Двойная ставка босса

Двойная ставка босса

Анна Шилд

Ада Огнева

Глава 1

Осенний туман за панорамным остеклением пятьдесят восьмого этажа был похож на застывший серый свинец. На высоте двухсот сорока метров огни ночной Москвы казались размытыми, утонувшими в ледяной мороси, а внутри пустой приемной холдинга «Смолин Сити» стояла такая тишина, что Анна слышала собственное дыхание — сухое, прерывистое, застревающее в пересохшем горле.

На часах в правом нижнем углу широкого изогнутого монитора светилось: 23:46.

До закрытия европейского шлюза во Франкфурте оставалось четырнадцать минут.

Пальцы Анны, холодные до онемения в подушечках, снова взлетели над клавиатурой. Короткий щелчок клавиши ввода — и по матовому экрану пробежала очередная полоса загрузки. Серая полоска дошла до тридцати процентов, дернулась и сменилась режущим глаза багровым окном фатального сбоя:

ОШИБКА CRC32: Контейнер поврежден. Цифровой сертификат референта Анны Левиной отозван шлюзом безопасности в 23:22:14 по причине несанкционированной модификации контрольной суммы финансового обеспечения.

Анна зажмурилась на секунду, до боли сжимая веки. Под закрытыми глазами вспыхнули алые круги.

— Нет... Нет, пожалуйста, только не это... — прошептала она в пустоту темного холла.

Она открыла глаза и снова посмотрела на стол. Физический криптографический токен — матовый металлический брелок с лазерной гравировкой холдинга — лежал ровно там, где она его оставила: рядом с ежедневником в кожаном переплете. Доступ к нему имел только ее собственный палец. Биометрический сканер на корпусе требовал отпечатка.

Но двадцать четыре минуты назад кто-то запустил процедуру авторизации с ее профиля. Кто-то перехватил сессию, изменил банковские реквизиты безотзывной гарантии на восемьдесят миллионов евро, перенаправив транш обеспечения в офшорный кипрский траст, и стер контрольный архив. Автоматическая защита Франкфуртского консорциума мгновенно заблокировала сделку, признав заявку мошеннической.

Восемьдесят миллионов евро.

Ключевой девелоперский проект года — возведение кластера в Мневниковской пойме. Смолин шел к этому контракту полтора года, выбивая преференции и сокрушая конкурентов с неумолимой тяжестью бронепоезда.

И теперь всё рухнуло. Из-за ее ключа.

Анна схватила трубку внутренней связи, набрала номер дежурной службы безопасности. Три длинных, пустых гудка — и в трубке раздался механический зуммер отбоя. Линию центрального пульта перекрыли на корневом уровне.

В висках стучала тяжелая, горячая кровь. Анна потянулась к сумочке за личным мобильным, но пальцы соскользнули с замка.

В глубине лифтового холла раздался глухой, низкий гул скоростной шахты.

Этот звук Анна знала наизусть. Приватный лифт генерального директора, поднимающийся с подземного паркинга минус второго уровня без единой остановки. Десять метров в секунду. Лифт поднимался прямо сейчас.

Он уже знал.

Тяжелые бронзовые створки лифта разошлись в стороны с тихим, влажным шипением пневматики.

Шаги зазвучали мгновенно: тяжелая, быстрая поступь хищника по полированному антрацитовому керамограниту. Никакой суеты — сокрушительная масса движущегося вперед мужчины, перед которым расступались министры и банкиры.

В приемную вошел Богдан Смолин.

Анна вжалась в спинку кресла, хотя спина осталась безупречно прямой — привычка двух лет выучки рядом с ним не исчезала даже перед лицом расстрела.

Смолин был без пиджака. Плотное черное шерстяное пальто ручной работы распахнуто, плечи в полумраке казались бесконечно широкими. Черная сорочка из тонкого итальянского хлопка расстегнута на две верхние пуговицы, открывая мощную смуглую шею и глубокую впадину яремной ямки. Галстук был сдернут в карман пальто, на темных волосах блестели капли ледяного дождя.

Но страшнее всего было его лицо.

Квадратная челюсть с трехдневной щетиной казалась высеченной из гранита, желваки туго перекатывались под кожей, а в серых штормовых глазах полыхала первобытная тьма.

Вместе с ним в стерильный воздух приемной ворвался чужой, уличный мир: запах морозной влаги, терпкого дорогого табака, горького черного перца и кожи. Этот аромат мгновенно вытеснил тонкий запах фрезий от запястий Анны, заполнив всю приемную.

