- -
- 100%
- +
Телефон на столике зазвонил. «Марина». Я посмотрела на Юну — ждёт моего ответа, а эта сейчас опять начнёт про мужа и гараж. Можно не брать. Но я всё ещё надеялась, что узнаю, куда он спрятал бумаги.
Я взяла трубку. Палец дрогнул, едва не соскользнув с кнопки ответа.
— Алло?
Марина говорила почти ласково. Я представляла, как она спокойно держит телефон, пока я ищу, куда его пристроить, чтобы не уронить. От её «дорогая» хотелось немедленно оборвать разговор.
— Кира, дорогая. Слушай, Свято очень расстроен. Он тебя любит, правда. Но он мужчина. Ты должна была понять, что яхты и дети — это разные весовые категории. Не позорься, верни ключи от гаража. Там мои вещи. И не надо устраивать сцену в порту, это уже некрасиво даже для тебя.
Марина успевала и обругать меня, и пожалеть. У неё всё выходило складно: я позорюсь, Святослав расстроен, а ключи от гаража лучше немедленно вернуть. Я хотела спросить, откуда там её вещи. Получилось только: «Он мне ничего не оставил». Марина замолчала, ожидая продолжения. Давать ей ещё одну жалобу я не стала, отключилась. Телефон держала обеими руками — этот тоже разбить мы не могли себе позволить.
После звонка Марины в дверь постучали. Я замерла: может, это она и пришла. Посмотрела на Юну, показала, чтобы осталась в комнате, и подошла к глазку. Звонок повторился прежде, чем я успела заглянуть.
На пороге стояла баба Зина из тридцать второй квартиры. Она не улыбнулась. Обычно она приносила варенье или спрашивала дорогу до почты. Сегодня она стояла, поджав губы, и смотрела мне за плечо.
— У вас тут шум? Или опять эти ваши... разборки? — спросила она, глядя поверх моего плеча в квартиру, где, вероятно, ей мерещились следы преступления. — Весь дом знает про твоего «племянника», Кира. Легкое поведение, знаешь ли, заразно.
Даже баба Зина, которой я таскала сумки с рынка, пришла читать мне мораль. Юна слышала её из комнаты. Я захлопнула дверь перед её носом. Замок щелкнул, как выстрел. Внутри стало душно. Запах пыли и старой бумаги ударил в ноздри.
Листок Морозова лежал под коробкой с носками. Документы, да. С этого можно начать. Я пошла к шкафу, где хранились наши папки, и одну за другой вынесла на кровать. От Юниных справок до договоров клуба. Разобраться надо было сейчас, пока Святослав снова не пришёл. В картонной коробке под журналами попалась фотография.
На фотографии Юне четыре. Она сидит между нами на яхте и смеётся, Святослав держит её за голову одной ладонью, другой обнимает меня. Я помню, как мы попросили снять ещё раз, потому что дочь вертелась. Переворачиваю карточку: на обороте его «Моя жизнь». Он написал, уперев снимок мне в спину. Тогда мне было щекотно, я просила не давить. Сейчас эта надпись злила сильнее самого снимка: жизнь-то наша, а распорядился ею как своей вещью. Положила фото на кровать лицом вниз.
Телефон зазвонил снова. Другой номер. Ольга. Третья «жена». На этот раз никаких бархатных ноток. Только визг.
— Он мой! Ты ничего не знаешь про наши ночи! Верни ему кольцо, которое он мне подарил на годовщину, или я приеду и порежу тебе лицо!
Ольга не давала вставить слова. Я держала трубку у уха и слушала, сколько раз она ещё скажет, что приедет. На третьем таком обещании из дверного проёма донёсся всхлип. Юна зажимала уши ладонями. Я убавила звук, но дочь уже всё слышала. Не помогло ни то, что я не спорила, ни то, что старалась вести себя спокойно. Ребёнку обещали порезать лицо её матери. Я отключила вызов и бросила телефон на кровать. Нужно было подойти к Юне; утешительные слова всё не находились.
— Мама? — всхлипнула дочь.
— Всё, солнышко. Всё закончилось, — пролепетала я, подходя к ней. Но голос звучал жалко, фальшиво. Закончилось? Нет. Только началось.
Мне нужно было выйти. Душно. Нужны были воздух, люди, хоть кто-то, с кем можно спокойно поговорить. Я схватила куртку и потянула Юну за собой.
