- -
- 100%
- +
Глава 1
Полгода без Святослава. К его возвращению я даже борщ сварила заново: вчерашний он есть не любил, хотя мы с Юной доедали одну кастрюлю третий день. Теперь на кухне стояли обе. Хорошая жена, хозяйственная. Только бы он заметил. В спальне сохли простыни, и я каждые полчаса проверяла, не остался ли на них запах порошка. Славе нравилось ложиться на совсем сухие, хрусткие. Мне — лечь рядом с ним. Я уже и забыла, как это бывает.
На щелчок замка я выскочила из гостиной, ещё на ходу одёргивая юбку. Нарядилась, как на свидание, — взрослая женщина, а всё туда же. Сейчас обнимет, поднимет, скажет, что соскучился. Я уже заготовила ответ: тоже, дурак ты мой, тоже.
— Слава! — выдохнула я, бросаясь к двери.
Он прошёл мимо, и я успела обнять только воздух. Пришлось опустить руки, пока он не заметил. Из-за него вышел мальчик лет пяти, кудрявый, с розовыми щеками. Держался за Славу крепко и даже не собирался отпускать. На мальчишке была куртка лучше Юниной. Я это увидела сразу, хотя сравнивать детей совсем не хотелось.
— Познакомься, Кира, — голос Святослава был ровным, скучным. — Это Гоша. Мой племянник. Его мать... пропала. Воспитаем как родного. Море научило нас быть семьей везде, где есть причал.
Юна выглянула из-за моей спины. В девять лет ей уже хватало сообразительности не лезть с вопросами, когда отец такой. А мальчишка отпустил его руку, ткнул дочь плечом и устроился на её табуретке. Юна всегда делала там уроки, поближе ко мне, пока я варила ужин. Сейчас она только посмотрела на меня: мама, ты видела?
— Папа, почему он сидит тут? — спросила Юна тихо, но в тишине квартиры это прозвучало как выстрел.
Святослав швырнул сумку на ковёр. Я вчера вычистила его, вытащила из ворса все Юнины нитки и крошки, а под кожаным боком тут же проступило мокрое пятно. Из сумки тянуло сладкими духами. Хотелось спросить, откуда они. Вместо этого я смотрела на след и зачем-то думала, чем его оттирать.
— Потому что ему нужно место, Юна. А тебе хватит и подоконника. Кира, сделай ужин. Гость голодный.
Гость голодный. А Юна? Она ведь специально не стала есть у бабушки: хотела поужинать с папой. Я посмотрела на дочь, потом на кастрюлю. Полгода писала ему, как она кашляет, как плачет, как спрашивает, сколько ещё дней. Он и сейчас не поинтересовался, здорова ли она. Хлеб я достала уже машинально. Мне велели приготовить — я готовила.
Руки дрожали, но я взяла нож и придвинула хлеб. Первый ломоть вышел толстым и кривым. Второй я отрезала аккуратнее, сжав рукоять до боли. Даже сейчас старалась сделать ему красиво. От этой мысли стало стыдно; нож хотелось положить, а я всё резала и ждала, когда он наконец посмотрит на меня.
Из ванной полилась вода. Я осталась у стола; Юна вытирала щёки кулаками, стараясь, чтобы я не видела. Сказать ей «не плачь» не получалось, потому что сама бы охотно села рядом и заревела. Мальчик тем временем нашёл машинку в куртке Святослава на спинке стула. Знал, в каком кармане искать. Я это отметила. И больше пока ничего.
Я положила хлеб на тарелку. Из ванной вышел Святослав.
На нём был халат, волосы ещё мокрые. Он потянулся к куртке на спинке стула и зацепил ногой открытую сумку. Она перевернулась. Бумаги, блокноты, пара носков. И три бархатные коробочки. Они покатились по полу, останавливаясь у моих ног.
