- -
- 100%
- +
Глава 1
Запах пришел раньше звука.
Пахло горелой проводкой. Втянула воздух и закашлялась: горло драло, во рту появился сладковатый вкус. Я зажала рот рукавом, но следующий вдох всё равно закончился кашлем.
Я распахнула глаза. Даже светящиеся цифры будильника исчезли в дыму.
— Степа! Мила!
Вместо крика вышел хрип. Прижала рукав к лицу, попробовала еще раз. Семь лет я говорила людям с пульта: лягте, ползите к выходу, не открывайте горячую дверь. Теперь надо было проделать это самой. И добраться до детской, пока дети не встали.
Скатилась с кровати на четвереньки и уткнулась носом почти в пол. Там удалось вдохнуть. Доски под коленями дрожали; гул шел снизу, из глубины дома. Я не стала искать тапки. Вытащить детей — остальное потом, даже если босые ноги окажутся в стекле.
— Мама?.. — раздался из детской слабый, испуганный писк.
— Не вставай! Лежи! — выкрикнула я в темноту, сдирая с себя футболку и зажимая ею нос. — Степа, хватай сестру за руку, на пол! Слышишь меня?! Мордочками в ковер!
До детской было четыре метра. Четыре метра коридора, который уже превратился в топку. На уровне моих плеч висел сплошной черный пласт — ядовитый, маслянистый дым от китайских натяжных потолков соседей снизу. Стоило приподнять голову, как глаза обожгло слезами, а виски сжало стальными клещами.
Я ползла, сдирая кожу на локтях о жесткий палас.
Проползая мимо входной двери, я задела ее ручку. Латунь обожгла пальцы — я инстинктивно отдернула руку, оставив на металле лоскут собственной кожи. За дверью гудело и трещало. Открыть ее я не решилась: огонь был уже на лестнице.
— Степка!
В детской было чуть светлее — за окном метались оранжевые всполохи. Мой семилетний сын лежал на животе, накрыв собой четырехлетнюю Милу. Маленькое тельце дочки мелко, судорожно вздрагивало. Она не плакала — она просто задыхалась, издавая сухие свистящие звуки, похожие на треск рвущейся бумаги.
— Умничка, сынок, держись, — я навалилась на них, срывая с кроватей тяжелые шерстяные пледы.
Пальцы в кармане трико нащупали телефон. Экран слепил глаза.
Палец сам нажал кнопку экстренного вызова — закрытый ведомственный номер. Личная линия начальника караула третьей пожарной части. Моего мужа.
«Дима. Ну же. Дима, возьми. Третья машина, шестой ход, наш дом, Дима!»
Гудок. Один. Второй. Длинные, механические, равнодушные.
Сброс.
Сердце пропустило удар, в груди похолодело сильнее, чем от угарного газа. Он никогда не сбрасывал. Начальник караула Орлов не имел права сбрасывать спецсвязь. Даже на учениях, даже в душе.
Я нажала повтор. Снова сброс.
Автодозвон. Зеленая трубка мигала на треснувшем стекле смартфона. Первый вызов. Пятый. Восьмой. Десятый.
«Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети».
— Сука, Дима, возьми трубку! — закричала я в онемевший динамик, и в легкие тут же ворвалась порция едкого чада.
Меня вывернуло сухим, мучительным спазмом. В глазах полыхнули багровые круги.
Степа рядом со мной дернулся и зашелся тяжелым, лающим кашлем. Из его носа текла черная жижа — копоть вперемешку со слизью.
— Мамочка... больно... в грудке печет... — захрипел он, царапая мои пальцы.
Мила под его боком обмякла. Ручка дочки безвольно соскользнула с плеча брата и упала на ковер. Глаза закатились, губы отливали синевой.
— Милка! Мила, дыши! Не спать! — я влепила ей легкую пощечину, не находя на ее лице ни одного ответного движения. — Степа, держись за меня! Зубами вцепись!