Смолин не стал обходить широкий полукруглый стол из белого матового акрила. Он подошел вплотную, заставляя Анну запрокинуть голову, чтобы не потерять его из виду.

— Где пакет, Левина? — голос прозвучал тихо.

Эта тишина была во сто крат страшнее любого крика. Низкий, рокочущий бас вибрировал на такой частоте, что Анна вцепилась в край сиденья.

— Богдан Сергеевич... — ее собственный голос предательски дрогнул на первом слоге, но она сжала зубы и заставила связки подчиниться: — В двадцать три двадцать две система зафиксировала критический сбой. Мой криптографический сертификат аннулирован немецким шлюзом. Произошла подмена контрольной суммы гарантийного залога...

Смолин сделал еще один шаг. Медленный. Неотвратимый.

Он обогнул акриловое крыло стола и навис прямо над ней. Огромные горячие ладони мужчины с глухим стуком опустились на кожаные подлокотники ее кресла, запирая Анну в узком пространстве между своей широкой грудью и высокой спинкой.

Она оказалась в капкане.

Анна чувствовала жар, исходивший от его тела сквозь тонкую ткань сорочки. Его лицо находилось в двадцати сантиметрах от ее лица. Она видела каждую темную ресницу, тонкий белесый шрам у левой брови и то, как расширились его темные зрачки, почти полностью вытеснив серую радужку.

— Подмена? — повторил он, и его горячее дыхание, пахнущее крепким эспрессо и горьким табаком, обожгло ее губы. — Ты хочешь сказать, что некая посторонняя сила проникла в твой терминал? В защищенный контур высшего уровня допуска?

— Кто-то скопировал ключ! — Анна не отвела глаз. Ее темно-синие глаза встретили его штормовой взгляд с отчаянной, звенящей твердостью. — Проверьте логи! В двадцать два тридцать отчеты забирал Коршунов. Он требовал перепроверки сметы перед отправкой во Франкфурт! Я передала ему сводные таблицы, но токен оставался на столе...

Смолин усмехнулся. Это была страшная, кривая усмешка, от которой по позвоночнику Анны пробежал ледяной разряд.

— Коршунов? — он наклонился еще на пару сантиметров ниже, так что кончики его влажных волос почти коснулись ее лба. — Вадим уехал из башни в двадцать три ноль пять. Его машина отметилась на выезде с подземного паркинга сорок минут назад. А транзакция на Кипр ушла в двадцать три двадцать две. Под твоим отпечатком пальца, Левина. Под твоей личной цифровой подписью.

— Это ложь! — выдохнула она, чувствуя, как нехватка кислорода сдавливает горло. — Я не подписывала транзит! Мне незачем красть ваши деньги!

— Восемьдесят миллионов евро, Анна, — проговорил он с леденящей отчетливостью, впечатывая каждое слово прямо ей в сознание. — Ровно столько весил гарантийный взнос. Немцы вышли из переговорного пула три минуты назад. Шлюз закрыт. Наш холдинг дисквалифицирован из международного тендера с волчьим билетом за попытку отмывания средств через офшорную прокладку.

Он замолчал, продолжая буравить ее взглядом. В этой паузе Анна слышала лишь бешеный стук собственного сердца, отдающийся в висках набатом.

— Вы... вы думаете, это сделала я? — прошептала она, и в ее голосе сквозь страх прорезалась острая, колющая обида. Два года она жила на этой работе. Отказывалась от личной жизни, от выходных, от отпусков, вытаскивала его графики, помнила имена сотен подрядчиков, знала до секунды, когда ему нужен черный кофе без сахара, а когда — тишина. И сейчас он смотрел на нее так, словно она была уличной воровкой.

Смолин медленно оторвал правую руку от подлокотника.

Анна замерла, но его тяжелая ладонь лишь скользнула по плечу к воротнику, и подушечка большого пальца легла на сонную артерию под челюстью.

Кожа вспыхнула под прикосновением. Артерия билась с сумасшедшей частотой, выдавая ужас и ту постыдную дрожь, которая всегда прошивала ее тело рядом с ним.

— Мне плевать, о чем я думаю, Левина, — тихо сказал Смолин. Его пальцы слегка сжались, удерживая ее за подбородок. — Имеют значение только факты. А факт таков: твоя подпись стоит под финансовой диверсией, которая поставила под угрозу существование моей корпорации.