Слава ещё поднимал сумку, когда я опустилась на колени и подобрала первую. Бархат на крышке затёрся у края. Открыть? Я услышала его шаги, но всё равно надавила большим пальцем на замочек. Потом открыла вторую и третью. Колени мёрзли на паркете; я даже не попыталась пересесть.
Три обручальных кольца. На одно пришлось смотреть дольше: белое золото, камни по ободку, дорогое. Другие проще — золотое и серебряное. Моего размера среди них не было. Я примерила первое и сразу сняла: маленькое. Второе дошло только до середины мизинца. На третьем внутри белела бирка, совсем крошечная. Он покупал их кому-то. Выбирал, узнавал размеры. А мне на годовщину прислал сердечко в сообщении.
«Его мать пропала», — сказал он.
И эту историю про исчезнувшую мать я тоже должна принять? Я переводила взгляд с колец на Гошу. Потом обратно. За полгода я столько раз набирала Славу и слышала: рейс тяжёлый, устал, поговорим завтра. Вот чем он был занят. Думал, кому что привезти. С кольцами пока можно было придумать объяснение. С ребёнком, который знает карманы его куртки, — уже труднее.
Я сидела с открытыми коробочками и никак не могла решить, куда их положить. Как будто это было сейчас важно. Святослав должен был сказать хоть что-нибудь. Одна нелепая надежда ещё оставалась: назовёт имена, объяснит, засмеётся. Только смеяться мне самой уже не хотелось.
— Что ты там нашла? — голос Святослава был раздраженным. Он подошёл ближе. Я всё ещё сидела на полу, и мне пришлось задрать голову, чтобы посмотреть ему в лицо.
Он выхватил коробочки из моих рук так резко, будто я трогала грязное белье.
— Это рабочие сувениры, Кира. От знакомых капитанов. Обмен опытом. Не драматизируй. У тебя истерика? Ты всегда преувеличиваешь.
Он держал коробочки и обвинял меня в истерике. Получается, даже спросить о кольцах нельзя: сначала надо доказать, что я не преувеличиваю. Юна стояла рядом, слышала каждое слово. Коробочки уже были у него; я смотрела на них и никак не могла заставить себя встать.
— Племянник сломал раковину, — вдруг сказала Юна. Ее голос дрожал, но в нем была сталь, которую я слышала редко.
Большую перламутровую раковину я поставила на низкую полку — Юна любила проводить пальцем по виткам. Два года назад Слава привёз её из Нормандии и велел беречь: для дочери, особенная. Теперь куски лежали возле табуретки. Гоша задел раковину ногой и ещё раз пнул, прежде чем она треснула. Я не успела остановить его: смотрела на кольца.
Святослав посмотрел на осколки. Потом на Гошу, который продолжал крутить машинку, не обращая внимания на разрушения. И потом на меня.
— Кира, ты не уследила за детьми? — спросил он холодно. — Научи своего ребенка порядку, раз уж ты не можешь контролировать чужого гостя.
Он сказал «своего ребёнка» про собственную дочь. Я подняла голову. Ещё утром мне хотелось прижаться к нему, понюхать воротник, узнать, похудел ли за рейс. Сейчас я смотрела на его халат, на ноги возле осколков и ждала, когда он отойдёт от Юны. Ни её, ни меня за весь вечер он так и не коснулся.
Юна всхлипнула, и я поднялась с пола. Мне самой было легче встать, чем слушать его снизу. Взяла дочь на руки, хотя она уже редко это позволяла: большая. Сейчас обняла за шею сразу. Я отнесу её в спальню. На ужин он способен налить себе сам.
— Мы идем спать, — сказала я. Голос был спокойным. Пугающе спокойным.
— Куда?! — окликнул Святослав. — Мы еще не ужинали!
— Тогда ужинай сам. Со своим племянником.
Дверь спальни закрылась, я повернула замок и только тогда отпустила дыхание. Юна ещё висела у меня на шее, прятала лицо в волосах. Я села с ней на кровать. Можно было немного помолчать. В этой комнате он пока не распоряжался, куда моей дочери садиться.