— Мы выйдем ненадолго. Подышим. Мы спустились в подъезд. Лифт работал плохо, поэтому шли пешком. На первом этаже нас встречал дворник Петрович. Раньше он всегда здоровался, иногда угощал семечками. Сегодня он сидел на скамейке у подъезда, курил, и когда мы вышли, его взгляд метнулся в сторону и замер. Он отвел глаза.
— Не ходите туда, барышня, — буркнул он себе под нос, хотя я шла прямо к нему.
— Куда «туда»? — спросила я, чувствуя, как кровь приливает к лицу.
— Там уже ваши «подруги» дежурят. Ждут скандала. Не стоит.
У гаражей сидели две женщины, обе смотрели на подъезд. Юна потянула меня за рукав. Я повернула назад, не заставляя её идти мимо них. Лучше вернёмся домой. К Морозову можно позвонить, необязательно сейчас вести испуганную дочь через порт и объяснять каждому, куда мы идём.
У окна Юна подтянула колени к груди. Я осталась возле неё: может, хотя бы на улице увидит что-нибудь хорошее. Дочь вдруг выпрямилась и ткнула пальцем в стекло.
— Мама, у машины тот дядя. Я отодвинула занавеску. Морозов стоял у внедорожника, время от времени смотрел на въезд во двор. При нём Святослав на совещаниях замолкал; я сама слушала Леонтия внимательно, даже если не собиралась. Сейчас он просто ждал внизу. Я стала меньше прислушиваться к двери. Только всё ещё искала, чем придётся расплачиваться за такую помощь. Юна отпустила мою кофту и опять посмотрела в окно. Может, хотя бы сегодня вечером не будет бояться каждого звонка.
Я прикрыла штору, оставив себе щель у края. Юне хватит его видеть, не надо весь вечер считать этого человека единственным спасением. Рядом с дочерью стояла я. Телефон завибрировал: «Если они придут сегодня вечером — не открывай дверь. Я буду ждать сигнала. Л.М.». Перечитала, глядя на двор. Он оставался возле машины.
Я сохраняла сообщение и вдруг поняла, что не проверяла входную дверь уже несколько минут. Обычно всё время подходила, смотрела, не оставил ли кто-нибудь записку, не слышно ли шагов. Теперь стояла возле Юны у окна. Прямо сейчас никуда больше идти не требовалось.
Глава 5
Морозов положил бухту верёвки у моих ног и смотрел на руки. Я стояла перед ним на причале, пряча пальцы в перчатках. Ветер подбирался под ветровку, но снять её не хотелось: под ней была старая рубашка, а устраиваться на работу следовало бы в приличной. Вчера приличная осталась в клубном шкафчике. Сегодня придётся обходиться этой.
— Если ты не можешь завязать узел одной рукой с закрытыми глазами, ты мне не нужна, Ланская, — произнес он тихо. Голос у него был низкий, бархатный, но в этом бархате пряталась сталь. — Твои чувства мне безразличны. Мне нужны руки, которые держат штурвал, когда море пытается тебя убить.
Сняла перчатки и взяла верёвку. Закрыла глаза, как он требовал. Восьмёрка. Развязать. Булинь. Первые движения дались туго, затем пальцы вспомнили, где держать петлю. Это он у меня не заберёт, подумала я про Святослава. Когда открыла глаза, Морозов уже придвинул вторую бухту. Значит, первую принял.
К полудню у ворот остановились дорогие машины. Приехали дети местных бизнесменов и юристов — некоторых родителей я знала по клубу. Кроссовки у ребят ещё были белые. Рыжий, лет семнадцати, оглядел мою ветровку и обернулся к приятелям: сейчас будет шутить. Я отлично знала это движение головы. У Святослава оно выглядело так же.
— Бабушка, а где твой парус? Или ты будешь учить нас вязать носки? — его друзья захихикали. Слово «бабушка» повисло в воздухе, тяжелое и липкое.
Я направилась к «Грозе». Учебный моторный парусник выглядел потрёпанным рядом с их яхтами; смеяться над ним было проще простого. Над водой стоял штиль. Рыжий шёл следом, всё ещё оглядываясь на друзей. Хотел продолжения. Пусть сначала доберётся до лебёдки.
— Поднимайте грот, — приказала я.
Рыжий лениво потянулся к лебедке. Фал зацепился за выступ на мачте. Парус повис мешком, мокрый и тяжелый. Кадеты переглянулись, кто-то достал телефон, снимая это зрелище для сторис.
— Не тянешь? — спросила я ровно.
— Застряло! — крикнул рыжий. — Ветра нет, оно само не встанет!
