказать боится, знает мужнин характер.

И, что самое интересное, все, и демократы, и консерваторы, и даже зелёные, к которым он, можно сказать, и не ходил-то совсем, стали считать Ивана Аполлинарьевича очень глубоким знатоком, и даже в списках присутствовавших гостей в газетах стали называть его не иначе как «геополитический аналитик и адвайзер».

Такое уважительное отношение очень льстило Ивану Аполлинарьевичу, но, со свойственной ему скромностью, он, обычно, от мест в Президиуме отказывался, а если и соглашался, то всегда садился с краю, поближе к жене.

И всё бы так продолжалось, если бы не один досадный случай.

Однажды, проездом на очередные «праймериз», в город прибыл известный сенатор-демократ М. Визит был неофициальный, и местные демократы решили устроить небольшую благотворительную вечеринку для самых приближенных к кругам и местного бизнеса. Конечно, Иван Аполлинарьевич с женой были в числе приглашённых гостей.

И, как раз в это же время, проездом  с очередных «праймериз» в город прибыл не менее известный конгрессмен-республиканец N. Естественно, Иван Аполлинарьевич был в первых строчках приглашения на республиканский ужин.

А, надо сказать, что, несмотря на свою репутацию в политическом истэблишменте, как человека строгих взглядов, Иван Аполлинарьевич старался не выказывать предпочтений какой-то одной партии. В известной степени это соответствовало его философической натуре. Кроме того, кормили, обычно, одинаково хорошо и те и другие, так что особо критиковать какое-то одно политическое течение повода не случалось.

А тут, неожиданно, проблема выбора встала во весь рост. Или пойти к республиканцам, и отказаться от таких любимых им ещё по медовому месяцу в Париже круассанов, жульена и фуа-гра с профитролями, или, напротив, пойти к демократам, и не попробовать суши и сашими сорока трёх видов и нежнейших омаров с устрицами.

От одной мысли о возможности пропустить такое в животе у Ивана Аполлинарьевича стало холодно, и в голове его началось кружение. Не задумываясь, что делает, он плеснул себе в стакан водки, оставшейся с прошлого визита соседа, Егора Сидоровича, и выбежал на кухню. А там жена как раз кулебяку в духовку ставит. Почему вдруг – кулебяку, и почему именно в этот день, осталось тайной большой политики.  Но известно наверняка, что оба приезжих гостя, и сенатор и конгрессмен, вынуждены были доедать свои разносолы, обсуждая вопросы если и серьёзные, то всё же не такие, как они втайне надеялись.

А вот Егор Сидорович, вскоре подошедший с непочатой запотевшей бутылкой и свежей редиской со своего огорода, насладился в полной мере беседой с Иваном Аполлинарьевичем. Причём, поскольку денег за свой визит он не требовал, беседовали они не только об Океании, но и о попугаях с марками, и даже о женщинах, оставаясь, впрочем, вполне в рамках.

Мыши из подвала послушали всё это, и решили, что крошки от домашней кулебяки гораздо вкуснее геополитических коктейлей. Но, как обычно, своего мнения они никому не высказали.

Кстати, утренние газеты на следующий день напечатали сообщение, что известный в городе гео-политический аналитик И. А. Мокрицын был срочно вызван для консультаций в Ватикан и, поэтому, вынужден был пропустить несколько других ранее намеченных встреч. Опровержения Иван Аполлинарьевич подавать не стал, но с тех пор стал употреблять несколько латинских слов, ранее ему не свойственных, а у входной двери его дома появился новый импортный коврик с надписью: «Sic transit».

Кошки Ивана Аполлинарьевича

Иван Аполлинарьевич животных домашних скорее любил, чем нет, хотя относился он к ним, ну, скажем так – неоднозначно. Видимо, сказывались воспоминания детства о весёлом зелёном попугайчике и обещанных, но так и не заведённых рыбках. Хотя, с другой стороны, кошки в доме бывали. Из практических соображений. Один раз даже две сразу. Их котятами сосед, Егор Сидорович, принёс, от своей старой кошки. Возьми да возьми, всё одно, утоплю.

Котята шустрые – рыжий и серый. Иван Аполлинарьевич их назвал Маруська и Фёкла. То ли поэтому, то ли ещё от чего, но складом Маруська оказалась очень демократическим, а Фёкла, напротив, вела себя как истинный консерватор.

