Помню тебя

— Была без радости любовь, разлука будет без печали, — произнесла Вика и замерла.

Это ещё откуда? Стихи? Или поговорка какая? Но откуда она взялась в голове? Тупость какая-то. Не хватало ещё сойти с ума. В тот же самый момент раздался звонок телефона. «Сашка» засветилось на экране.

— Привет, Мегамозг! — ответила Вика. — Ты словно чуешь, что мне нужен.

— Нужен, да? — голос в трубке звучал радостно и чересчур возбуждённо. — Ну, всё, Красноухова, дождался наконец! Наконец я тебе нужен. После стольких лет...

— Эй, потише, — прервала она его речь. — Ты чего хотел-то?

— Ничего. Так просто. Почуял, что тебе нужен.

Сашка как всегда в своём репертуаре. Терпеть не может сообщения и всегда звонит, не понимая, что иногда его звонок не к месту. Вика знала его всю жизнь. Жили когда-то в соседних подъездах. Сашкины родители не маргиналы и не пьяницы были людьми безалаберными. Вроде бы и работали, но денег в семье никогда не хватало. Сашка и его сестра Лена ходили в одежде с местной барахолки, откуда их мать таскала вещи, замачивала их в ядрёном антисептике, стирала и гладила. Вид у вещей становился хуже, чем был изначально.

Лена всегда обижалась и плакала, а вот Сашкин весёлый нрав перебить было невозможно. У него в кармане всегда лежал волшебный скотч, которым он чинил всё, что подлежало хоть какой-то починке: лямки у рюкзака, шариковая ручка, подошва стареньких кроссовок, просившая каши.

А ещё Сашка прославился тем, что знал абсолютно всё на свете. Разбуди ночью, спроси, как переводится на тамильский слово «аэропорт», и он ответит, не зная при этом тамильского.

— Дело не в том, что я всё знаю, — признался он однажды. — Просто все вы задаёте слишком простые вопросы.

Так или иначе, но ещё никому не удавалось придумать вопрос, на который Сашка не знал бы ответа.

— Слушай, Мегамозг, — поинтересовалась Вика. — А что это за выражение: «Была без радости любовь, разлука будет без печали»?

— Лермонтов. В толпе друг друга мы узнали, сошлись и разойдемся вновь. Была без радостей любовь, разлука будет без печали, — процитировал Сашка. — Начинается так: Пускай толпа клеймит презреньем наш неразгаданный союз, пускай людским предубежденьем ты лишена семейных уз. Но перед идолами света...

— Всё-всё. Я поняла. Хватит.

Настроение окончательно испортилось. Где она, а где Лермонтов? Она и в школе-то терпеть не могла учить стихи, а этот, кажется, и не из школьной программы.

— Не ругайся, Краснощёкова, — засмеялся Сашка. — Нам ли быть в печали?

— Краснощёкова уже была, — поправила Вика. — Повторяешься.

— Старею потихоньку, что поделать. Первую двадцатку на днях разменял. А меня кое-кто даже не поздравил. Так, Красноперьева?

— Извини, — буркнула Вика и отключилась.

Больше говорить не хотелось. Хотелось подумать. О Лермонтове, Але из сна и о том, как избавиться от дурацких сновидений, потому что жить так дальше просто невыносимо.

Не успела Вика войти в здание института, как на неё налетела Ксюша. Как всегда излишне весёлая, задыхающаяся от волнения с раскрасневшимися щеками.

— Что опять случилось? — мрачно произнесла Вика. — Тебе подарили цветы? Пригласили на свидание? Признались в любви?

— Круче! — Ксюша даже подпрыгивала от нетерпения. — Майоров сказал, что он рад, что я поеду с ним в лагерь вожатой.

— Так и сказал, — усомнилась Вика. — Точно такими же словами?

— Ну, не такими же. Сказал: «Круто».

— Одно слово?

— Не одно. Ну, что ты меня пытаешь? «Да уж круто!» Так, кажется.

Вика вздохнула, представив интонацию, с которой Витька Майоров произнёс эти слова. Ничего нового. Ксюша вертелась вокруг Витьки, а тот и нагрубить не мог и с трудом переносил присутствие поклонницы. Ксюша и вожатой решила пойти только из-за Витьки. Тот каждый год ездил в лагерь на все смены. Теперь уже, наверное, больше и не поедет. Успокоить Майорова могло только одно: с Ксюшей он учился в разных институтах.