Юна уснула у меня под боком. Святослав храпел за стеной — должно быть, на диване. Я не пошла проверять. Лежала, положив ладонь дочери на спину, и боялась пошевелиться: проснётся, снова спросит про Гошу. Что я ей отвечу? В потолке над кроватью была трещинка, которую Слава обещал заделать ещё до рейса. Я смотрела на неё до рези в глазах.
Около трёх храп прекратился. Сначала я подумала, что он проснулся и сейчас придёт к нам. Скрипнула половица, однако шаги ушли на кухню. По пути он дверь спальни даже не тронул.
Я замерла, боясь дышать. Шаги удалились на кухню. Через минуту до меня донесся тихий разговор. Он понизил голос, думая, что мы спим. Но из кухни каждое слово было слышно до спальни.
— Да, я уже здесь, — его голос был мягким, интимным. Тем самым голосом, который я помнила только по первым месяцам нашего романа. — Как там моя малышка? Нет, не та, что в школе. Та, настоящая.
Пауза. Смех. Озорной, молодой смех женщины.
— Кира? — переспросил он. — Да бог с ней, с Кирой. Она зануда. Скучная, домашняя клуша. Ей главное, чтобы суп был горячий и дети молчали. А ты... ты другая. Ты живая.
Её смех я слышала до коридора. Значит, он включил громкую связь или поставил звук на полную. Она знала и про суп, и про детей — не переспрашивала. Я вспоминала наши короткие звонки из рейса. Он находил время рассказывать ей обо мне. Ей, а не мне. Я приподнялась в постели, чтобы разобрать следующее слово, хотя уже можно было перестать слушать.
Я выбралась в коридор босиком. Плитка была холодная, и через несколько минут ступни начали болеть. Возвращаться всё равно не стала. Теперь я знала, как он говорит со мной и как — с ней. Разница была слишком хорошо слышна, чтобы завтра принять объяснение про усталость.
Он умел разговаривать так, чтобы каждая считала себя особенной. Я тоже считала.
Три кольца. Ложь про мать Гоши. Этот ночной звонок. Я пыталась сосчитать, сколько раз он говорил мне из рейса, что устал и хочет спать. Кому он звонил после меня?
Я вытерла щёки рукавом, но они опять стали мокрыми. Из кухни всё ещё доносился его голос. Не услышал. Я посмотрела на спальню: Юна тоже не проснулась. Утром она увидит меня заплаканной, а сейчас хоть немного поспит.
Свет из кухни лежал на полу. Слава даже дверь не прикрыл. Дом, жена, дочь — всё мешало ему ровно до тех пор, пока не потребовалось прислать суп и чистую постель. Я отступила от света, чтобы он меня не увидел, если выйдет.
Я вдавила ногти в ладони и наконец почувствовала руки. Хорошо. Значит, смогу утром одеться, собрать Юну и дойти до клуба. Только не сейчас. Если зайду к нему сейчас, начну кричать, а он разбудит дочь и скажет: вот видишь, мама опять.
«Он думает, что я клуша», — пронеслась мысль. — «Он думает, что я забуду. Что проглочу. Что буду варить ему борщ и ждать следующего рейса».
Я вспоминала кольца уже без коробочек. На белом золоте камни шли по краю, на серебре — простой ободок. Размеры я тоже запомнила. Если завтра он скажет, что мне померещилось, смогу описать каждое. Пусть попробует объяснить, кому выбирал.
Я вернулась к дочери. Пока снимала с кровати покрывало, придумала первое дело на утро: документы клуба. Он уже принёс сюда чужого ребёнка и три кольца. Бумаги оставлять в его руках нельзя.
— Я запомню размер каждого пальца, — прошептала я в темноту.
Завтра будет война. А сегодня я просто выживу.