Бывало, поставит жена блюдце с молоком на полметра в сторону – Маруська тут как тут – хвост трубой, и давай языком работать. А Фёкла ни за что. Сядет на старом месте и смотрит укоризненно – ждёт, пока всё снова к прежнему порядку вернётся. Или, купит Иван Аполлинарьевич Вискас новой марки. Всё в нем, как надо. Маруська только что не подавится, так уплетает. А Фёкла понюхает, и отойдёт. Голодная, а к новому с опаской. Потом, конечно, сожрёт всё равно, но кругами походит, хоть бы и для порядку.

И в доме Маруська везде успеет – и в подпол слазает, с мышами пообщаться, и на чердак, галок проверить, и по комнатам пробежит. И всё это так, на бегу, не глубоко. А Фёкла если уж на чердак залезет, то день или два её и не видать. Всё там проверит, кого надо – съест, кого надо, шуганёт. Солидно это всё у неё, в прежних традициях.

С мышами, правда, казус случился.

Полезла как-то Фёкла в подпол, вроде, с инспекцией. И нет её день, другой. Иван Аполлинарьевич уже беспокоиться начал, что её там мыши съели. Взял он фонарик и вниз. И видит: сидит его серая Фёкла в дальнем углу, и уплетает шкурки от вчерашних сарделек. Их, видно, хитрые мыши из ведра на кухне утащили, да Фёкле подсунули. А та, хоть и строгих консервативных правил, да на сардельки эти пахучие всё равно попалась. Консерваторы ведь все такие: днём, да на публике – они очень даже вполне. А ночью, да в подвале – и шкурку от вчерашней сардельки сожрут, инспектируемыми мышами принесённую.

Это Иван Аполлинарьевич «мышагейтом» назвал и потом долго на фуршеты к консерваторам не ходил.

А котята, когда немного подросли и поумнели, стали почти неразличимы. В меру – любопытные, в меру – осторожные. Кошки и кошки. Безо всякой этой политики.

Иван Аполлинарьевич и друзья человека

Как и все в меру интеллигентные люди, Иван Аполлинарьевич знал, что собака – друг человека. Но практического отражения эта максима в его жизни долго не находила.

А тут сосед его, не Егор Сидорович (тому и кошки вполне хватало), а другой, новый, Иван Аполлинарьевич и имени-то его узнать не успел, а тот возьми да и заведи себе собак, да не одну, а сразу три. Здоровенных таких зверюг чёрт знает какой породы.

Иван Аполлинарьевич сначала ничего плохого не подумал. И жене так сказал, когда она с новостью со двора прибежала. Она собак здорово боялась.

– Ну, – сказал он ей, – собаки и собаки. Раз по закону не запрещено, значит можно.

Это он всегда так всё практически объяснял. Жена с ним внутренне не согласилась, но спорить не стала.

День, другой всё было нормально, собаки к дому привыкали и во двор выходили редко, а потом сосед во дворе будку поставил, и собак туда выселил. И тут, то ли от того, что жизнь повернулась от хорошего к менее хорошему, то ли просто от природы своей, но стали эти собаки звереть прямо на глазах.

Где птица пролетит, где кошка пробежит, где Иван Аполлинарьевич или жена его во двор выйдут – те прямо как с цепи. В лай и по забору лапами скребут. Наверное, порода такая, сторожевая. Или просто – нервная и к соседям мало толерантная. Потом, правда, чуть попривыкли. Но лаять по поводу и без не перестали.

Иван Аполлинарьевич терпел всё это довольно философски, но, когда в очередной раз ночью его разбудил глухой лай соседского друга человека, терпение его стало иссякать. Жене что – та, как сурок, одеялом накрылась, и сопит. А Иван Аполлинарьевич лежит и не просто уснуть не может, а ещё и от несправедливости страдает. Даже, может, больше от неё.

Попробовал Иван Аполлинарьевич соседа урезонить. Пошел к нему со всем своим добрым сердцем. Да куда там. Как на грех, сосед оказался идейным защитником животных. Он этих зверюг в шелтере специально нашёл, от них уже все отказались по причине плохого характера. А он их вроде как от гибели спас, и этим очень горд. Зелёный экстремист, в общем. Совсем, даже ещё хуже.