— Надо было и мне поступать в пед, — вздохнула Ксюша. — Мы бы тогда ещё чаще могли видеться. — Но ничего! Главное, что мы живём в одном доме! И чего меня потащило на экономический?

В отличие от подруги Вика точно знала, что, а точнее кто определил её будущую профессию. Когда родители, дедушка, тётя и дядя сплошь экономисты, трудно даже пытаться выбрать иной путь. Аргументы вроде того, что экономистов как и юристов сегодня пруд пруди, и конкуренция среди них очень высока, не принимались.

Если бы у Вики была мечта, то за мечту она бы поборолась, выгрызла бы зубами свою свободу и поступила, куда хотела. Но никаких желаний у Вики не было. Экономический, так экономический. Она даже втянулась, полюбила свою будущую профессию и легко представляла себя на рабочем месте, если бы не одно очень жирное «но»: все её родственники были не простыми экономистами. Они были учёными. Папа — кандидат наук, мама — доктор, дедушка — целый профессор. Дядя и тётя тоже отметились научными публикациями и наградами. И конечно же все они настойчиво намекали на то, что Вика после окончания института тоже изберёт научную стезю. А вот этого ей как раз очень не хотелось.

— Тебе хорошо, — протянула Ксюша. — Тебя потом предки пристроят, а мне куда? Надо было всё-таки в пед идти. Педагоги всегда требуются. Была бы рядом с Витей!

— Никуда меня не пристроят! — возразила Вика. — Потому что я и сама не хочу пристраиваться. Не нужна мне эта наука.

— Да почему?

— А потому, — Вика подняла вверх указательный палец. — Теория, мой друг, суха, но зеленеет жизни древо.

— Чего? — не поняла Ксюша.

Действительно, чего? Вика внимательно посмотрела на кончик своего пальца, задумалась.

— Кажется, сегодня мне нужно прогулять, — наконец произнесла она. — Причём срочно, очень срочно.

И не попрощавшись, поспешила прочь из здания. Уже на улице набрала Сашку.

— Слушай, Мегамозг, а это откуда? Теория, мой друг, суха...

— Но зеленеет жизни древо, — подхватил Сашка. — «Фауст» Гёте в переводе Пастернака. В оригинале...

— Не надо, — прошептала Вика. Она никогда не читала «Фауста», даже близко к нему не подходила.

— Слушай, Сашка, — попросила она. — Если однажды у меня окончательно съедет крыша, то проследи, чтобы меня в нормальную дурку отправили, хорошо?

— О, Красноцветова! Видимо и правда что-то серьёзное. Давай пересечёмся, что ли. Расскажешь мне про свою уезжающую крышу.

— Давай, — согласилась Вика. — Только не сегодня. Завтра. Мне нужно хорошо подумать.

— Завтра так завтра, — согласился Сашка. — Только, смотри, держись пока.

— Твоими молитвами.

Сашка потерял дар речи. Потом закашлялся.

— Э, да ты точно не в себе. Какие ещё молитвы? Срочно домой и спать, а завтра поговорим. Сон — это самое лучшее средство от плохого настроения. Мне если плохо, я сразу на диван заваливаюсь. Продрыхну часов пять и как огурчик! Чего и тебе советую.

Вика с грустью подумала, что сон в её случае никакое не лекарство, скорее наоборот.

Аля

Бася, как всегда, подкралась незаметно, обхватила руками за талию, прошипела в ухо:

— Я тебя съем!

И потянулась шутливо к левому Алиному уху. Аля расхохоталась, вывернулась из объятий и побежала к школе. Бася следом.

— Не догонишь! — кричала Аля.

— Догоню! — возражала Бася.

У школьных ворот остановились, раскрасневшиеся, задыхающиеся от бега. «Как же всё-таки здорово иметь такую подругу, с которой можно дурачится так словно нам всего по пять лет», — думала Аля.

Бася откинула за спину длинную рыжую косу, поправила школьное платье и попыталась изобразить серьёзное выражение лица, чего у неё, как впрочем и всегда, не вышло.

— Написала что-нибудь за каникулы? — спросила она. — Новые чудеса науки и техники придумала?

— Придумала. Я тебе в классе покажу.

