Резонанс одержимости

ГЛАВА 1. В ожидании

На экране ноутбука — лицо мужчины с пустыми глазами. Он улыбается. Камера медленно приближается к его рту, и я уже знаю, что сейчас последует. Цитата. Одна из тех, что заставляют мой пульс участиться на двенадцать-пятнадцать ударов в минуту.

«Я не убиваю людей. Я освобождаю их от необходимости притворяться».

Ричард Рамирес. Ночной охотник. Девять подтвержденных жертв, еще три — под вопросом. Я уже слышала этот подкаст четыре раза. На пятом я научилась замечать то, что упустили профилировщики ФБР: микровыражение в правом уголке его губ, когда он произносил слово «освобождаю». Это не раскаяние. Это — гордость. Он действительно верил, что делал одолжение.

Мой карандаш скользит по блокноту. Стрелкой, указываю на висок. «Саккада вправо — визуальная память. Он вспоминает не лица, а ощущения».

Я почти заканчиваю пометку, когда дверь спальни распахивается, щелкает выключатель и свет ослепляет меня, словно светошумовая граната. Глаза, привыкшие к практически полной темноте комнаты, видят лишь темный силуэт вторженца.

— Мия Уильямс! Если ты скажешь, что это не то о чем я думаю, то этот ноутбук закроется у тебя на голове!

Наконец глаза адаптировались к освещению и я смогла осмотреть незваного гостя. В дверном проеме стоит Софи, и даже в семь тридцать утра она выглядит так, будто только что сошла с обложки журнала. Теплая оливковая кожа, густые темные волосы, собранные в небрежный пучок, из которого уже выбились две непослушные пряди. На ней — моя любимая пижамная футболка с принтом «I run on caffeine and true crime.», которую она украла у меня еще в первом семестре и теперь считает своей по праву победы.

Я, на автомате, хочу сказать ту самую фразу, но останавливаюсь в последний момент. Но уже поздно. Мой взгляд и поджатые губы, говорят ей все, что нужно.

— О нет. — Выдыхает она, и ее плечи опадают. — Опять?

— Это не «опять». — Возражаю я, закрывая блокнот. — Это «в третий раз за неделю». Совершенно другая динамика.

— Мия.

— Софи.

Она делает три шага через комнату. Ее босые ноги движутся бесшумно и грациозно — отработанный до автоматизма навык профессионального танцора. Ее рука ложится на крышку ноутбука.

— Рамирес. — Читает она, склонившись над экраном. — Боже, ты опять слушаешь про Ночного охотника? В прошлом месяце ты уже слушала про него двенадцать раз.

— Тринадцать. — Поправляю я. — И это не «про него». Это про паттерн его мышления. Про то, как он рационализировал…

— Мия. — Софи сурово захлопывает ноутбук. — Семь тридцать четыре. У нас через сорок минут первая пара, а ты еще даже не умывалась.

Я открываю рот, чтобы возразить. У меня действительно есть что сказать. Про саккады, про визуальную память, про восприятие, но Софи уже практически вышла в гостиную.

— Двадцать минут! — Бросает она через плечо. — Если через двадцать минут ты не будешь на кухне, я съем твой тост. И твой джем. И, клянусь, я найду способ съесть твою ванильную свечку.

Дверь закрывается.

Я сижу в тишине еще ровно четыре секунды. Мой мозг автоматически раскладывает ситуацию:

Софи в состоянии, которое она сама называет «режим старшей сестры». Уровень угрозы — семь из десяти. Сопротивление бесполезно. Тактика — немедленное подчинение с сохранением достоинства.

Я встаю. Ноутбук — в сумку. Блокнот туда же, но в специальный отдел. Наушники — в карман джинс.В ванной, из зеркала, на меня смотрит молодая девушка двадцати двух лет. Бледная кожа на которой хорошо выделяются темные круги под фиолетовыми глазами. Небольшая родинка над левым уголком губы почти как у Мэрилин Монро. Правда это единственное с ней сходство. Что подтверждают черные как смола, прямые волосы чуть ниже плеч. Я глубоко вздыхаю. Цепь индастриала в левом ухе колышется, поблескивая серебром на свету, цепляя взгляд и выводя меня из полусонного состояния.

Умываюсь холодной водой. Чищу зубы. Наношу тот самый ванильный спрей из масс-маркета. Семь долларов за флакон, запах держится ровно четыре часа, и этого мне достаточно.