Он выпрямился во весь свой огромный рост, отпуская ее лицо.

Холодный воздух приемной тут же хлестнул по пылающей коже Анны, заставляя ее судорожно вздохнуть.

Смолин сунул руку в карман брюк, извлек плоский матовый брелок центральной системы безопасности здания и нажал крупную черную кнопку.

По всей приемной прокатился тяжелый, лязгающий металлический звук.

Электромагнитные ригели замков лифтового холла выстрелили в пазы, огоньки сменились алым свечением. Пятьдесят восьмой этаж превратился в герметичный бункер на высоте небес.

Анна вскочила на ноги. Юбка-карандаш натянулась на бедрах, туфли глухо стукнули по керамограниту.

— Что вы делаете?! Откройте двери!

Смолин развернулся к дверям своего личного кабинета, даже не оглянувшись на нее:

— Рабочий день окончен, Анна. В кабинет. Шагом марш.

Глава 2

Дверь личного кабинета Смолина закрылась с тяжелым хлопком. Щелкнул магнитный фиксатор, и внешний мир с его стеклянным небоскребом и мерцающими экранами приемной исчез, оставив Анну один на один с хозяином корпорации.

Пространство кабинета поражало своим подавляющим, тяжелым размахом. Сто шестьдесят квадратных метров пола были выложены темным паркетом из мореного дуба, стены зашиты панелями ореха, а в центре возвышался гигантский письменный стол — пятиметровый сляб окаменевшего дерева на черненых стальных опорах. За окном на высоте двухсот сорока метров хлестал осенний дождь, а внизу изгибалась темная змея Москвы-реки в золотых огнях Кутузовского проспекта.

Смолин прошел к центру комнаты. Одним резким движением он сбросил тяжелое кашемировое пальто прямо на низкий диван из матовой черной кожи.

Оставшись в одной сорочке, он казался еще крупнее, еще опаснее. Тонкая ткань натянулась на широких лопатках и рельефных грудных мышцах. Богдан неторопливо расстегнул перламутровые запонки на манжетах, закатал рукава до самых локтей, обнажая мощные жилистые предплечья.

Анна невольно зацепилась взглядом за его левую руку.

От запястья и выше по смуглой коже тянулись бугристые ожоговые шрамы — следы пожара пятилетней давности, когда партнеры пытались сжечь его заживо в подмосковном ангаре. Смолин выбил стальную дверь плечом, выжил и растоптал предателей, но отметины огня остались навсегда, превратив его в еще более свирепого и неумолимого хищника.

Богдан подошел к барной консоли из черного сланца, взял тяжелый хрустальный рокс с граненым дном и плеснул в него на два пальца шотландского торфяного виски. Запах дыма, дубовой бочки и крепкого алкоголя мгновенно наполнил теплый воздух кабинета.

Он сделал медленный глоток, не отрывая взгляда от Анны, затем повернулся и оперся бедрами о край своего монументального стола.

Анна осталась стоять в трех метрах от него. Ее колени мелко подрагивали внутри узкой юбки, но спину она держала безупречно ровной, вздернув подбородок. Она знала это правило: покажешь слабость перед Смолиным — он перешагнет через тебя, даже не заметив.

— Через тридцать пять минут сюда войдет оперативно-следственная группа ГУЭБиПК, — произнес Богдан. Голос его был сухим, деловым, лишенным малейших эмоций, словно он зачитывал рядовую сводку котировок на бирже. — Ордер на выемку серверов и персональных носителей уже подписан дежурным судьей Тверского суда. Статья сто пятьдесят девятая, часть четвертая. Мошенничество в особо крупном размере в составе организованной группы.

Анна сжала кулаки так, что короткие ногти до боли впились в ладони.

— От семи до десяти лет общего режима, — продолжал Смолин, глядя на нее сквозь янтарную толщу виски в стакане. — Учитывая сумму ущерба — восемьдесят миллионов европейской валюты, — ни один суд не оставит тебя под подпиской. К утру ты будешь сидеть в изоляторе в Печатниках. Пять лет без права на условно-досрочное. Ты представляешь себе женский спецблок, Левина?