Я сняла фал с выступа на мачте и показала рыжему, где он зацепился. Потом стала выбирать слабину. Тяжёлый мокрый грот полз вверх, плечи быстро заныли. Не надо было так часто оставлять эту работу стажёрам. Уперевшись ногами в настил, я потянула ещё. Три метра. Четыре. Телефон за спиной перестал щёлкать. На пяти метрах подошёл слабый порыв; парус наполнился. Я протянула рыжему конец: закрепляй. Отойти от пирса мы ещё не успели.
Я отпустила канат, выпрямилась и посмотрела им в глаза. Никто не смеялся. Рыжий сунул телефон в карман и подхватил свободный конец фала. Теперь мне не пришлось просить.
У дальнего мола появилась «Святой Николай». Я когда-то сама выбрала яхте имя; сейчас даже читать его на борту не хотелось. Святослав сидел рядом с блондинкой в белом платье. Она показывала на нас пальцем. Я проверила, что кадеты закрепили фал, и только после этого позволила себе посмотреть в их сторону. Должно быть, он ждал, что я брошу занятие и подойду выяснять отношения.
Блондинка крикнула через воду, голос звенел от презрения: — Вы всё ещё цепляетесь за хвост, дорогая? Свят сказал, что вы здесь просто нищенствуете.
Святослав наконец повернулся. Его лицо было маской сострадания, рассчитанной на публику вокруг. — Кира, не устраивай цирк. Дети смотрят.
Я повернулась к кадетам. Блондинка ещё что-то выкрикнула с яхты, но рыжий смотрел уже на меня. Я указала на швартов. — Отдать концы! Курс на ветер. Он схватился за канат без новой шутки. Вот теперь можно было уходить.
Мы отошли. У Святослава остались свои гости, у меня — кадеты, которые ждали команд. Он стоял у фальшборта и смотрел нам вслед. Я отвернулась первой, но на этот раз не потому, что стыдно. Нужно было вести парусник, а не давать ему очередной повод рассказать всем, какая я истеричка.
За пределами гавани я перестала думать о Святославе. Ветер был слабый, зато мотор пока работал. Кадеты начали переговариваться свободнее. Я держала их в поле зрения, не мешая им радоваться выходу.
Через двадцать минут двигатель «Грозы» заглох. Я оглянулась на воду у кормы: струя исчезла. До скал за мысом было ещё расстояние, но дрейф шёл именно туда. Попробовать запуск. Не получится — работать под парусом, пока не подойдёт помощь. Это я успела подумать до первых криков.
— Мама! — вскрикнула одна из девушек-кадетов, бледнея. Рыжий тоже потерял цвет лица. Паника распространяется быстрее огня. — Двигатель! Запускай двигатель! — орал кто-то.
К скалам нас относило быстро. Я посмотрела на рыжего, на девушку у борта. Сейчас им нужны команды, а не объяснение, что мотор старый и никто не виноват. Вцепилась в поручень и подняла голос, стараясь перекрыть остальных.
— Заткнуться! — мой голос прозвучал резко, отрезая панику. — Все на корму. Левый борт к скалам, правый к открытому морю. Нам нужно поймать боковой ветер. — Мы тонем? — прошептал рыжий. — Мы живы, если будешь слушать команды. Бери штурвал. Не крути, держи угол сорок градусов к ветру. Я выберу грот. Он поможет набрать ход.
Я вышла к грота-шкоту, выбрала его, следя за порывом. Парус набрал ветер; рыжий удерживал угол, как я велела. Нос постепенно отвернул от скал. От толчков ботинки скользили по настилу, пришлось шире поставить ноги. Но ход был. Я крикнула рыжему держать так и не поддаваться, когда колонку снова качнёт.
По рации Морозов спросил, нужна ли буксировка. Я сообщила курс и расстояние до скал. Когда парусник набрал ход к базе, он ответил: «Вижу. Иду рядом». Его катер оставался с морской стороны.
Уже на причале я поняла, как сильно замёрзла. Пока кадеты выходили, пальцы всё ещё пытались сжаться на шкоте. Морозов дождался, когда последний отойдёт. — Манёвр был слишком резким, Ланская. Можно было сломать мачту. Ты уверена, что другого выхода не было? Он произнёс это без крика, и оттого возразить было труднее. Я посмотрела на «Грозу»: да, уверена.
Я разжала пальцы и спрятала ладони в рукава. Он видел наш манёвр с другого борта. Пусть скажет, где именно я ошиблась.
Я подняла голову. Глаза горели, но голос оставался ровным. — Я держала курс, капитан. Вы хотели, чтобы я держала курс в шторм? Я держала. Ваши методы управления людьми оставляют желать лучшего, если вместо разбора манёвра вы оцениваете мой характер. Выход от скал был один. Я выбрала его. Готова разобрать манёвр по журналу, а не по тому, как я выглядела у штурвала.