«Запах не должен стоить как аренда квартиры» — говорила мне Дорис, моя последняя приемная мать, когда мне было двенадцать. Не знаю, жива ли она еще. Мы не общались с ней после того, как она вернула меня в детдом спустя три года совместной жизни.

Эта мысль короткая, острая, как осколок стекла, пронзает и тут же гаснет. Я не позволяю ей задержаться. У меня нет на это времени. У меня есть Рамирес, у меня есть первая пара, у меня есть практика, о которой я мечтала последние три месяца.

На кухне Софи уже стоит у плиты, переворачивая тосты. От нее пахнет персиками и пудрой. Этот запах я узнала бы из тысячи. Он несет в себе тепло и уют единственного человека в мире, который сел ко мной за столом в столовой со словами: «Ты выглядишь так, будто тебе нужен друг, а не лекция».

— Садись. — Говорит она, не оборачиваясь. — И не говори мне, что ты опять думала о том, как Рамирес выбирал жертв.

— Я думала о саккадах. — Отвечаю я, усаживаясь за маленький стол у окна. — Это другое.

— Не велика разница. — Она ставит передо мной тарелку. — Ешь.

Мы молчим минуты три. За окном серое чикагское утро начала сентября. Небо цвета грязной воды, ветер, срывающий последние летние листья с деревьев и разносящий по грязным улицам города. Я жую тост механически. Мой мозг уже переключился на следующую задачу. Первая пара, криминалистика, профессор Арчер, презентация по серийным убийцам.

— Кстати, вчерашний концерт прошел очень даже неплохо. — Говорит Софи, наконец нарушая тишину. — Знаешь, тот новый парень, что играл на скрипке? У него пальцы просто божественные. Я смотрела и думала: вот бы мне такую координацию в танце.

— Угу. — Киваю я в нужный момент.

— Ты вообще слышала, что я сказала?

— Скрипка. Пальцы. Координация. — Я отпиваю кофе. Дешевый, горький, из той самой пачки, что Софи покупает в супермаркете за восемь долларов. — Продолжай.

Софи тяжело вздыхает. Она знает: когда я в таком состоянии, что-то донести до меня практически невозможно. Мой мозг занят чем-то другим. Чем-то важным. Чем-то, что имеет отношение к практике, которая начнется через два дня.

— Ты волнуешься? — Говорит она вдруг, и я поднимаю глаза.

— Нет.

— Мия, ты крутишь серьгу уже пять минут.

Я останавливаюсь и смотрю на руку, что держит кольцо серьги между сгибом указательного и большим пальцами. Никак не могу избавиться от привычки это делать, когда волнуюсь.

— Я не волнуюсь. — Повторяю я. — Скорее готовлюсь.

— Это разные вещи?

— Для меня — да.

Софи изучает меня своими карими глазами, которые видят слишком много. Она — будущий психолог, и это проявляется в ней постоянно, даже за завтраком. В том, как она наклоняет голову, в том, как ее взгляд скользит по моему лицу, считывая микродвижения, в том, как ее брови слегка напрягаются, когда она находит то, что ищет.

— Ладно. — Сдается она наконец. — Но если ты начнешь разговаривать сама с собой на паре, я не буду тебя вытаскивать из аудитории. А просто оставлю тебе записку: «Поздравляю, ты снова в своем мире. Не опоздай на работу.».

Я улыбаюсь уголком губы. Криво, но искренне.

— Пойдем. — Говорит Софи, вставая и забирая мою тарелку. — Иначе мы опоздаем, а я не намерена объяснять профессору, что моя соседка по квартире была поглощена анализом саккад какого-то маньяка.

— Рамиреса. — Автоматически поправляю я.

— Да да, его самого. Идем уже.

Университет встречает нас привычным гулом: голоса, шаги, запах кофе из автомата в холле. Мы идем по коридору, и Софи рассказывает — теперь уже по-настоящему — про вчерашний концерт. Она говорит красиво, с той интонацией, которая делает ее рассказы похожими на маленькие спектакли. Я слышу ее голос, но не слова, просто киваю в нужных местах.

Мой мозг занят другим.

Практика. два дня. Доктор Арчер обещал приставить меня к детективу из участка. Настоящему. Тому, кто работает с реальными делами, а не с учебниками.

Уже вижу этот кабинет, заваленный папками. Фотографии мест преступлений. Досье. Я буду касаться их руками, буду читать, как другие читают романы.

— …и потом он сказал, что я танцую, словно у меня внутри огонь. — Заканчивает Софи, и я вздрагиваю.