Они дружили всегда, как себя помнили, и в девять лет договорились никогда не здороваться и не прощаться, потому что и приветствия и прощания всегда ставят точки, а их дружба должна быть непрерывной и бесконечной. Про точки никто кроме них не понимал. Аля пыталась объяснить родителям, но те лишь недоумённо пожали плечами, а отец Баси попросил их не распространять это правило на других людей.

— Показывай быстрей! — едва усевшись за парту, попросила Бася.

Аля положила перед ней раскрытый альбом.

— Здорово! — Бася пробежала глазами строчки, она всегда очень быстро читала, и полезла в портфель за карандашами. — Я думаю, что книгу можно будет назвать «Портреты». Ясно и лаконично. С одной стороны небольшой текст, с другой — рисунок.

Бася очень ловко набросала на свободной страничке изображение старой женщины с тюрбаном на голове. Аля поразилась тому, как портрет старухи схож с её собственными представлениями о героине рассказа.

— Вот тут я ещё про одного написала, — сказала она, переворачивая страницу. — Про одного мальчика.

«Все уже давно позабыли, что настоящее его имя Коля. Неуклюжий, состоящий, казалось, из нескольких шаров, он получил не слишком обидную, но всё же колючую кличку Медвед. Отсутствие мягкого знака на конце слова ранило ещё сильнее. Как будто он не заслуживал настоящего слова, только его обрубок.

Над его круглой фигурой смеялись. Его молчаливость принимали за презрение. На самом деле Коля был очень добрым и ранимым человеком. Если бы какой-нибудь режиссёр, взявшийся снимать очередную экранизацию «Войны и мира», взял его на роль Пьера Безухова, то он бы не прогадал. И внешне, и внутренне тот, кого называли Медведом, ничем не отличался от этого книжного героя».

— Интересно, — задумчиво произнесла Бася. — У тебя опять фантастика получается. Экранизация, что такое?

— Это вроде спектакля, — начала объяснять Аля. — Только он записан.

— Где записан?

— Где-то, — она не знала, как толком объяснить. — Потом его можно много раз смотреть.

— В коробочке специальной, да?

— Ну, не совсем в коробочке...

Бася рассмеялась.

— Нет, подруга, так не пойдёт. Если решишь писать фантастику, то нужно всё до мелочей продумывать. Что за коробочка? Как работает? Или вовсе об этом не писать.

— Ты же знаешь, — вздохнула Аля. — Я ничего не выдумываю. Оно само, но почему-то без подробностей.

— Алевтина! Василиса! — раздался звучный голос классной дамы. — Урок уже начался. На перемене договорите!

Аля едва досидела до конца занятий, хотя ей нравилась и словесность, и латынь, и даже алгебра с её громоздкими формулами. Но ей так хотелось поделиться с Басей последними событиями, что всё тело чесалось. К тому же она совершенно позабыла, что сегодня именно она дежурная по классу, и все перемены вместо того, чтобы общаться с подругой, Аля вытирала доску, поливала цветы и помогала в столовой. Бася не отставала, помогала ей во всём, но говорить спокойно в таких обстоятельствах не получалось.

По дороге домой разговор отчего-то не клеился. Бася конечно трещала без перерыва, не давая и слова вставить, всё как всегда, но Але и без этого было трудно рассказать о необычной встрече тогда у пруда. Что если Бася посчитает её сумасшедшей? Нет, сумасшедшей не посчитает! Это точно! Просто не поверит, решит, что Вика — всего лишь очередная выдумка. Впрочем, Аля и сама начала сомневаться в реальности произошедшего.

С той встречи прошло уже больше недели, образ девушки с короткой стрижкой начал потихоньку тускнеть, и Аля изо всех сил пыталась его восстановить, а ещё вызвать Вику на новую встречу. Она пыталась залезть ей в голову, предположить, о чём она думает, о чём мечтает, какие читает книги. Но ничего не выходило. Неужели, Вика и правда всего лишь иллюзия, просто очень реальная.

С Басей расстались недалеко от Алиного дома.

— Мне сегодня к тётке Мари ехать, — сообщила Бася. — У неё именины. Придётся посидеть часок, послушать местные сплетни. Надеюсь, вкусный тортик сгладит скуку. Знаешь, эта тётка Мари жуткая зануда, — шепнула она и убежала.

