Дагестанская сага. Книга II

Глава 1

В актовом зале Махачкалинской школы № 1 имени Ленина шла генеральная репетиция, и школьный хор, выстроившись на сцене в три ряда, пел старательно и с чувством:

Далее от имени планеты Земля в песню вступала Женя Ройтман, миловидная ученица из 7 «Б», которая, решительно встряхнув светлыми кудряшками, выводила тоненьким фальцетом:

Стоявшая перед хором учительница пения Генриетта Марковна, доверившая петь эти строчки именно Жене и никому другому, кивала головою в такт музыке и время от времени делала рукой предупредительные жесты, чтобы хор не расслаблялся и мог вовремя вступить в следующий куплет.

Со своего места во втором ряду хора Марьяша следила за взмахом руки Генриетты Марковны и размышляла о том, что, по идее, у Земли не должен быть, наверное, такой тоненький и писклявый голосок, как у Жени. Ей казалось, что Земля должна петь свои слова звучно и проникновенно, чтобы все почувствовали, что это поёт Земля. Но Генриетта Марковна, видимо, считавшая иначе, всё продолжала одобрительно кивать своей любимице, и девочка вновь и вновь тонюсеньким голосочком желала скорейшего и счастливого возвращения своим питомцам-землянам.

Тема космоса была в Советском Союзе невероятно популярна, и люди, слушая ежедневно по радио песни, обещавшие, что в будущем караваны ракет помчат их вперёд к звёздам и что их следы непременно отпечатаются на пыльных тропинках далёких неведомых планет, вполне верили в такую перспективу, воочию убедившись, что невозможное благодаря подвигу Юрия Гагарина, Германа Титова и других космонавтов стало и в самом деле возможным. Гагарин был не просто героем, он был величайшей гордостью всего советского народа, поверившего после первого полёта в космос именно его, советского человека, что для СССР невозможного нет ничего.

Второй темой была Куба. Маленький остров, мужественно противостоявший огромной и грозной Америке, превратился в глазах советских людей в символ непримиримой борьбы за свободу, а потому так и звался Островом Свободы. Фидель Кастро для всех олицетворял собой мужество, волю и отвагу, и граждане Страны Советов вполне искренне сопереживали кубинцам в их неравной борьбе с общим врагом – Соединёнными Штатами, а потому строчки революционного кубинского марша, конечно же, находили горячий отклик в сердцах советских людей:

Именно по причине родства советских и кубинских душ в момент, когда хоровая песня на школьной сцене уступила место танцевальному номеру, посвящённому той же Кубе, все участники самодеятельности оживились и принялись подпевать солистам:

Зюма Эльдарова, маленького росточка шестиклассница с гривой кудрявых чёрных волос, исполняла на сцене революционный «Кубинский танец», положив руки на бедра и сохраняя на лице то бесстрастное выражение, каковое, по единодушному мнению присутствовавших, и должно быть запечатлено на лицах мужественных и свободолюбивых кубинцев.

Репетиция закончилась, и Марьяша заторопилась к выходу. Сегодня суббота, и они едут в Буйнакск!

Возвращаясь домой привычным маршрутом, ведущим по тенистой и уютной улице Маркова, девочка так спешила, что впервые не обратила внимания на своих любимых атлантов, державших на плечах балконы какого-то важного государственного учреждения, расположенного на этой улице. Что это за учреждение, она не знала, но ей казалось, что не только балконы, но и всё здание в целом держится именно благодаря этим гигантам.

Атланты были самым ярким из первых впечатлений раннего марьяшиного детства, когда мама, взяв её однажды с собою, подошла к зданию и сказала: «Я только передам документы, а ты подожди меня здесь, хорошо?» И девочка, коротая время в ожидании мамы, принялась внимательно разглядывать сначала улицу, потом прохожих, а затем и здание, возле которого находилась. И тут она их увидела. Они были огромные, косматые и белые, как чистый лист альбома. Они были могучие, сильные и… ужасно одинокие. Тогда она ещё не знала этого слова и лишь ощущала своим маленьким сердечком, что им, пришедшим из какого-то другого мира, должно быть, очень нелегко тут одним. Ей стало жаль этих сильных бородатых мужчин, которые держали на своих плечах такую тяжесть и, должно быть, не отдыхали никогда.