Я сунула Степе снятую майку — закрыть рот, подхватила бесчувственную Милу левой рукой, а правой потянула сына за ворот пижамы.
Ползти. Только ползти. В ванную. Там вода, там плитка, там шанс продержаться до автолестницы. Дима знает, что мы на четвертом. Он сейчас влетит во двор на своей «тридцатке», лично поднимет стрелу к нашему окну. Он же лучший. Он же герой города, черт бы его побрал!
Двенадцатый звонок. Сброс. Пятнадцатый звонок.
Мы ввалились в совмещенный санузел. Я захлопнула дверь, отсекая клубы черного дыма, но это была временная отсрочка — снизу, из вентиляционной шахты, уже с воем тянуло жаром. Пластиковые панели на стенах начали пузыриться и оплывать вонючими каплями.
Я бросилась к крану, рванула рычаг на полную.
Трубы взвыли, зашипели... и из носика выплюнуло лишь тонкую струйку бурой ржавчины пополам с паром. Где-то перебило воду. Напора не было.
— Нет, нет, нет, сука, только не это! — забилась я, судорожно оглядывая тесную комнатку.
Нечем промочить полотенца. Сухое полотенце сразу обжигало лицо. От газа оно не спасет, но хоть жар ослабить, хоть щели закрыть.
Взгляд упал на пластиковую детскую ванночку, которую мы не вылили с вечера после купания Милы, с серой мыльной водой.
Я рухнула на колени, макая махровые полотенца прямо в серую мыльную жижу. Запах детской пены для ванны смешался с гарью — тошнотворный, дикий коктейль. Я намочила тряпки до нитки, залепила щели под дверью, замотала лица детей.
— Держите полотенца у лица! Степка, глубоко не вдыхай, мелкими глотками!
Локтем я со всей силы ударила по маленькой форточке вентиляции, выходящей во внутренний световой колодец дома. Стекло брызнуло наружу. Я высунула лицо в образовавшуюся дыру и закричала охрипшим, сорванным голосом — тем самым голосом, которым семь лет координировала бригады реанимации:
— Четвертый этаж! Квартира тридцать два! Двое детей! Наружная стена!
Синие маяки мелькали за липами. Я видела людей у первого подъезда, махала им через разбитую форточку, но они смотрели на двери, а не наверх. Еще раз выкрикнула номер квартиры. Хоть бы один поднял голову. Хоть бы показал рукой: слышу, идем.
Где Орлов?! Где его голос в мегафоне?!
Двадцатый звонок. Двадцать пятый.
«Аппарат абонента выключен».
Вдруг пол под ногами вздыбился. Глухой хлопок — в квартире снизу лопнули стеклопакеты, и из вентиляции в ванную ударил раскаленный воздух. Линолеум вспыхнул мгновенно, скручиваясь в черные жгуты.
К панелям уже нельзя было прислониться. Я дернула Степу от стены. В ванной мы больше не продержимся.
— На балкон! — прохрипела я, выбивая дверь ногами. — Степа, держись за Милу!
В коридоре я потянула Степу следом. Перегородка рухнула поперек прохода; пришлось перешагивать обгорелый брус с Милой на руках. На икры упал пластик, я вскрикнула и едва не выронила дочь. Полотенце сползало с ее лица — придержала зубами. До балконной двери оставалось немного.
На балконе я наконец смогла поставить ногу и удержаться. Железная обшивка гремела. Мы с Димой сами ее крепили, а сейчас я боялась даже опереться о перила.
Из окон второго и третьего этажей выбивало пламя. Тянуться к краю балкона некуда: кругом решетка, которую Дима поставил прошлым летом. «Для безопасности детей», — говорил. Я ударила по замку ладонью. Потом еще раз. Он не поддался.