— Зачем вы мне это рассказываете? — ее голос прозвучал резко, со звоном натянутой струны. — Пугаете? Думаете, я упаду на колени и начну вымаливать прощение за то, чего не совершала?! Вызывайте следователей! Пусть опечатывают кабинет, пусть изымают мой рабочий ноутбук, снимают отпечатки, делают трассировку сетевых пакетов! Я два года работала на вас круглыми сутками! Я помню каждый контракт, каждую подпись! Зачем мне воровать деньги холдинга, если я даже кредит за лечение Полины до конца не выплатила?!

Она сделала решительный шаг вперед, сокращая дистанцию. В ее темно-синих глазах полыхал чистый, незамутненный гнев:

— Почему вы не допрашиваете Коршунова?! Он был в приемной в двадцать два тридцать! Он лично крутился вокруг моего терминала, настаивал, чтобы я показала ему расчетные таблицы! Он месяц назад пытался затащить меня в номер после банкета на набережной, а когда я разбила о его лоб бокал с минералкой — пообещал, что сотрет меня в порошок! Вы же не слепой, Богдан Сергеевич! Вы прекрасно знаете, какая он гнида!

Смолин медленно поставил стакан на окаменевшее дерево стола. Раздался глухой, зловещий стук стекла о камень.

Кривая, темная усмешка тронула его губы.

— Вадим Коршунов — сын первого замминистра строительства региона, Анна. Его отец подписывает градостроительные планы для трех наших жилых комплексов на сотни миллиардов рублей. Даже если бы Вадим лично при мне скачал эти файлы на флешку и станцевал на столе, завтра утром министр лично привез бы мне компенсацию, а скандал замяли бы за полчаса.

Он оттолкнулся от стола и медленно пошел на нее.

Каждый его шаг был тяжелым, бесшумным, словно поступь крупного леопарда в темноте. Пространство кабинета мгновенно сжалось вокруг Анны.

— А кто ты, Левина? — Смолин остановился в полушаге от нее. Его рост и чудовищный размах плеч накрыли ее тенью, вытесняя свет потолочных спотов. — Сирота из Твери. Девочка без связей, без покровителей, со съемной однушкой на окраине и больной сестрой-инвалидом на иждивении. У тебя нет денег даже на частного адвоката. Дежурный защитник заглянет в дело за пять минут до заседания и посоветует признать вину, чтобы скостить год.

Анна задохнулась от возмущения:

— Вы чудовище...

— Я реалист, — отрезал он.

Его рука метнулась вперед так быстро, что Анна не успела отшатнуться.

Широкая, обжигающе горячая ладонь легла ей на горло, не пережимая дыхания, но прижимая тяжелыми пальцами сонную артерию, а большой и указательный пальцы железными тисками зафиксировали ее острый подбородок, вздергивая лицо вверх.

Анна вскрикнула, вцепилась обеими руками в его стальное предплечье со шрамами, но не смогла сдвинуть его руку ни на миллиметр.

Смолин наклонился к ней так близко, что его темные штормовые глаза заполнили весь ее кругозор. В них не было жалости. Там горела тяжелая, собственническая тьма мужчины, который слишком долго ждал момента, чтобы забрать то, что считал своим.

— Ты слишком гордая, Левина, — прошептал он, и его голос опалил ее губы. — Два года ты ходишь передо мной в этих своих застегнутых на все пуговицы блузках. Смотришь ледяным взглядом. Держишь дистанцию. Не берешь премий, не принимаешь подарков, не отвечаешь на намеки. Думаешь, я не видел, как ты шарахаешься от моих прикосновений, когда передаешь папки?

Его большой палец медленно, с тягучим нажимом провел по ее нижней губе, вдавливая ее в рот, заставляя Анну прерывисто вдохнуть ртом.

— Гордость — дорогая игрушка, девочка. В камере с тебя собьют спесь в первые сутки. Через месяц от твоей красоты останется бледная тень. А через неделю... твоя сестра сгниет в муниципальной больнице.

— Не смей... — слезы ярости обожгли щеки Анны. — Не смей трогать Полину, зверь!

В этот момент тишину кабинета разрезал резкий, надрывный звонок.

На приставной консоли у входа забился, завибрировал ее телефон, оставленный рядом с сумкой. Это был не обычный вызов — это был тревожный звуковой сигнал приложения экстренных оповещений городской больницы, который Анна установила три месяца назад.

Смолин не отпустил ее сразу. Он медленно провел подушечкой пальца по ее мокрой от слезы щеке, стирая каплю, и лишь затем разжал хватку.