– Они уже привыкли, – сказала мама, когда они возвращались домой и Марьяша в который уже раз вернулась к разговору об атлантах.

– А они что, и ночью так стоят?

– Ну да!

– А если они устанут и упадут, то и дом тоже упадёт? – не унималась девочка.

– Н-нет, наверное! Да и не упадут они никогда! – Малика отвечала дочери, одновременно думая о самых разных вещах и следя за тем, чтобы быстро перейти с ней запруженную транспортом улицу Дахадаева.

– А почему они такие белые?

– Потому что чистые! Ты разве не знаешь, что нужно быть всегда чистым?

– А они, что ли, купаются?

– А как же! Иначе они не были бы такими белыми!

– Они в баню ходят, да? – недоверчиво сказала девочка.

– Конечно, нет, они купаются… в море! – ответила Малика.

– В море?! Заходят в море и купаются?! – взволнованно воскликнула Марьяша.

– Ага, но только ночью, когда их никто не может видеть.

Хотя девочка видела море лишь днём, ей живо представилась картина ночного моря, где эти сильные люди, целыми днями державшие на себе такой груз, весело плещутся в волнах, радуясь свободе. Она не знала, что такое свобода, но всем сердечком ощущала её вместе с атлантами.

– Глупости всё это! – сказала Наташа, девочка с их двора, которой недавно исполнилось двенадцать лет, и она уже вышла из возраста сказок. – Они никак не могут двигаться, а тем более купаться в море, ведь они неживые!

– Нет, живые! – горячилась Марьяша, не желая расставаться с понравившейся ей картиной ночного моря. – И чистые! Мне мама сама сказала!

– Их моют, вот они и чистые! Твоя мама просто пошутила! – снисходительно пояснила Наташа и закрыла тему, переведя разговор на вошедший недавно в моду хула-хуп – металлический обруч, кручение которого вокруг талии способствовало её тонкости и гибкости.

Марьяша не стала спрашивать у матери, действительно ли та пошутила, опасаясь услышать утвердительный ответ, и позже, уже став школьницей и проходя каждый день мимо атлантов, она продолжала обращать к ним про себя почтительное «здрасьте», привычно испытывая к этим одиноким гигантам пронзительное чувство жалости и восхищения.

Глава 2

Дом продолжал жить своей многолюдной, многоголосой жизнью, не сразу, но всё же признав Имрана своим новым хозяином. Конечно, в отличие от Ансара, тот не посвящал всё своё время уходу за ним, за садом и за двором, но, когда Имран отсутствовал, дом казался поскучневшим. Он уже давно разменял свой четвёртый десяток, но его молодой хозяин был так полон жизни, что она, эта жизнь, не давала дому закоснеть в тишине и покое – они могли быть присущи любому другому дому, но только не этому.

Тишина наступала здесь лишь ночью, а до этого дом с раннего утра и до позднего вечера был переполнен ребячьими голосами и голосами соседей и родственников, смехом гостей и, конечно же, музыкой, возникавшей в доме вместе с появлением Имрана. Он по-прежнему был душой любого общества, где бы ни появлялся.

Спроси кто-нибудь Имрана, любит ли он свой дом, такой вопрос его очень бы удивил. Что значит любит? Здесь он родился, вырос и женился, здесь родились его сыновья, и здесь умер его отец. Не любить дом было равносильно тому, чтобы не любить себя. А разве принято спрашивать у человека, любит ли он себя, и если да, то насколько сильно?

И Имрану не было нужды задаваться подобными вопросами. Жить в доме было для него так же естественно, что и дышать.

Дни своего рождения Айша никогда не отмечала. Не было принято у них с Ансаром отмечать дни рождения. Ансар родился в начале января, а Айша – в середине июля, а точные даты были проставлены в их паспортах, куда они и в лучшие-то времена почти не заглядывали, ну, а теперь, когда Ансара нет, ей это и подавно не нужно.