Я усадила Милу и Степу на бетонную плиту в самый угол, закрыв их своим телом. Моя спина приняла на себя тепловой удар. Из дверного проема на голые лопатки ударило жаром. Кожу обжигало до волдырей. Боль была ослепляющей, но я только крепче сжимала детей, вдавливая их в холодный пока еще бетон.
— Мама, мне страшно... — шептал Степа. Глаза его были мутными, стеклянными. Он почти не реагировал на пальцы, которыми я трогала его пульс на сонной артерии. Пульс частил так, что я не могла сосчитать удары. Дыхание поверхностное, частое. Только бы не отек.
— Потерпи, родной. Папа едет. Папа сейчас приедет, — шептала я пересохшими, запекшимися губами, хотя сама уже ни во что не верила.
Дрожащими, почерневшими от сажи пальцами я нажала вызов в тридцать первый раз.
Гудок не пошел. Связь оборвалась.
В этот момент балконная решетка заскрежетала.
По выдвинутой лестнице поднялись двое из звена ГДЗС. Первый перекусил прутья гидравлическими ножницами. Тяжелые дыхательные аппараты, маски с круглыми стеклами.
Спасатели. Третья часть. Димины ребята.
Один из них — я узнала по широким плечам сержанта Кузьмина — перевалился через перила, суетливо оглядываясь.
— Где Орлов?! — заорала я ему прямо в маску, срывая голос до кровавого кашля. — Почему автолестницу не развернули сразу?!
Кузьмин оглянулся на напарника и потянулся к поясу. Спасательный капюшон у него был один. Я видела, как он ищет второй, и уже знала: не найдет. Двое детей, один капюшон — как вы собрались нас снимать, ребята?
— Спокойно, Алевтина! — глухо прохрипел он через мембрану. — Эвакуируем!
— Степу первого! — я буквально швырнула сына ему в руки. — Вес двадцать два килограмма! Дым в квартире, дети без сознания! В легких пластик! Надевай маску, идиот, у него апноэ начнется!
Кузьмин перестал шарить по поясу. Натянул капюшон Степе, подключил шланг к своему аппарату. Я держала сына за локоть, пока напарник на лестнице не обхватил его поперек груди. Только тогда отпустила. Мальчик совершенно не помогал.
Милу я прижала к себе, не отдавая, пока второй боец не зафиксировал страховочную петлю вокруг моей талии.
Когда нас спускали сквозь стену дыма и искр, я смотрела не вниз, на асфальт, а на капот штабной «Газели». Возле нее не было высокой, уверенной фигуры в белой каске начальника караула. Никто не отдавал четких команд в мегафон. Звенья путались в рукавах, вода хлестала мимо окон.
Нас вынесли за оцепление и опустили прямо на холодный, мокрый от пены асфальт.
Подбежали медики. Знакомые лица — двенадцатая подстанция скорой, мои коллеги.
— Аля! Господи, живые! — фельдшер Вера упала на колени рядом с Милой, втыкая в вену четырехлетней девочки «бабочку». — Кислород сюда, быстро! Капельницу с преднизолоном!
Я сидела на носилках рядом со Степой, не чувствуя, как с моих обожженных лопаток сочится сукровица. Я держала сына за безжизненную ручку. Он не дышал сам — второй фельдшер уже качал мешок Амбу, ритмично сжимая резиновый баллон.
«Где он? — билась в голове единственная мысль, разрывая виски. — Где Дима? Наверное, на сложном объекте. В порту? На нефтебазе? Погиб? Его завалило перекрытиями, поэтому он сбрасывал? Он не мог просто так не приехать... Это же наш дом. Наши дети».
Сердце рвалось на куски от жалости к нему. Я была готова простить ему все: и опоздание, и страх, и то, что мы чуть не сгорели заживо. Лишь бы он был жив. Лишь бы не в морге.