Жившую за городом тётю Баси Аля никогда не видела, но представляла её в виде длинной словно спица дамы средних лет. Такие всегда держат чашку, оттопырив мизинец, потому что считают это проявлением воспитанности, хотя воспитанность заключается совсем в другом.

Дома Алю встретила кот Степан. Он сидел на крыльце и невозмутимо намываАлся.

— Ну, и скажи мне, дорогой мой, — Аля упёрла руки в бока. — Где тебя носило все эти дни? Ах, ты, гулёна!

Степан вздохнул совсем по-человечески и принялся тереться об Алины ноги. На такого разве можно ругаться? В доме Аля наполнила кошачью миску, соорудила себе несколько бутербродов, завернула их в вощёную бумагу и, погладив кота, побежала на пруд. Там уроки делались не в пример веселей, чем дома.

На её тайном месте снова сидела Вика.

— Зашибись! — сказала она, а после добавила слово, от которого у Али покраснели уши. — Мне никогда никто не снится два раза. Поздравляю, ты первая!

— Я не снюсь! — обиделась Аля. — Я просто есть. И ты, пожалуйста, не ругайся!

— А ты нежный цветочек, да? Скажи мне лучше, что такое «теория, мой друг, суха...»

— Но зеленеет жизни древо, — ответила Аля. — «Фауст», Гёте.

— Значит, это ты у меня в голове порылась? — возмутилась Вика. — Я прямо чувствую, как в моём мозгу всё переставляется как ящики на чердаке. Своего ещё понапихала, стихи всякие.

— Я не нарочно. Просто понять тебя хотела и позвать.

— То есть, ты всё-таки думаешь, что ты меня выдумала?

— Нет, — покачала головой Аля. — Я думаю, что мы просто живём в разных мирах, а я могу в твой иногда заглядывать, а ты в мой перемещаться во сне. Здорово, правда?

Вика подумала, что ничего здорового во всём этом нет. Наоборот, дело пахнет сумасшедшим домом. Хотя чего она волнуется? Сон, просто сон.

— Что у тебя за книга, — примирительно спросила она, кивнув на томик в руках у Али.

— В школе задали, — Аля открыла книгу и с выражением прочитала:

— В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат.

— Это даже я знаю, — засмеялась Вика. — Булгаков. Я только одного понять не могу, откуда у вас «Мастер и Маргарита»? Кто у вас страной правит? Какая форма правления? По виду девятнадцатый век.

— Век у нас двадцать первый, а в стране конституционная монархия.

— И революции не было?

— Какой революции?

— СССР знаешь, что это?

— Что за СССР?

— Ясно.

Вика взяла в руки удивительно тонкую книгу. Листов в неё не хватает, что ли. Полистала: прокуратор, Иешуа, прокуратор, Иудея... А где Москва? Воланд? Бегемот? Вика взглянула на название: «Прокуратор Иудеи». Ясно, что ничего не ясно. Стало жутко и неуютно. Не столько из-за книги, сколько из-за необычной тишины, царящей вокруг. Слегка шелестели ветки кустов, где-то вдалеке чирикали птички. Вот и всё. Ни машин, ни самолётов. Людей и тех нет.

— У вас всегда так мало народа? — спросила Вика.

Аля пожала плечами:

— Разве это мало? Разве толпа лучше? Можно потеряться, споткнуться. Тебя могут затоптать.

Она поёжилась.

— Смотри, лучше, что у меня есть.

И достала из сумки альбом. Протянула Вике.

— Это воспоминания из вашего мира. Иногда приходят в голову, а я записываю.

— Забавно! — рассмеялась Вика, прочитав записи. — Эта Зинаида с тюрбаном на голове. Надо же было до такого додуматься!

— Да не в Зинаиде дело! Ты про Никиту прочитала?

— Прочитала. И что?

Аля набрала в грудь побольше воздуха, выдохнула, потом снова вдохнула и наконец решилась:

— Ты должна его найти! Понимаешь, я убеждена, что он существует и живёт в вашем мире.

Вика с шумом захлопнула альбом. Ей захотелось сказать что-нибудь едкое и остроумное, но у Али было такое умоляющее лицо, что она сдержалась.

— Как ты себе это представляешь? — только и спросила Вика. — Я его найду и притащу к тебе? Да и вообще ты представляешь, сколько человек живёт на земле? Даже если сузить число до русскоговорящих, то это десятки, может даже миллионы человек. Как я его найду? Найду его как? Эй, ты меня слышишь?