Сидя под старым деревом, Айша отдавалась воспоминаниям, обретшим для неё теперь приятнейшие из окрасок. Покойный Ансар и без всяких дней рождения обожал баловать её подарками. В лучшие их времена, выезжая нередко по делам в Москву и другие города, он привозил ей обыкновенно что-нибудь модное и красивое – одежду, обувь или изящное шёлковое бельё. Как-то Айша не удержалась и спросила мужа, как ему удалось угадать, что именно ей нужно из белья, и тогда Ансар просто ответил, что попросил продавщицу выбрать и завернуть в бумагу всё самое лучшее и красивое, что может понадобиться женщине.

«Господи, как же давно это было!» – думала Айша. Ей перевалило уже за шестьдесят, и сколько бы дети ни говорили, что она выглядит гораздо моложе, годы всё равно давали о себе знать. Когда-то очень стройное, тело её теперь слегка отяжелело, и она уже не так проворна, как раньше, и сноровка куда-то подевалась, словно и не было в ней никогда той девичьей лёгкости и быстроты, которая так естественно сопровождала её многие десятилетия.

Так думала о себе Айша, не догадываясь, что люди по-прежнему любуются её благородной осанкой, плавностью движений и степенным достоинством, сквозившим в каждой чёрточке её лица и фигуры. До сих пор всё ещё пышные, но уже белые, как снег, волосы, собранные в узел, лишь подчёркивали моложавость лица, а в глубине чёрных глаз, выразительность которых не смогли притушить никакие невзгоды, светилась мудрая и спокойная грусть.

Мысли, привычно скользнув по прошлому, плавно перетекли в будущее, хотя, правда, всего лишь в завтрашний день, ибо дальше она обычно старалась не заглядывать. Завтра суббота, значит, приедут Малика с Юсупом и детьми. Надо приготовить для них что-то вкусненькое, подумала Айша, повеселев от мысли, что соберётся вся её семья. Она стала перебирать в уме список продуктов, за которыми надо будет отправить на базар жившую по соседству Анютку.

Никто уже и не помнил, как появилась Анютка в Буйнакске, но прижилась она здесь с незапамятных времён, став неотъемлемой частью улицы, квартала, района и, наконец, города. Из родных у неё никого не было, был когда-то муж, которого она очень любила. Погиб он при весьма трагических обстоятельствах, наткнувшись на оголённый электрический провод, после чего у Анютки случился нервный припадок, и она родила мёртвую девочку, которую сама же и похоронила собственными руками. Больше она замуж не пошла, однако за внешностью своей тщательно следила и шила, шила себе одно платье за другим, тратя на тряпки все деньги, что зарабатывала, убирая в домах состоятельных буйнакцев.

Айша жалела Анютку и то и дело одаривала гостинцами, начиная от конфет и кончая красивыми отрезами шерсти или крепдешина, и благодарная Анютка охотно вызывалась ей помочь, добровольно взяв на себя уборку дома и походы за продуктами.

Фарида тоже частенько отдавала соседке что-нибудь из одежды, и Анютка, обретя в их семье близких людей, отогревалась душой в тёплой атмосфере старого ахмедовского дома.

– Малика, а ты мне что привезла? – осведомлялась Анютка, возникая на пороге сразу же вслед за Маликой.

– Да подожди ты, Анюта, дай хоть дух перевести с дороги! – весело говорила ей Малика, на что Анютка так же весело отвечала:

– Ладно, я не тороплюсь. Загляну через полчасика, так что готовься! И не думай, что я позабуду!

Она так же внезапно исчезала, чтобы ровно через полчаса вновь появиться с тем же вопросом, и Малика, доставая из сумки гостинец, вручала его довольно улыбающейся Анюте, которая тут же добавляла:

– А больше ничего, что ли? А про юбку-то забыла, которую мне обещала? Эх ты! Ну, ладно, в другой раз привезёшь, гляди только, не забудь!

Прихватив подарок, Анюта не забывала бросить на Юсупа глубокий, преисполненный нежности взгляд.

– Анюта, а ну-ка не смотри так на моего мужа! – притворно возмущалась Малика.

– Ага, ревнуешь, ревнуешь! Боишься, небось, что уведу, да?

От удовольствия щёки Анютки розовели, и она расплывалась в торжествующей улыбке.