— Кто сказал?

— Тот парень. Со скрипкой. Ты опять не слушала?

— Слушала. Огонь внутри. Ты танцуешь.

— Мия…

— Софи?

Она останавливается перед дверью своей аудитории по психологии. Я иду дальше к лестнице на третий этаж, в криминалистику. Мы расходимся, не прощаясь. Какой в этом смысл, если все равно встретимся после после пар?

— У холла! — Кричит она мне в спину. — И не забудь, что вечером ты работаешь!

Я поднимаю руку, не оборачиваясь.

Аудитория профессора Арчера — третья по коридору слева. Вхожу за две минуты до начала, выбираю место в третьем ряду, у окна. Это мое место. Я сижу здесь с первого семестра, и никто его у меня не отнимает. Никто не хочет связываться с такой одиночкой как я. Слишком странная, слишком тихая, слишком явно одержимая чем-то, чего другие не понимают.

Я достаю наушники и включаю подкаст.

«…и вот что интересно: Рамирес никогда не выбирал жертв случайно. Каждая из них — это паттерн. Каждая — это проекция. Он видел в них кого-то. Кого-то, кто его предал, кого-то, кто его отверг. И он…»

Я слушаю вполуха. Мой взгляд скользит по аудитории: двенадцать студентов, большинство с ноутбуками, двое с блокнотами. Девушка в первом ряду точит карандаш. Парень на последнем — спит, положив голову на руки.

Дверь открывается. Входит профессор Арчер. Высокий, худой мужчина, с седыми висками и тем самым взглядом, который, кажется, видит тебя насквозь. Он кладет на кафедру папку и поправляет очки.

— Доброе утро. — Говорит он, и аудитория лениво отзывается. — Сегодня у нас особая тема. Я знаю, что большинство из вас думают, что криминалистика это как в сериале C.S.I., красивые лаборатории, крутые агенты и так далее. Но настоящая криминалистика — это не вся эта мишура. Это — люди. Это — то, что заставляет одного человека убить другого.

Он щелкает пультом. На экране появляется фотография.

Мое сердце пропускает удар.

Рамирес.

Тот самый Рамирес. Из моего подкаста. Из моих записей. Из моих ночных фантазий, в которых я — не я, а кто-то другой. Кто-то, кто понимает.

«…он кружил по улицам, как хищник, высматривая не конкретного человека, а уязвимость. Его привлекала не внешность жертвы, а момент ее абсолютного бессилия…»

Голос в наушниках продолжает говорить и говорить, а я смотрю на экран. На его лицо. На ту самую улыбку, которую видела в документалке множество раз. На микровыражение в правом уголке губ.

— Ричард Рамирес или Ночной охотник.. — Говорит профессор Арчер. — Девять подтвержденных жертв. Один из самых изученных серийных убийц в истории американской криминалистики. И… Один из самых неправильно понятых.

Мои пальцы сжимаются на краю стола.

Я чувствую, как что-то поднимается внутри меня. Медленно. Тепло. Тягуче. Это — не страх. Это — не отвращение. Это — что-то другое. Что-то, что я научилась прятать практически от всех.

Возбуждение.

Чистое, острое, почти болезненное возбуждение.

Мой мозг — предатель — начинает анализировать: зачем он это делает? Что он чувствует, когда смотрит на них? Как он выбирает — не жертв, а моменты? Как он решает, что именно сейчас — время?

Я сглатываю. Мои бедра сжимаются под столом.

Нет. Не сейчас. Только не сейчас.

Но тело не слушается, предатель хуже, чем мозг.

Профессор Арчер продолжает говорить. Он показывает слайды. Фотографии мест преступлений. Я не смотрю не на них, а на его лицо, на то, как он произносит имя Рамиреса, на ту почти незаметную увлеченность в его голосе. Он — такой же, как я. Он — одержим. Разница только в том, что его одержимость — академическая. Моя — нет.

«…и что особенно интересно, Рамирес никогда не оставлял случайных следов. Каждая деталь — это сообщение. Каждая рана — это подпись…»

Я слышу голос в наушниках. Я слышу голос доктора Арчера. Они сливаются воедино, и я тону в них, как в теплой воде.

Моя рука скользит под стол.

Нет. Только не здесь. Только не сейчас.

Но пальцы уже находят край трусов. Уже скользят под ткань. Уже…

Я вздрагиваю. Останавливаюсь.