Глава 2
Рядом со скорой остановился штабной автомобиль. Из него выскочил замначальника части майор Сазонов. Он сорвал каску, вытирая пот со лба, и включил рацию на плече на полную громкость, вызывая диспетчерскую МЧС:
— База, это Первый. Очаг на четвертом, локализация. Детей Орлова сняли, тяжелые, везут в детскую городскую. Орлову дозвонились? Где его черти носят?! Он на связь выйдет сегодня?!
Динамик рации зашипел, пробивая утреннюю тишину портового двора треском помех. И из него отчетливо, громко, на всю улицу раздался ленивый, слегка насмешливый голос диспетчера части:
— Сазонов, да не трезвоньте вы Орлову. У Алины он на квартире со вчерашнего вечера отсыпается. Телефон наглухо выключил, чтоб со службы не дергали после дежурства. Фельдшерица сказала — он не в состоянии к трубке подойти, устал сильно.
Я посмотрела на рацию Сазонова. Он еще что-то отвечал диспетчеру, а я ждала: поправит? Скажет, ошибся адресом? Не сказал.
Вера позвала меня к машине. Я смотрела на ее рот и никак не могла понять, чего она хочет.
Надо было подняться на ступеньку, сесть возле детей. Держалась за дверной проем и не могла заставить ногу согнуться.
Диспетчер произнес это при всех, совершенно спокойно, будто назвал, в каком боксе стоит свободная машина:
«У Алины он на квартире... Телефон наглухо выключил...»
Алина. Двадцатишестилетняя фельдшерица с третьей подстанции, которая еще месяц назад мило улыбалась мне на пересменке и хвалила Степины рисунки.
Я смотрела на экран своего телефона, зажатого в обугленной ладони. Тридцать один непринятый вызов.
Тридцать один раз я умоляла его спасти наших детей, пока он спал в ее постели.
Экран в моей руке слабо моргнул. Всплыло короткое системное уведомление:
«Абонент снова в сети». Под уведомлением стояло Димино имя.
И в ту же секунду Вера рядом со мной прижала дыхательную маску к лицу моего семилетнего сына и дико, страшно закричала водителю:
— По газам, Юра! В реанимацию, у пацана остановка!
Запах гари не отмывался. Он въелся под ногти, в поры, в волосы, пропитал больничный халат, который мне выдали в приемном покое вместо сгоревшей дотла одежды.
В токсикологии я сразу подошла к стеклу. Видно было обе койки. Аппараты гудели негромко, медсестра меняла пакет на стойке. Степа лежал отвернувшись. Я ждала, что заметит меня, хотя бы шевельнет пальцами.
— Острый отек гортани мы сняли, — сухо говорил лечащий врач, листая толстую карту Степы. — Но у мальчика глубокий мутизм. Шок заблокировал речь. Он не просто молчит, Алевтина Сергеевна. Он отказывается глотать даже воду. Если до вечера не начнет пить с ложки — придется ставить зонд.
Я подошла к высокой больничной койке. Степа — мой семилетний первоклашка, мой рассудительный, взрослый не по годам мальчик — лежал на боку, свернувшись калачиком. Правая рука в плотной стерильной повязке мелко подрагивала. Здоровыми пальцами он методично, исступленно ковырял край марли, сдирая свежую корку на обожженном запястье.
— Степушка… — я опустилась на колени прямо на ледяной плиточный пол, перехватила его пальцы, сжала своими — огрубевшими, дрожащими. — Сынок, посмотри на меня. Мама здесь.
Степа не шелохнулся. Его серые глаза были устремлены в побеленную стену. Мертвый, стеклянный взгляд, в котором застыл черный, клокочущий потолок нашей спальни.
Семь лет я работала диспетчером скорой. Десятки раз я чужими голосами вытаскивала людей из ступора, заставляла дышать, пока бригада летит через заторы. У меня был свой рабочий ритм, четкий, как метроном.