– Конечно, боюсь, ты ведь у нас такая красавица, а вдруг он в тебя влюбится! – подыгрывала ей Малика.

– Ну что ж поделать, я ведь не виновата, что в меня все мужики в момент влюбляются!

– А может, мы тебя замуж отдадим? – вмешивалась в разговор Айша.

– Ещё чего! Больно охота чужие портки стирать! – с достоинством говорила Анютка и уходила в свою комнатку в общем дворе напротив, чтобы примерить обновки и тут же выйти в них к людям.

Больше всего на свете Айша любила такие вот дни, когда из Махачкалы приезжала Малика с Юсупом и детьми, вся семья в полном сборе садилась за большой обеденный стол, и начиналось «большое и дружное общение», как любила говаривать покойная Шахри. Обед перерастал в шумные, весёлые беседы, шутки и остроты перемежались новостями и, конечно же, бесчисленными воспоминаниями, в которых главенствующую роль неизменно играл Ансар.

– А помните, как папа однажды жёг в саду сухие листья, и Шамиль с Марьяшкой стали прыгать через костёр, и Марьяшка спотыкнулась и угодила прямо в него, а папа рванулся к ней и еле-еле успел вытащить… Слава Богу, что пострадали только ладошки и запястья…

Вспомнив давний эпизод, Малика задним числом ужаснулась, испугавшись за свою дочурку.

– Никогда не забуду его лица, когда он вбежал в дом с Марьяшей на руках! – сказала Фарида. – Я за него самого не меньше испугалась, у него ведь уже тогда было больное сердце!

– Смотрите, всегда помните своего деда! – обратилась Айша к внукам.

– Я помню! – быстро сказала Марьяша.

– И я! И мы! – воскликнули вразнобой Шамиль и Арсен.

– А я? – сказал растерянно маленький сынишка Юсупа и Малики Мажид. – Я тоже помню?

– А ты и не можешь помнить, тебя тогда ещё на свете не было! – сказал снисходительно Арсен.

– Можно подумать, что ты хорошо помнишь! – осадил его старший брат. – Ты сам ещё тогда в люльке качался!

– Всё равно я помню! – запротестовал Арсен. – Дед… он был такой большой и… сильный!

– И добрый! – добавил Мажидик.

– Ну, вот и молодцы! – Малика улыбнулась детям и спросила: – А кто из вас хочет добавки?

– Не-е, мы уже наелись! Можно теперь пойти поиграть?

– Ладно, идите, но только от ворот никуда ни шагу, поняли?

– Да-а! – выбегая из комнаты, закричали дети.

Марьяша вышла из дома и направилась в сад. Обойдя его вдоль и поперёк и поздоровавшись со всеми деревьями и кустами, она опустилась в гамак. В саду всё напоминало об Ансаре, и девочке, всё ещё находившейся под впечатлением рассказов о нём, стало грустно от того, что всё на месте, и деревья, и цветы, и гамак с качелями, и бассейн, а вот деда уже нет.

Она принялась тихонько раскачиваться в гамаке, глядя в небо, сплошь усеянное звёздами, мерцающими в чёрно-синей вышине.

Из дома доносились оживлённые голоса и смех, на пороге то и дело появлялись новые гости, а здесь, в саду, под тихим вечерним небом, слышался лишь стрекот невидимых глазу цикад, какой никогда не услышишь в их махачкалинском дворе, полном визга детворы и разговоров сидящих на скамейке соседок.

Девочка любила Буйнакск и этот чудесный старый дом, где жили её любимые люди и где всегда было много веселья и музыки. Она любила сад и каждое в нём растение, не говоря уже о деревьях, больших и маленьких. Она любила свою бабушку Айшу, и дядю Имрана, и тётю Фариду, и своих двоюродных братьев, вместе с которыми проводила все каникулы и выходные и которые были для неё ближе, чем самые родные.

Родители её отца Юсупа умерли в войну, а родственников, живших в российской глубинке, она почти не знала, вот и получилось, что из близких у неё были одни лишь буйнакцы.