Двенадцать человек в аудитории. Двенадцать пар глаз. Камера в углу. Я видела ее, когда входила. Красный огонек. Ведется запись.

Я выдыхаю. Медленно. Убираю руку. Сжимаю кулаки под столом.

Статистика. Факты. Цифры. Все, что угодно, только не это.

Девять жертв. Пять — женщины. Четыре — мужчины. Возраст — от двадцати двух до сорока одного. Все — в радиусе трех миль от его дома. Все — в период с девяносто шестого по девяносто восьмой.

Я повторяю эти цифры в голове, как мантру. Как молитву. Как заклинание, которое должно отогнать то, что поднимается внутри меня.

Не помогает.

Доктор Арчер говорит что-то про паттерны. Но я не слушаю. Мои бедра горят. Мое дыхание сбивается. Я чувствую, как влага пропитывает ткань трусов.

Боже. Боже. Боже.

Я не мастурбирую. Я не могу. Но мое тело , без моего разрешения, делает все остальное. Оно в состоянии, которое я узнала бы из тысячи. Соски — твердые. Дыхание — частое. Сердце — как барабан.

Я смотрю на часы. Осталось двенадцать минут.

Двенадцать минут. Ты можешь. Ты — Мия Уильямс. Ты — девочка, которая выжила в приюте. Ты справишься. Ты сможешь просидеть двенадцать минут, не кончая на паре.

Это самая странная мысль, которая приходила мне в голову за всю неделю.

Звонок.

Я не двигаюсь. Не могу. Мое тело словно чужое. Напряжено как струна, что вот вот лопнет, стоит только коснуться.

Аудитория начинает расходиться. Студенты встают, собирают вещи, разговаривают. Я сижу. Смотрю в одну точку. Пытаюсь дышать.

— Мисс Уильямс?

Я поднимаю глаза. Профессор Арчер стоит у моего ряда, склонив голову набок. Его очки поблескивают в свете ламп.

— Вы в порядке?

— Да… — Говорю я. Мой голос звучит чужим. Слишком высоким. Слишком быстрым. — Просто… задумалась.

Он смотрит на меня. Долго. Я чувствую, как его взгляд скользит по моему лицу, и он все видит. Видит мои расширенные зрачки. Мои искусанные губы. Мои щеки, которые горят.

— Вы волнуетесь? — Спрашивает он наконец.

— Что?

— Из-за практики. — Он садится на край стола. — Я говорил на прошлой неделе, что через два дня начнется практика. Вас приставят к настоящим детективам. И я вижу, что некоторые из вас… нервничают.

Я почти смеюсь. Почти.

Нервничаю. Да. Конечно. Именно поэтому я сижу здесь, с мокрыми трусами и сердцем, которое колотится с такой силой, что слышно в ушах. Именно поэтому.

— Да. — Говорю я вместо этого. — Немного.

Он понимающе кивает.

— Это нормально. Я понимаю, что для девушки, особенно такой молодой, сама мысль, что придется работать с настоящими делами, с настоящими убийцами… Может вызывать страх.

Я кусаю внутреннюю сторону щеки, чтобы не сказать то, что думаю: это не страшно. Это — возбуждающе.

— Но я обещаю вам, — продолжает он, — что я подберу вам лучшего наставника. Одного из лучших детективов в городе. Вы будете в надежных руках.

— Спасибо. — Отвечаю я. И это правда. Я благодарна ему. Не за то, что он сказал. А за то, что он дал мне выход. За то, что он позволил мне не объяснять, почему я сижу здесь, как сломанная кукла.

— Отдыхайте. — Говорит он, вставая. — И не волнуйтесь слишком сильно. Практика — это не так страшно, как кажется.

Он уходит, а сижу еще минуту. Две. Три.

Мое тело — медленно, неохотно — возвращается ко мне. Дыхание выравнивается. Сердце перестает колотиться. Я встаю. Беру рюкзак. Иду к двери.

Ты — извращенка, Уильямс, — говорит мне голос в голове. Ты — больная, извращенная сука, которая возбуждается от маньяков.

Я не возражаю. Я привыкла к этому голосу. Он — часть меня. Как веснушки. Как родинка над губой. Как та татуировка бабочки на ключице, которую я сделала в восемнадцать, потому что мне нужно было сделать хоть что-то, что принадлежит только мне.

Софи ждет меня у выхода. Она сидит на подоконнике в холле, болтая ногами, и читает что-то в телефоне. Ее лицо меняется, когда замечает меня. она сразу понимает, что что-то случилось.