Глава 2
Утром Святослав сказал, что в клуб мне ходить незачем. Я всё равно оделась, собрала Юну и пошла к «Горизонту». По мокрым плитам причала приходилось идти осторожно: дочь всё время отставала. Он ведь и раньше пугал разводом — стоял в дверях кухни с ключами, обещал выставить меня, потом успокаивался. Я вспоминала те разговоры и надеялась, что этот кончится так же. Самое противное было именно это: ещё надеялась.
И вот теперь я толкаю стеклянную дверь клуба. Внутри пахнет свежей краской и кофе. На стойке уже лежит расписание на неделю — моё, составленное вчера.
Лена за стойкой. Три года назад мы с ней под дождём меняли колесо на служебной машине: её муж сидел в кабине, потому что боялся домкрата. Обе потом хохотали, оттирая руки салфетками. Сейчас я улыбаюсь ей, как обычно, и подхожу к стойке. Пусть хотя бы это останется обычным.
— Доброе утро, Леночка. Мне нужны документы по контрактам на эту неделю, — говорю я мягко, кладя сумку на стойку.
Лена поднимает руки к клавиатуре и не печатает. На мониторе открыт наш календарь. Она могла бы повернуть его ко мне, показать расписание, сказать «сейчас». Вместо этого закрывает окно. Мне уже не нравится, как она прячет глаза.
— Кира... — выдыхает она одними губами. Голос дрожит. — Ты не можешь сюда заходить.
— Что значит «не могу»? — Я смеюсь, коротко и нервно. — У меня есть ключи. Есть доступ в кабинет директора. Есть жизнь, которую я строила здесь десять лет.
Она наконец смотрит на меня. И я сразу понимаю, что спорить придётся не с ней: решение ей уже сообщили. Всё равно жду — вдруг сейчас добавит, что не согласна? Лена опять опускает глаза.
— Он сказал, ты больше не имеешь права входить, — шепчет она, словно передавая приговор. — Прости, Кир. Пожалуйста, уходи. Пока никто не видит.
Вчера Лена спрашивала, какое печенье купить детям на занятие. Теперь просит меня уйти тайком. Я поднимаю сумку со стойки. Внутри лежит расписание, которое сама составляла, а мне уже даже не предлагают сверить время.
В этот момент двери распахиваются.
Святослав входит так, что все успевают на него посмотреть. Костюм индиго я узнаю: сама подбирала к нему рубашку. На локте у него повисла блондинка, высокая, молодая. Каблуки стучат по плитке, и сотрудники выглядывают из кабинетов. Она крепче цепляется за него, когда замечает меня. Я бы сейчас охотно заставила всех вернуться к работе. Но распоряжаться здесь мне уже не дают.
Я называю её про себя второй женой. Так проще, чем пытаться понять, кем именно она приходится Гоше. От неё пахнет теми же сладкими духами, что от сумки вчера. Хочется отойти на шаг, а за спиной стоит дочь.
— О-о-о, наша бывшая хозяйка, — тянет Святослав, и в его голосе слышен тот самый бархатный баритон, который когда-то сводил меня с ума. Теперь он звучит как скрежет ржавого железа. — Решила заглянуть посмотреть на свои игрушки?
Она поправляет волосы и смеётся, хотя смешного Святослав ничего не сказал. Я смотрю на её руку у его локтя. Зажала так крепко, словно я сейчас попытаюсь отнять его. Очень хотелось сообщить, что руки можно уже разжать.
— Клуб перешёл ко мне по наследству отца, Кира, — продолжает он, обходя меня по дуге, как хищник вокруг раненого зверя. — Ты же знаешь юридические тонкости. Твоё имя там фигурирует только как «супруга владельца». Отец распорядился клубом при жизни. Я тебе договор не раз показывал.
— Ты лжёшь, — мой голос срывается на визг. Я делаю шаг вперед, сжимая кулаки. — Я управляла процессами! Я заключала контракты! Я учила этих детей держать курс! Без меня твой клуб бы захлебнулся в долгах пять лет назад!