Аля слышала, но ответить ничего не успела. Вика снова исчезла, словно в воздухе растворилась.

Вика

В этот раз голова болела чуть меньше, хотя в висках непрерывно стучало. Вика лежала на диване, думая о том, что и сегодня в институт придётся не идти. Ещё и с Сашкой договорилась встретиться. Может, к вечеру боль пройдёт.

Вика окинула взглядом пустую комнату, прислушалась к тишине. Здорово конечно иметь собственную квартиру, доставшуюся в наследство от бабушки, но иногда хочется, чтобы кто-то был рядом, принёс стакан воды, погладил по голове, поцеловал и сказал, что всё пройдёт.

Вика всеми силами старалась быть независимой и самостоятельной, даже устроилась на подработку в продуктовый магазин. Сначала родители не хотели её отпускать, боялись, что пустится во все тяжкие, загадит квартиру. Вика и правда закатила пару вечеринок, но быстро поняла, что веселиться готовы все, а вот разгребать последствия не хочет никто. Убив целый день на уборку, починку сорванной дверной ручки и свёрнутого смесителя в ванной, оттерев с пола почти все пятна и сняв с люстры чьи-то трусы (смутно помнилось, что это результат игры в фанты), Вика твёрдо решила: никаких вечеринок в её квартире!

Идеальной хозяйкой она всё же не была. Спасало правило: меньше вещей — меньше бардака. Самыми большими её прегрешениями была одежда на стуле у кровати и немытая с вечера посуда. Родители могли спать спокойно.

Позвонила мама.

— Прогуливаешь? — сразу спросила она. И как только она обо всём узнаёт? — Ну, и ладно. Главное, не злоупотребляй. Я вот тоже дома. Зайдёшь?

Вика прислушалась к своей голове. Не шумит, вроде. И молоточки в висках замедлились. Почему бы и не сходить? Всё равно делать нечего.

Дома у родителей всегда работал телевизор. Мама не выносила тишины. Интернет она не любила. Там же такой огромный выбор! Не знаешь, что посмотреть. В итоге целый час выбираешь, а потом и не хочется уже ничего. С телевидением проще: что показывают, то и смотришь. И никаких мучений.

В этот раз местный канал показывал советский фильм про пионеров, иногда прерываемый рекламой городских магазинов и призывами вакцинироваться и проходить диспансеризацию.

Мама безуспешно пыталась накормить Вику морковными котлетами, которые так полезны для организма.

— Наверняка питаешься всякой дрянью, — утверждала она. — Нужно же хоть иногда и полезного съесть.

— Ничего другого у тебя нет? — Вика с отвращением взглянула на котлеты.

— Есть! — радостно провозгласила мама. — Вегетарианские голубцы.

— Спасибо, я лучше котлету съем. Одну!

— Как хочешь.

Вика не могла сказать, что отношения с мамой у неё плохие. Она конечно слегка раздражала своим здоровым образом жизни и непрошеными советами, но они никогда не ругались. Но и секретами не делились. Многое Вика утаивала, боясь маминых переживаний. Так было, когда в девять лет она провалилась под лёд городского пруда. Дело было у самого берега, но Вика пребывала в такой панике, что если бы не случайный прохожий, вытащивший её из воды, она могла бы и захлебнуться. Хорошо ещё, что дома никого не было, и Вике удалось кое-как высушить одежду и сохранить произошедшее в тайне.

— Может, ещё котлетку? — с надеждой спросила мама.

Вика отчаянно замотала головой. Вторая в неё просто не влезет. Мама вздохнула и погладила Вику по голове.

— Я тебе с собой положу вместе с голубцами. И сельдерея немного. Ты же сама не купишь, я знаю. Только не вздумай выкидывать! Поняла?

— Поняла, — теперь уже вздохнула Вика.

Пионеры на экране телевизора тем временем справились со всеми трудностями, что преподнесла им жизнь, и запели весёлую зовущую к новым свершениям песню. Фильм закончился, и на экране возникла румяная круглолицая девушка, призывающая посетить недавно открытую булочную. Её сменили три девушки в белых футболках.

— Даже если кажется, что про тебя все забыли, — начала одна из них.