— Эй, ты вся бледная. — Говорит она, спрыгивая. — Ты как?

— Нормально.

— Мия.

— Правда, нормально. Просто… устала.

Она внимательно изучает меня. Теми самыми глазами, которые видят слишком много.

— Ладно. — Сдается она наконец. — Пойдем. Провожу тебя до работы. Не хватало, что бы ты в обморок рухнула.

Мы идем по коридору. Я молчу. Софи — тоже. Она знает: когда я такая, бесполезно давить. Нужно дать мне время.

Но, как только мы выходим на улицу, ее терпение не выдерживает.

— Так. Рассказывай.

— Что рассказывать?

— Что случилось на паре. Ты выглядишь так, словно… не знаю, увидела призрака. Или… — Она останавливается. Смотрит на меня. — О боже. Ты возбудилась думая о маньяках?

Я не отвечаю. Но мое молчание красноречивее ответа.

— Мия! — Она хватает меня за руку. — Серьезно? Прямо на паре?

— Тише. — Шиплю я, оглядываясь.

— Ушам своим не верю! Ты… — Она не заканчивает. Просто смотрит на меня с тем выражением, которое я знаю: смесь ужаса, любви и полного непонимания. — Рассказывай.

И я — к собственному удивлению — рассказываю. Как-будто только и ждала, что кто-то спросит, что смогу кому-то рассказать.

И я рассказываю ей про подкаст. Про то, как профессор Арчер начал презентацию. Как это все неожиданно сложилось. Про то, как я почувствовала возбуждение. Про то, как —

— Стоп, стоп, стоп! — Софи поднимает руки в знак паузы, когда я дохожу до самого горячего момента. — О боже. Мия. Ты серьезно?

— Да.

— На паре?

— Я не… я не кончила. Просто…

— Святые колокольчики...

Мы идем молча еще минут пять. Софи не говорит ничего. Я жду — жду шутки, жду осуждения, жду всего. Но она молчит.

А потом начинает смеяться.

— Софи!

— Прости, прости! — Говорит она, вытирая глаза. — Я… Я не должна… Но это… Это просто… Мия, ты — невероятна!

— Ну спасибо…

— Нет, серьезно. — Она берет меня под руку. — А знаешь, я знаю как решить твою проблему! Тебе нужен нормальный парень. И хороший секс. Чтобы унять… эту маниакальность между ног.

— Софи!

— Я серьезно! Ты не можешь всю жизнь возбуждаться от убийц. Это не нормально.

— Знаю…

— Тогда сделай что-нибудь. Найди парня. Трахни его как следует. И перестанешь думать о своих психопатах.

— Это не так работает. — Огрызаюсь я. — Нельзя просто… переключиться.

— А как по-другому, если не так?

Я не отвечаю. Потому что не знаю. Потому что если бы знала — уже бы это сделала. Наверное…

Мы доходим до «Black Cat» — небольшого кафе на углу, где я работаю баристой уже второй год. Тусклое освещение, спокойная музыка, запах жареных кофейных зерен и чего-то сладкого. Мое второе место обитания сразу после квартиры.

Мы заходим. Официант — Лео, мой напарник — поднимает руку в приветствии. Софи отвечает тем же. Я бегу в подсобку переодеваться.

В раздевалке только я. Маленькая комнатка с зеркалом во всю стену, крючками для одежды и запахом чужих духов, который никогда не выветривается.

Я снимаю свитер. Джинсы. Стою в белье перед зеркалом.

И вижу.

Вижу — все.

Мои бедра все еще влажные. Трусы предательски мокрые в том месте, которое я не хочу называть. Мои соски все еще твердые, хотя с лекции прошло уже полчаса.

Боже.

Я стою перед зеркалом и смотрю на себя. На эту бледную, дикую девушку с индастриалом в ухе и татуировкой бабочки на ключице. Девушку, которая только что едва не кончила на паре по криминалистике, думая о серийном убийце.

Ты — больная, Уильямс.

Я быстро вытираюсь салфетками. Механически, уже на автомате, надеваю белую рубашку, черную юбку, фартук. Завязываю волосы в хвост. Наношу тот самый ванильный спрей — два пшика, не больше.

Выхожу.

Софи сидит за барной стойкой, прямо напротив кофемашины. Это ее любимое место. Она листает что-то в телефоне.