Юна, идущая следом за мной, прячется за мою ногу. Дочь смотрит на чужую тётю огромными, испуганными глазами. Я кладу ладонь ей на затылок; дочь прижимается теснее.
— Домашняя прислуга не имеет отношения к бизнесу, детка, — улыбается Святослав, и эта улыбка обнажает клыки. — Ты просто готовила обед и стирала носки. А теперь иди домой. Там тебя ждёт пустота.
Сергей, с которым мы не раз пили чай на дежурстве, подходит и берёт меня за плечи. Когда его дочь провалила экзамен, он полвечера спрашивал у меня, что ей сказать. Сейчас говорит только, что я должна выйти. Я пытаюсь поймать его взгляд, а он смотрит куда-то поверх моей головы. Юна хватает край куртки, чтобы нас не разлучили.
— Прошу покинуть территорию, — говорит Сергей, всё ещё держа мои плечи. Я напоминаю ему, что здесь вещи Юны. Он повторяет про территорию. Одну и ту же фразу, не отвечая мне. Я поворачиваюсь, чтобы дочь успела выйти рядом, а не осталась между взрослыми, которые решили меня выставить.
Сергей выталкивает меня за стеклянную дверь. Юна успевает проскочить следом. Мы стоим на мокром бетоне; внутри уже опять разговаривают и смеются. Моя сумка прижата к животу, дочь вцепилась в рукав. Ещё минуту назад я собиралась обсуждать контракты на неделю. Теперь даже зайти за ними не могу.
Телефон выскальзывает, приходится перехватить его второй рукой. Нахожу Марка Львовича, юриста, который годами вёл сделки отца. Он хотя бы должен показать договор. Не помочь, не утешить — показать. Сейчас я согласна и на это.
— Алло, Марк Львович, это Кира. Мне нужно увидеть оригиналы договора дарения. Прямо сейчас.
Пауза длится вечность.
— Кира Аркадьевна, — голос сух, как песок в пустыне. — Договор оформлен идеально. Подпись есть. Всё легально. Советую вам не создавать шума. Репутация шкипера в порту стоит дорого. Если вы начнете качать права, вас занесут в черный список. Никто не даст вам работу. Никто.
Отбой.
Я слушаю гудки дольше, чем нужно, — Марк Львович уже отключился. Звонить ещё раз? Он ведь мог просто назвать номер папки, попросить приехать. Вместо этого пригрозил чёрным списком. Я убираю телефон, но большой палец всё ещё лежит на кнопке повтора.
Игорь швартует моторку у соседнего понтона. Когда-то он приходил ко мне на занятия с чужим спасжилетом; теперь у него своя фирма. Я вытираю щёку, пока он не поднял голову. Не успеваю. Он уже смотрит, и я надеюсь хотя бы услышать вопрос: Кира, тебе чем-нибудь помочь?
Я надеюсь. Хотя бы на человеческое слово.
Игорь подходит ближе. Его лицо каменное.
— Слышал новость, Кира. Развод? Жаль. Очень жаль.
Он оглядывает мои вещи, мою осанку, мой вид.
— Но знаешь... с тобой никто не захочет иметь дел. Если женщина не может контролировать свой собственный дом, как она будет контролировать судно? Это вопрос профессиональной этики.
Он садится обратно в лодку. Двигатель рычит, разбивая тишину. Он даже не спросил про занятия. Я смотрю ему вслед, вспоминая, как держала его за пояс на первом выходе: боялся отойти от борта. Теперь ему неудобно поговорить со мной на причале.
Глава 3
Юну я отвожу к бабушке, а к вечеру возвращаюсь в порт. Солнце уже садится за мол. Я иду к своему шкафчику на дальнем пирсе. Там остались мои личные вещи: запасная форма, блокноты с расчетами, фотография Юны на первом курсе яхтенной школы. Может быть, они еще не опечатали его.