Анна покачнулась, судорожно хватая ртом воздух. Кожа на шее и подбородке горела огнем.

Богдан подошел к консоли, взял ее смартфон, взглянул на экран. Его брови сдвинулись к переносице. Он развернул дисплей к Анне.

На светящемся стекле висело сообщение от доктора Воронова, заведующего отделением кардиореанимации Пятнадцатой городской больницы:

«Анна Дмитриевна! Срочно! У Полины внезапный приступ левожелудочковой недостаточности, тяжелый отек легких на фоне декомпенсации митрального клапана! Перевели на интубацию трахеи, подключили к аппарату ИВЛ. Гемодинамика нестабильна, падает давление. Срочно требуется введение зарубежного препарата «Левосимендан» и подготовка к экстренной операции. Депозит отделения исчерпан полностью. Если до 02:00 на спецсчет клиники не поступит 850 000 рублей, мы не сможем закупить препарат со склада поставщика и не удержим ее до утра. Срочно перезвоните!»

У Анны подкосились ноги.

Физически, по-настоящему. Воздух выбило из легких, словно под дых ударили кованым сапогом. Она покачнулась, слепо выбросила руку вперед и вцепилась пальцами в холодный край дубового стола, чтобы не рухнуть на пол.

— Полина... — вырвался из ее горла хриплый, удушливый стон. — Боже мой... Полина...

Перед глазами поплыло: худенькая Полина с огромными испуганными глазами, пластиковая трубка ИВЛ, мерный писк кардиомонитора.

— Мне нужно в больницу... — Анна оттолкнулась от стола, бросилась к двери. — Пустите меня! Я должна быть там! Я найду деньги! Я продам почку, я возьму микрозаймы, я...

Смолин преградил ей путь одним движением. Он встал перед ней несокрушимой скалой, схватил за плечи и с силой встряхнул:

— Очнись, Левина! Какие микрозаймы?! Кто тебе даст миллион посреди ночи?! У тебя на зарплатном счете сорок две тысячи рублей! Ты не доедешь даже до ворот больницы — оперативники перехватят тебя на Садовом кольце, и к двум часам ночи ты будешь сидеть в обезьяннике райотдела, пока твоя сестра захлебывается собственной мокротой!

Анна уткнулась лбом в его грудь, рыдая от бессилия и сминая пальцами тонкую ткань его сорочки:

— Пожалуйста... Богдан... Пожалуйста! Вы же можете! У вас есть эти деньги! Спасите ее! Я умоляю вас... Спасите мою сестру! Я отдам всё, я буду работать бесплатно всю жизнь, я подпишу любые расписки... Пожалуйста!

Смолин замер. На мгновение его пальцы на ее плечах сжались так сильно, что захрустели суставы. Он смотрел сверху вниз на ее запрокинутое заплаканное лицо, на мокрые ресницы, на дрожащие губы, которые только что умоляли его по имени.

В его глазах мелькнуло нечто темное, первобытное и победоносное. Ловушка захлопнулась именно так, как он рассчитывал.

Он медленно отстранил ее от себя, подвел к столу и мягко, но властно усадил в глубокое кожаное кресло для посетителей.

Затем Богдан выдвинул центральный ящик стола и достал оттуда плотный лист белой гербовой бумаги с золотым тиснением холдинга и уже отпечатанным текстом.

Он положил документ перед Анной:

«Дополнительное соглашение к трудовому договору № 412/18 о персональном обеспечении финансово-имущественных обязательств».

Смолин заговорил, и его голос звучал как приговор военного трибунала:

— Первое. Я закрываю дыру в восемьдесят миллионов евро из своих личных средств в швейцарском фонде. Холдинг отзывает претензии к Франкфурту, списав сбой на внутреннюю техническую ошибку серверов. Никакой полиции, никакого Следственного комитета, никаких Печатников. Твое имя остается чистым.

Анна затаила дыхание, боясь поверить.

— Второе, — продолжал он, глядя ей прямо в зрачки. — Прямо сейчас мой начальник службы безопасности Тарасов переводит два миллиона рублей на счет кардиореанимации Пятнадцатой больницы. Препараты будут в палате через двадцать минут. В семь утра в аэропорт Внуково-3 прилетает санитарный борт клиники «Хирсланден». Бригада немецких реаниматологов забирает Полину и транспортирует ее в Цюрих. Лучший кардиохирург Европы, профессор Вайсберг, проводит протезирование клапана за мой счет. Все расходы на операцию, восстановление в швейцарском реабилитационном центре и пожизненную терапию я беру на себя. Это триста восемьдесят тысяч евро.