Я подхожу и начинаю готовить ее любимый раф. Ванильный, с пенкой и с корицей сверху. Она его очень любит, и мне это хорошо известно, так же хорошо, как то, что она никогда не ест оливки, и что она плачет, когда смотрит старые фильмы, и что она — единственный человек в мире, который знает про мою любовь к маньякам и психопатам.

— Ты помнишь, что у меня скоро выступление? — Спрашивает Софи, не отрывая взгляда от телефона, когда я ставлю перед ней чашку с кофе.

— Ага. В эту субботу.

— И ты обязана прийти.

— А у меня есть выбор?

— Конечно. — Она убирает телефон и с улыбкой добавляет. — Нет.

— О чем и речь.

Наигранно обреченно вздыхаю, что веселит подругу еще больше.

— И я тоже приду. — Говорит голос сбоку.

Мы почти одновременно поворачиваемся. Лео — мой напарник, высокий, с темными кудрями и улыбкой, которая, кажется, создана для того, чтобы смущать девушек. Он подмигивает мне, проходя мимо с поднос посуды.

— Если, конечно, меня пригласят. — Добавляет он, уже уходя на кухню.

Софи смотрит на меня. Многозначительно.

— Ну что? — Говорит она шепотом, наклонившись к стойке. — Вот и парень, и хороший секс. Два в одном, просто руку протяни.

— Займи свой рот кофе.

Я втыкаю один конец трубочки в напиток, а второй подруге в рот. Она делает пару глотков.

— Как вульгарно… — Продолжает Софи с еще более хитрой улыбкой. — Но почему? Отличный же вариант.

— Потому что он не мой типаж.

— А какой твой?

Я не отвечаю. Потому что не хочу отвечать. Потому что если я скажу — «высокий, темный, опасный, с шрамами и взглядом, от которого у меня подкашиваются ноги» — Софи поймет, и поймет слишком хорошо.

— Мия. — Продолжает она. — Почему нет?

— Потому что он слишком нормальный, слишком обычный.

— Разве это плохо?

— Для меня — да.

Она смотрит на меня. Долго. Потом — вздыхает и отпивает раф из чашки, вытащив трубочку. Я беру пульт и включаю телевизор над барной стойкой — он всегда стоит на новостях, это правило заведения.

На экране — лицо диктора. Потом — картинка. Переулок. Лента полиции. Тело, накрытое простыней.

«…полиция Чикаго расследует очередное убийство в южной части города. Жертва — двадцативосьмилетняя женщина, личность которой пока не раскрывается. По предварительным данным, главным подозреваемым в преступлении является серийный убийца, известный под псевдонимом "Грешник"…»

Мое сердце пропускает удар.

Грешник.

Я знаю это имя. Все его знают. Прозвище, которое дали в полиции серийному убийце. За пять лет это уже сорок восьмое убийство. Кто-то говорит, что работает на мафию. Но мне он кажется одиночкой. Призраком.

Его отличительная черта — одно ножевое ранение. Точное. Ровное. Идеальное. Он не совершает лишних движений. Словно профессиональный киллер, знает когда, как и куда надо нанести удар, чтобы выполнить заказ.

«…предположительно, это его девятая жертва за последний год. Полиция не раскрывает деталей, но источники сообщают, что причиной смерти стал один точный удар ножом…»

Я смотрю в экран. Не моргая. Не дыша.

«…Детективы отказываются от комментариев, однако достоверно известно, что Грешник по-прежнему на свободе…»

— Мия.

Я не слышу.

— Мия!

Я вздрагиваю. Оборачиваюсь.

Софи смотрит на меня. Тем самым взглядом. Многозначительным. Понимающим.

— Что? — Спрашиваю я.

— Это твой типаж? — Она кивает на экран. — Маньяки-убийцы?

Я чувствую, как краснею. Не от стыда — от чего-то другого. От того, что не хочу признавать и от того, что она понимает.

— Софи…

— Мия. — Она допивает раф и встает. — Ты смотришь на экран так, как смотрела на фотографию Рамиреса.

— Да не то чтобы…

— Ты можешь врать себе, но меня ты не обманешь.

Я молчу. Потому что она права. Потому что я — смотрела. Потому что имя Грешник вызывает у меня то же самое. То же самое тепло, то же самое возбуждение, то же самое любопытство, что и Рамирес.

Боже. Я — безнадежна.

Софи стоит. Смотрит на меня. Потом — улыбается. Той самой улыбкой, которая означает, что она придумала что-то, о чем я не хочу знать.