Морозов помолчал и посмотрел на мой мокрый рукав. Я не стала убирать его за спину. Разбор он получит хоть по секундам, но стыдиться того, что вышла от скал с детьми, я не собиралась. — Старший шкипер учебной флотилии. Месяц испытательного срока. Семейные разговоры оставляешь за воротами базы. Здесь ты инструктор. Поняла?
— Поняла, — сказала я.
В кабинете он положил передо мной контракт. Я читала дважды: должность, зарплата, испытательный срок. Морозов не подгонял. Ручку пришлось взять покрепче, чтобы подпись не поплыла. Первый документ за последние дни, в котором от меня не требовали уйти, вернуть ключи или заткнуться.
Когда я протянула ему папку с подписанным документом, Морозов не взял её сразу. Он положил руки на стол, сцепив пальцы. — Почему три кольца в сумке мужа? — спросил он вдруг.
Он спросил про кольца, а я сперва посмотрела на закрытую дверь. Юна видела, что я их подобрала. Может, сказала кому-то? Кому ещё знать об этом, кроме нас? Я не хотела разбирать свой брак в кабинете нового начальника. — Это личное.
— В моей службе личное становится служебным, если оно связано с объектом расследования, — ответил он. Его взгляд стал острым, хищным. — Ты знала, что он был там раньше, Кира? В Новороссийске? В Сочи?
Он назвал два города. Я вспомнила звонок из рейса: Слава тогда тоже упоминал Новороссийск. Теперь не знала, что из его рассказов можно повторять как правду. — Я не понимаю, о чём вы, — сказала я и сразу поняла, что он мне не поверит.
Морозов встал. Он был выше меня на голову, тень от него накрыла мою руку. — Ты понимаешь. Если эти поездки связаны с делом клуба, мне нужны даты. Остальное решать тебе, Кира. Я ищу шкипера, а не осведомителя за зарплату.
Я вышла из штаба, чувствуя холодок между лопатками. Ветер стих, но внутри бушевал шторм. Зачем ему эти поездки? Я прокручивала его вопросы и всё искала, где предложение работы закончилось и начался допрос. На улице снова проверила, лежит ли мой экземпляр контракта в сумке.
И тогда, проходя мимо школьной остановки, я увидела Юну. Дочь стояла у ограды с рюкзаком на одном плече. Я зашла в раздевалку базы за запасной формой и теперь ловила её взгляд: узнает ли меня в непривычном белом кителе?
Она подошла ближе, тихо, почти шепотом: — Мама, а папа теперь будет бояться тебя?
Вопрос ребенка, который хочет справедливости, но боится, что мама станет монстром. Я присела на корточки, запах соли смешался с запахом детского мыла. Я взяла ее лицо в свои мозолистые руки. — Нет, Юна, — сказала я мягко, но твердо. — Папа будет бояться только того, что я больше не буду ждать его дома. И это правильно.
Юна кивнула и взяла меня за руку. Её большой палец прошёлся по мозоли на моей ладони; раньше она просила заклеивать её пластырем. Сейчас только спросила, больно ли. Я сказала, что уже нет.
Я встала, поправила форму. Телефон завибрировал в кармане. Сообщение от неизвестного номера. Фотография: Гоша, пятилетний «племянник», играет на песчаном пляже в Сочи. Подпись под снимком: «Прошлым летом». Сегодня Гоша был здесь, в порту; на этом пляже он бывал раньше.
Морозов позволил мне уйти, не задав главного вопроса. Кто этот Гоша на самом деле? Зачем Святослав привез его сюда, назвав племянником? Ответ таился в этих снимках, в этой новой информации, которую кто-то сливал мне, или Морозову. Игра началась. И правила были жестоки.
Глава 6
На причале ржавчина пачкала поручни. Я провела пальцем по одному и вытерла его о ветошь: за эти поручни скоро возьмутся дети. Ветер, колючий и солёный, бил в лицо, но я даже не морщилась. Передо мной выстроились шесть катеров береговой охраны — серые, облезлые, с боками, покрытыми коркой соли и плесени. На ближайшем катере облупилась надпись. Я пообещала себе восстановить её до начала сезона — после мотора.
— Ну что, Ланская? — хриплый голос механика Григорича разрезал шум прибоя. Он сплюнул семечку прямо у моих туфель. — Готовишь аттракцион для детворы? Моторы эти ни хрена не тянут. А бабам тут делать нечего. Только воду мутить да носы задирать.