Братья, сами не намного младше Марьяши, испытывали по отношению к ней определённый пиетет, и когда она приезжала, то даже непоседливый забияка Арсен начинал крутиться рядом. Они с Шамилём наперебой делились с ней секретами, демонстрируя свои самые заветные ценности, состоявшие главным образом из резинок, ракушек, альчиков, лески, проволоки и коробочек с медяками.

Сейчас оба прибежали за нею в сад и, плюхнувшись рядом в гамак, принялись рассказывать каждый о своём, перебивая друг друга и не желая уступать один другому внимание старшей сестры.

– А вы, между прочим, знаете, что ровно через двадцать лет у нас будет коммунизм? – лениво раскачиваясь в гамаке, обратила свой вопрос к братьям Марьяша.

– А что это? – спросил Арсен.

– Ну-у… Как тебе объяснить… – замялась девочка. – Коммунизм – это… когда все живут долго и счастливо!

– Как в сказке, да? – сказал Шамиль.

– Ну да, как в сказке! – согласилась Марьяша.

– Вот здорово! – обрадовался Арсен. – Мне, между прочим, всегда хотелось попасть в сказку! Но двадцать лет – это же так долго ждать!

– В том-то и дело! – Подумав, Марьяша решила, что должна всё же успокоить братьев: – Но мы его ещё застанем! Мне, например, через двадцать лет будет тридцать, тебе, Шамиль, – двадцать восемь, а Арсену – двадцать шесть!

– У-у-у, такие старые! – расстроился Арсен. – Один только Мажид будет моложе всех!

– А зато мы все доживём до коммунизма, разве плохо? – ободряюще произнесла Марьяша.

– А мама с папой доживут? – вступил в беседу Мажидик, внимательно до этого момента рассматривавший крылышки пойманной им в сачок еще днем большой стрекозы.

– Н-ну да! – неуверенно сказала Марьяша. – Они тоже доживут!

– А дадэй? – одновременно прозвучал вопрос Шамиля и Арсена.

Девочка приумолкла, сосредоточенно подсчитывая в уме возраст Айши, а три пары ребячьих глаз с надеждой уставились на неё в ожидании ответа.

– Дадэй под вопросом! – вынесла, наконец, свой вердикт Марьяша.

– Ого, как это под вопросом?! – воскликнул негодующе Арсен. – Я хочу, чтобы и она дожила!

– И я! – разом воскликнули Шамиль и Мажид.

– Вы думаете, что ли я не хочу? – расстроилась Марьяша.

Настроение у детей сразу испортилось, и, когда их позвали в дом, они были подавлены и молчаливы, избегая смотреть на Айшу и чувствуя себя виноватыми, что ей, в отличие от них, вряд ли приведётся дожить до коммунизма.

– Что это с вами? – спросила Айша, протягивая каждому по галете и стакану холодного буйволиного молока.

– Ничего! – отвечали дети вразнобой, по-прежнему избегая её взгляда.

– Натворили что-нибудь? – продолжала допытываться Айша.

– Не-ет! – воскликнули дети.

– Какие-то они странные сегодня! – обратилась Айша к дочери, и, пока та собралась ответить, Мажидик, не выдержав овладевшего ими напряжения, выпалил с горячностью:

– Дадэй, а ты знаешь, что ты не доживёшь до коммунизма?!

– До чего? – не поняла Айша.

– До коммунизма!

– До какого ещё коммунизма? – Айша отставила половничек, которым разливала молоко.

– Ну, такого… когда все люди будут жить счастливо… – сказал Арсен.

– И который будет через двадцать лет! – добавил Шамиль.

– Ах вы мои золотые! – Малика рассмеялась и взъерошила волосы сидевшего рядом Шамиля. – И вы из-за этого так сильно расстроились?

– Да – а! – воскликнули дети.

– В таком случае, я бы посоветовал вам вообще об этом не думать! – включился в разговор Юсуп. – Потому что коммунизм, скорее всего, увы, не наступит!

– Как не наступит! – воскликнула Марьяша. – Даже если не через двадцать, а… двадцать пять лет?

– Я, конечно, не берусь утверждать, но в ближайшие лет сто, боюсь, его точно не будет! – сказал, пряча улыбку, её отец.