У шкафчиков уже накрыты столы. Святослав собрал гостей прямо там, где утром были занятия, и они пьют шампанское. Блондинка крошит хлеб в воду. Я иду между столами к своему шкафчику, не здороваясь. Пусть считают невежливой, мне здесь надо взять только свои вещи.
Я молча подхожу к своему шкафчику. Рука тянется к замку.
— Осторожно, не разбуди зверя, — голос Святослава разносится над водой. Он стоит у края пирса, держа в руках бутылку шампанского. — Она кусается. Когда загнана в угол.
Кто-то бросает оливковую косточку; она задевает куртку и падает на доски. Я вижу, откуда бросили, но лица не запоминаю. Очень хочется оглянуться и вернуть её хозяину. Вместо этого вставляю ключ в шкафчик. Если уйду без вещей, второй раз сюда уже не заставлю себя прийти.
В шкафчике пусто. Ни блокнотов, ни формы. На нижней полке остался компас отца, и я сначала рада даже ему. Потом замечаю разбитое стекло. Стрелка упёрлась в скол, больше не шевелится. Я поднимаю компас осторожно, двумя пальцами, будто это поможет его сохранить.
Я засовываю компас в ладонь, закрывая стекло от посторонних глаз. Верхняя губа болит: прикусила, пока открывала дверцу. Если сейчас заплачу, они будут обсуждать это до завтра. Больше ничего здесь не осталось. Можно уходить.
Я разворачиваюсь и ухожу. Позади остается смех, запах еды и ощущение полной безнадежности. В ладони впиваются края разбитого стекла. Я прячу компас в карман и прибавляю шаг: Юна ждёт у бабушки.
За дочерью я должна зайти позже; сначала иду домой забрать наши вещи. Дождь начинается внезапно, хлесткий, осенний. Вода стекает за воротник, холодит кожу. Я поднимаюсь по лестнице своего подъезда. Дверь закрыта.
Поднимаюсь к квартире и звоню в дверь. Никто не отвечает. Пробую ключ. Не проходит. Замок заменен. Новый, хромированный, блестящий во мраке подъезда.
Святослав сменил замки.
Я сижу на холодном кафеле коридора, промокая насквозь. Телефон в руке мертвый экран. Я пытаюсь дозвониться ему. Абонент недоступен. Вместо ответа приходит сообщение с неизвестного номера. Фотография. Проект заявления о лишении меня родительских прав. Сверху приписка: «Подам завтра». Даже шапку суда он вставил — чтобы я испугалась.
Я смотрю на фотографию заявления и никак не могу выключить экран. Он ещё и дочь решил у меня отнять. Сначала обещал всем чужих детей, теперь пишет, что я недостойная мать. Телефон летит в стену раньше, чем я успеваю остановиться. Пластик треснул, по стеклу пошла паутина. Хорошо хоть Юна сейчас у бабушки.
— Сука, — шепчу я. — Ты думаешь, это конец?
В этот момент дверь подъезда открывается.
Я вскидываю голову, ожидая увидеть усмешку Святослава или лицо соседа, вызвавшего полицию.
На площадку поднимается мужчина в форме. Под мокрым плащом виден воротник, лицо пока в тени капюшона. Я пытаюсь подняться, но колени затекли, и он останавливается чуть поодаль, чтобы я не торопилась. Голоса Святослава за ним нет. Уже за это я благодарна.
Я узнаю Морозова не сразу. До этого видела его только на портовых совещаниях, в сухой форме и с папкой. Сейчас плащ промок на плечах. Он смотрит на меня, сидящую возле собственного порога, и я невольно пытаюсь поправить юбку. Вот же глупость — кого я здесь изображаю?
Он замечает разбитый телефон, потом замок. Я жду вопроса про Святослава, уже готовлю объяснение, почему сижу на полу. Морозов не спрашивает. Только отступает на полшага, освобождая мне место, если захочу встать.
Я никак не могла решить, надо ли здороваться. С портовых совещаний он вряд ли запомнил меня так хорошо, как я его.