Григорич ждал ответа. Я тоже когда-то отвечала на такое, доказывала, что умею заводить мотор. Святослав выслушивал, потом говорил: ну-ну, попробуй. Сегодня я просто сняла куртку и положила на борт. Поговорим после запуска.
В машинном отделении пахло бензином и старой резиной. Стажёр выключил зажигание, а я полезла к проводам. На одной клемме контакт разболтался; стоило пошевелить, провод отошёл. Зачистила, затянула, проверила соседний. Григорич сопел за спиной и косился на часы. Ему хотелось, чтобы я возилась дольше. Мне — чтобы эта компания наконец вышла на исправном катере.
Соседние соединения держались. Я попросила ключ и ещё раз подтянула клемму, прежде чем вылезти. Стажёр смотрел, как я вытираю смазку с пальцев. Потом перевёл взгляд на механика. Разрешения на запуск всё ещё ждал от него, а не от меня.
— Заводи, — коротко приказала я водителю-стажёру, который сидел в кабине и бледнел от страха.
Ключ повернулся. Двигатель чихнул, закашлял, но потом взревел ровно и мощно, поднимая из воды белую пену. Григорич замолчал. Его глаза расширились, он забыл закрыть рот. Я вытерла руки о штаны, оставив темные полосы, и посмотрела ему прямо в лицо.
— Теперь тянет, Григорич? Проверим следующий. До выхода, а не у скал.
Он ничего не ответил, только отвернулся, пряча лицо в воротнике комбинезона. Но я видела, как дрожат его плечи. Это была первая победа. Маленькая, техническая, но моя.
У катеров собралась младшая смена, пятнадцатилетние и шестнадцатилетние ребята. Старшие вчерашние кадеты сегодня занимались у другого инструктора. Эти пришли с телефонами и сразу устроились на поручнях, которые я собиралась чистить. Рыжий с цепочкой толкнул приятеля в лужу. Смеялись все, кроме того, кто упал.
Мокрый парень поднялся, отряхивая колени. Рыжий всё ещё смеялся и теперь обернулся ко мне.
— Тетенька! — крикнул рыжий. — Ты точно не потерялась? Тут тебе не кружок вязания. Мы тут плавать хотим, а не слушать лекции про ветер!
Бутылка ударилась о борт возле моей куртки. Я посмотрела, кто её бросил. Рыжий перестал улыбаться — видимо, ожидал, что стану искать виновного по всей группе. Щёки у меня горели. Одно утешение: он этого не видел, потому что смотрел на бутылку у моих ног.
Но я осталась. Я медленно подошла к рыжему. Он осекся, увидев мой взгляд. В моих глазах не было слез, только холодное, расчетливое спокойствие. Я молча протянула руку.
— Ключи.
— Чего? — он попытался съехидничать, но голос дрогнул.
— Ключи от твоего мотороллера, которые ты показывал всем на берегу. Давай сюда. Сейчас же.
Он сперва полез в один карман, затем в другой. Нашёл ключи и зажал в кулаке. Я держала ладонь раскрытой. Пока он решал, отдавать ли, остальные перестали переговариваться. Хотел бы меня сейчас послать, но сделать это при всех уже не хватало духу. Он разжал кулак и положил ключи мне в ладонь.
Я подняла куртку с борта и сунула ключи в карман.
— Ключи получишь после занятия. А бутылку сейчас поднимешь и отнесёшь в урну, — сказала я так тихо, что слышно было каждому. — Садитесь по местам. Или плывите назад пешком. Выбор за вами.
Рыжий посмотрел на карман моей куртки и полез на катер первым. Остальные перестали спорить, стали рассаживаться. Хорошо, можно начинать. Ключи я отдам после занятия, если он не полезет делать очередную глупость. Сегодня мне нужно, чтобы они научились хотя бы слушать команды.
И тут свет вспыхнул так ярко, что я зажмурилась.
Луч ударил в глаза с воды. Я зажмурилась; за белым пятном ничего не было видно. На катере стоял Морозов, а свет всё ещё шёл прямо на нас. Что он проверяет? Оборудование или меня? Детям стало не до смеха, и отвечать ему маханием рук было бесполезно. Я достала рацию.
Я нащупала кнопку рации, всё ещё не глядя на луч. Будет отвечать — скажу, что дети уже готовы к отходу и проверять их глаза не требуется. Но сначала повернула группу к створным огням. Не должно остаться у них в памяти, что в море надо идти на любой яркий свет.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.