— Стёрли из памяти и больше не ищут, — продолжила вторая.

— Знай, я помню тебя, — третья девушка сделала шаг вперёд.

— Я помню тебе, — повторили за ней остальные.

— Мы помним тебя! — прозвучало хором. — Знай, что мы никогда не сдадимся и найдём тебя!

— А что если человек не хочет находиться? — задумчиво произнесла мама. — Может, он специально скрылся от всех.

Как оказалось, организация с незатейливым названием «Помню тебя» занималась розыском пропавших. Была она очень маленькой и местечковой, но искала до последнего, даже тогда, когда сдавалась полиция. Мама объяснила, что в этой организации всего несколько человек. Главная, дочка или племянница директора местного канала, потому их рекламу и показывают время от времени.

На экране замелькали фотографии. Они сменяли друг друга слишком быстро, чтобы можно было опознать изображённых на них людей. Вика и не разглядела лица, но взгляд зацепился за знакомые имя и фамилию: «Алевтина Поленова».

Не может быть. Во рту у Вики пересохло. Кажется, и фотография знакомая. Разглядеть её Вика не успела. Уже дома открыла сайт организации, простой и незатейливый. В разделе «Помним и ждём» отыскала фотографию девушки со светло-русыми волосами, собранными в высокий хвост. Девушка казалась грустной с потухшим взглядом. Лицо более худое и взрослое, но это несомненно была Аля из недавних снов.

«Алевтина Васильевна Поленова ушла в институт из дома утром 17 сентября 20.. года. До института так и не дошла, дома тоже не появилась. Рост 165 см, глаза серые, волосы светло-русые. Была одета в синее платье, тёмно-синюю ветровку. На ногах чёрные туфли на невысоком каблуке. С собой чёрная сумка. Смартфон оставила дома. Сегодня Алевтине двадцать один год».

— Двадцать один, — повторила про себя Вика. — Старше меня. А пропала она два года назад, в девятнадцать. Интересно.

Интересно и страшно. Может, это игра подсознания? Увидела объявление о пропаже, не обратила внимания, а мозг зафиксировал, чтобы потом выдать таким необычным образом. Вот только разве можно было запомнить не только внешность, пусть даже слегка изменённую, но и имя? Бред какой-то!

С Сашкой встретились на лавочке в парке. Промозглая погода не способствовала прогулкам, и Вика охотней посидела бы в кафе, но пожалела Сашку, у которого не было лишних денег. Он ведь не позволит заплатить за себя из гордости да и саму Вику это смутит. Дело в том, что Сашка копил на квартиру, точнее на первый взнос. Откладывал понемногу и накопил уже приличную, но всё ещё недостаточную, сумму.

Иногда Вике становилось стыдно. Ей-то квартира ни за что досталась. И в институте она учится на бюджете, но если бы вдруг не прошла, то родители непременно бы заплатили за обучение. И вся её попытка самостоятельной жизни не что иное как игра. Спину прикрывают родители, дедушка и дядя с тётей. Они если что не только накормят, но и лишних денег подкинут, не интересуясь, на что именно она их потратит.

Сашка всегда один. Сам за себя. Не считать же в самом деле опорой безалаберных родителей, которые так и не научились планировать бюджет, и младшую сестру, студентку колледжа. В институт Сашка не попал, на бюджет не хватило баллов. Знаний, скопившихся в его голове, всё-таки было недостаточно.

— Эх, Корнеев, — вздохнула в тот год его бывшая классная Ирина Вадимовна, узнав о провале. — Как так? Ты же у нас гений.

— Как-то так, — ответил Сашка и улыбнулся. Он ведь никогда не унывал. Поступил в колледж, а после устроился на работу в сервисный центр. Ирина Вадимовна приносила ему сломанный телефон и снова вздыхала:

— Ты же отличник, Корнеев, золотая медаль! Как же так?

— Как-то так, — отвечал Сашка и улыбался.

При знакомстве он гордо заявлял, что работает в IT-сфере. Вику подобное забавляло. Она сразу вспоминала анекдот о женщине, говорившей о тридцати годах работы в авиации. «Уборщица я, аэропорт мою», — добавляла она. Так и Сашке приходилось чинить по большей части бытовые приборы, а не компьютеры с телефонами, но он конечно же не унывал и всегда имел в запасе пару забавных историй про странных клиентов.