Я слышу, как внизу хлопнула дверь подъезда. Надо идти за Юной, у бабушки она наверняка уже спрашивает про меня. Только ноги затекли, и вставать перед этим чужим мужчиной совсем не хочется. Он ждёт. От его мокрого плаща тянет улицей.
— У вас хороший курс, Ланская, — наконец произносит он. Голос низкий, вибрирующий где-то в груди. — Вы держите направление, даже когда мачты сломаны.
Я молчу, не решаясь дышать.
— Но вы плывете против течения в одиночку, — он делает шаг ближе. Его тень накрывает меня целиком. — Береговая охрана набирает инструкторов для учебной флотилии. Нам нужны те, кто выживает в шторм. Семейные штормы тоже считаются.
Он раскрывает сложенный лист и держит так, чтобы я могла прочитать. Набор инструкторов, учебная флотилия. Адрес внизу. Я смотрю на него, снова на адрес: мне сейчас не просто разрешают прийти, меня там ждут.
— Вам нужны бумаги? — спрашивает он. В его вопросе нет предложения милостыни. Это предложение оружия.
Я перечитываю список. Диплом, опыт, документы. Это у меня есть, не всё под рукой, но найти можно. Морозов не спрашивает, отчего муж меня бросил. Речь о том, что я умею. Я даже выпрямляюсь раньше, чем решаю встать.
Встать всё-таки приходится. Колени затекли; я опираюсь на стену, пока он держит листок раскрытым. Адрес, время, список документов. Провожу пальцем по первой строке, чтобы прочитать без ошибки. Его пальцы на мгновение касаются моих, и я убираю руку слишком быстро. Он делает вид, что не заметил.
— Да, — говорю я. Голос дрожит, но слова четкие. — Мне нужны бумаги.
Морозов кивает. Один раз. Резко, как рубильник.
— Тогда завтра в восемь. Причал номер три. Не опаздывайте, Ланская. Море не ждет.
Он разворачивается и уходит во тьму. Шаги гулко отдаются в подъезде.
После его ухода я расправляю смятый угол листка. Прижала слишком крепко, часть адреса скрылась в сгибе. Завтра нужно забрать трудовую книжку, а сейчас зайти за Юной. Я запоминаю время — восемь — и прячу бумагу внутрь сумки, чтобы не намокла.
Я прижимаю сумку к боку, чтобы бумага не выпала по дороге.
— Причаливай, Кира, — шепчу я себе. — Но только туда, где тебя ждут.
Глава 4
Запасной телефон я нашла в ящике с зарядками. Вызвала мастера, вернула доступ в квартиру; Святослав сколько угодно мог менять замки, но жить здесь нам не запретит. Юна, правда, всё равно не выходила из комнаты вторые сутки. Я сортировала носки за её дверью: маленькие, с единорогами, и Славины, с якорями. Большие следовало выбросить. Я уже трижды убирала их в корзину и опять доставала, будто сначала обязана найти пару.
— Юн, выйдем к воде? — позвала я через дверь. — Совсем ненадолго. До причала и обратно. Дочь молчала. Я присела, чтобы оказаться напротив неё, если откроет. Она ведь любит смотреть на лодки. Может, сейчас хотя бы ради них согласится.
Дверь приоткрылась. Юна стояла за ней, придерживая ручку, словно собиралась опять закрыть. Глаза опухли; смотреть на меня она не хотела. Я не потянула дверь шире. Хорошо уже, что вышла сказать хоть что-нибудь.
— Папа сказал, ты плохая мать, раз не удержала его, — прошептала она. Голос был тонким, как струна на лопнувшей гитаре.
Он успел сказать ей это, пока я собирала вещи. От него дочь ждала подарков и рассказов про море, а получила объяснение, кто у нас виноват. Мне очень хотелось сказать: это папа плохой. Только Юне от такого ответа легче не станет. Я прижала ладонь к дверному косяку и попросила её посмотреть на меня. Ответить сразу не смогла.