При этих словах дети испытали одновременно разочарование от того, что у них забрали сказку, и облегчение от того, что их бабушке не будет так обидно. И уже через пять минут тема коммунизма была благополучно забыта.

Глава 3

В это время дня дом был почти безлюден. Сын с невесткою на работе, дети в школе, и лишь через пару часов он станет наполняться оживлёнными звуками людских голосов, смеха, топота, восклицаний, а позже и музыкой. А пока он был тих и спокоен, точно так же, как тихо и спокойно было на душе его старой хозяйки, опустившейся сейчас ненадолго в кресло-качалку и устало прикрывшей веки рукой. Старое кресло под тяжестью ее тела натужно заскрипело и закачалось взад и вперёд, своими равномерными движениями привычно навевая на неё дрёму. И вскоре уже её голова с выбившимися из-под платка прядями поседевших волос опустилась сонно на грудь, а пальцы, перебиравшие янтарные чётки, остановились в своём монотонном движении и замерли ровно на полчаса, краткий отрезок времени, когда Айша позволяла себе расслабиться и подремать немного, пока дома никого не было.

Стояла поздняя осень, и сад за окном, не так давно ещё буйствовавший зеленью листвы и сочными плодами, сник теперь, более ими не защищённый, и лишь вздыхал в такт падавшим то и дело с деревьев на землю пожелтевшим листьям.

Каждое утро, проводив семью, Айша направлялась в сад, брала грабли и собирала в кучу накопившуюся за ночь пожухлую листву, затем выбрасывала ее в большой деревянный ларь, когда-то изготовленный по заказу Ансара и испокон веку стоявший в задней части двора.

После смерти Ансара Айша уже сама занималась садом, почитая это своим священным долгом, поскольку хорошо помнила, с какой душой отдавался её муж этому делу и как гордился он своим садом. Иногда и Имран, взяв в руки грабли, лопату или кирку, принимался старательно ковыряться в земле, окапывая, подвязывая и подправляя деревья, кустарники и грядки, но такое бывало нечасто: саду Имран предпочитал всё же музыку и общение с друзьями. Когда он был дома, сюда, словно птицы на жёрдочку, слетались друзья, приятели и соседи, и тогда помещение наполнялось всем тем, чем бывает обычно наполнена молодость.

Айше и в голову не приходило препятствовать молодым наслаждаться жизнью. Когда невестке требовалась помощь, она охотно помогала ей по кухне, пусть даже недомогая частенько, а после тихо удалялась в свою комнату. Здесь она могла прилечь на свою постель или опуститься на молитвенный коврик, полностью отрешившись от звучавшего извне буйного веселья. Общению с Богом оно не мешало, и женщина вновь и вновь обращала к Аллаху мольбы о близких, о тех, кто уже ушёл, и тех, кто оставался.

«О Великий Аллах, Милостивый и Милосердный, – шептала она горячо, – не лишай нас Своего благословения, даруй нам мир и спокойствие, и укрепи нас в вере, и не насылай на нас Своего гнева…»

По завершении молитвы женщина какое-то ещё время обращала к Всевышнему свои мольбы о близких, потом аккуратно складывала молитвенный коврик и с облегченной душой возвращалась к земным делам.

– Дадэй, скажи ему! – В комнату ворвался один из внуков и принялся бегать по ней, ловко увёртываясь от брата, догонявшего его с прутом в руке.

– Шамиль, Арсен, а ну-ка перестаньте! – С сожалением прерывая свои мысли, Айша стала разнимать внуков, мягко выговаривая им за баловство.

Ругаться она не умела, и дети вовсю этим пользовались, воспринимая свою бабушку как величину постоянную, незыблемую и вечную, совсем как дом, или сад, или ореховое в нём дерево.

– Ладно, не будем… А тогда дай сорок четыре копейки!

– Сорок четыре? А для чего?

– На мороженое! Мы хотим «Ленинградское», а оно по двадцать две копейки, а два раза по двадцать две будет сорок четыре!

– Ах, вы мои математики! Нате! Только не лопайте всё сразу, ешьте маленькими кусочками!

– Ага! – кричали мальчишки и тут же уносились прочь, оставляя на деревянном полу следы пыльных босых пяток.