Анна подняла на него ошеломленный, мокрый от слез взгляд. Сердце колотилось где-то в горле:

— Условие? Чего вы хотите взамен?

Смолин оперся кулаками о стол по обе стороны от документа, нависая над ней:

— Тебя, Анна. Целиком и полностью.

Глава 3

Воздух в кабинете словно замерз.

— С этой ночи ты живешь в моей загородной резиденции на Рублевке. Договор аренды аннулируешь. Твой рабочий график — двадцать четыре на семь. Ты выполняешь любые мои распоряжения без права возражений. Никаких друзей, посторонних звонков и мужчин. Ты принадлежишь мне, пока я не решу, что долг закрыт.

— Это... это рабство, — прошептала она пересохшими губами.

— Это плата за жизнь твоей сестры и твою свободу, — холодно парировал Смолин. — Один твой шаг в сторону, одна жалоба в полицию, одна попытка связаться с Коршуновым или сбежать — и финансирование клиники в Цюрихе прекращается в ту же секунду. А папка с доказательствами твоей вины на восемьдесят миллионов ложится на стол следователя по особо важным делам.

Он достал из внутреннего кармана тяжелую перьевую ручку Montblanc с золотым пером, отвинтил колпачок и вложил инструмент в ее непослушные, ледяные пальцы.

— Выбирай, Анна. У тебя ровно тридцать секунд. Либо ты подписываешь соглашение и твоя сестра живет. Либо через десять минут здесь будет конвой в наручниках.

Анна посмотрела на белизну гербовой бумаги.

Перед глазами стояла улыбка Полины, ее слабый голос: «Анечка, ты у меня самая лучшая... Я так хочу жить».

Слезы снова обожгли веки, но на этот раз Анна не позволила им упасть. Она сжала золотое перо так сильно, что металл врезался в кожу.

Подняв голову, она посмотрела прямо в холодные штормовые глаза Смолина. В этом взгляде больше не было мольбы — там родилась ледяная, неукротимая ненависть женщины, у которой отняли всё, кроме чести.

— Я ненавижу вас, — отчетливо, по слогам произнесла она.

— Я знаю, Анна, — усмехнулся Богдан. — Подписывай.

Тонкий скрип пера по плотной бумаге прозвучал в тишине как выстрел.

Левина А. Д.

* * *

Смолин аккуратно сложил подписанное соглашение вдвое, подул на еще влажные чернила ее подписи и убрал лист во внутренний карман пальто. Затем поднял пальто с дивана и накинул на плечи.

Затем его тяжелая ладонь легла на предплечье Анны чуть выше локтя. Хватка была железной, неодолимой, но рассчитанной с филигранной точностью: он не оставлял синяков на нежной коже, но двигаться позволял только в заданном им направлении.

— Идем, — коротко бросил он.

Приватный лифт встретил их мертвой тишиной и зеркальными стенами от полированного пола до светящегося белого потолка. Когда створки закрылись, отсекая пространство пятьдесят восьмого этажа, кабина мягко провалилась вниз, набирая бешеную скорость.

В отражениях зеркал Анна видела их обоих так четко, словно под прицелом софитов.

Она — тонкая, бледная, с темными тенями под глазами, в строгой юбке и кремовой шелковой блузке, верхняя пуговица которой была расстегнута, обнажая беззащитную белизну ключиц. Ее пепельно-русые пряди слегка выбились из строгой прически, обрамляя лицо тонкими завитками.

И рядом — Богдан.

Огромный, широкоплечий, возвышающийся над ней почти на две головы. Черная сорочка обтягивала широкую грудь, открывая рельефные мышцы и шрамы. В зеркале его серые глаза неотрывно следили за бьющейся жилкой на ее шее. От его тела исходил такой плотный хищный жар, что воздух в зеркальной капсуле казался наэлектризованным до треска.

Цифровое табло отсчитало уровни и замерло на отметке: «-2».

Двери открылись в сырой, пахнущий машинным маслом и стылым бетоном полумрак подземного паркинга.

Здесь было холодно. С потолочных балок в водоотводные желоба с монотонным стуком капала вода. У массивной опоры рокотал шестилитровым двигателем черный бронированный Cadillac Escalade, хищно разрезая полутьму светодиодными габаритами.