— Борт двадцать два, ответьте базе, — тихо, но твердо позвала я, как мы играли с ним сотни раз по вечерам. — Борт двадцать два, слышу вас плохо. Зафиксируйте прием. Степочка, прием…
Мальчик судорожно дернул плечом. В горле у него что-то заскрежетало, тонко и жалобно, но звук оборвался. Он сжался еще сильнее, пряча лицо в подушку, и из уголка его зажмуренного глаза медленно покатилась темная, грязная от въевшейся сажи слеза.
Сердце провернулось внутри ржавым крюком.
— Алевтина Сергеевна? — в палату заглянул заведующий отделением, суровый мужчина с темными кругами под глазами. — На два слова. В коридор.
Я осторожно натянула одеяло на плечи сына и вышла.
— По Миле, — без предисловий начал заведующий, глядя в пол. — Четыре года, альвеолы обожжены продуктами горения пластика. Сатурация на пределе. Ей нужен курс импортного сурфактанта и препараты для ингаляций. По квоте его нет. Ждать поставку через минздрав — две недели. У нас нет этих двух недель, понимаете? К вечеру ее состояние может стать еще тяжелее.
— Сколько? — мой голос прозвучал глухо, будто через толщу воды.
— Восемьдесят тысяч. Препарат есть в коммерческом складе при клинике. Если оплатите в течение часа — начнем лечение. Нет — мне придется перевести девочку в общую палату на обычный кислород. А там… гарантий я вам не дам.
Восемьдесят тысяч. У нас были деньги. На нашей совместной с Димой накопительной карте лежало почти триста — копили на ремонт и отпуск.
Я дрожащими пальцами достала из кармана спасенный телефон с треснувшим экраном, открыла банковское приложение. Вбила пароль.
Экран моргнул и выдал пустой белый прямоугольник с красным восклицательным знаком: «Операция отклонена. Счет заблокирован по инициативе владельца карты».
Я замерла. Нажала еще раз. Потом перешла во вкладку кредитки. «Доступ ограничен».
Вчера вечером. Время блокировки — 23:40. Еще до пожара. Пока я укладывала детей и ждала его с дежурства, мой законный муж методично перекрывал мне доступ к каждой копейке.
Ледяная волна прокатилась от затылка к пяткам. Дышать стало нечем — будто я снова оказалась под тем трещащим перекрытием.
«Спокойно, Аля. Спокойно. Ты диспетчер. Ты умеешь держать удар».
Я набрала номер центральной станции скорой. Трубку сняла Валентина Петровна — старший фельдшер нашей смены, женщина, с которой мы пять лет делили суточные дежурства и чай из одного термоса.
— Петровна, здравствуй… Это Аля.
На том конце повисла вязкая, неестественная тишина. Слышно было только гудение рации.
— Здравствуй, Орлова, — голос Валентины был сухим, как прошлогодний камыш.
— Петровна, у меня беда. Дети в токсикологии. Миле нужны лекарства срочно, восемьдесят тысяч. Можно из кассы взаимопомощи оформить экстренную ссуду? Я все подпишу, напишу заявление задним числом, верну с первых же…
— Нет, Аля, — отрезала она.
— Почему? Петровна, ребенок задыхается!
— Потому что касса взаимопомощи выдается по согласованию с профкомом. А из части твоего Дмитрия уже поступила сводка.
— Какая… сводка?
— Не строй из себя святую, — с внезапной, ядовитой злостью выплюнула фельдшер. — Дима звонил начальству. Сказал, ты вчера устроила припадок на почве ревности. Сама швырнула обогреватель в стену, проводку закоротило, а потом бросила детей и сбежала во двор орать. Он караул поднял, чтобы вас спасти, а ты теперь из него виноватого лепишь? Не звони сюда больше, Орлова. Тебе здесь никто и рубля не подаст.
Гудки. Короткие, частые, бьющие прямо в барабанные перепонки.
Я медленно опустила руку с телефоном. Стены коридора качнулись.
Он не просто не приехал. Он выстроил оборону. Петровна уже знала его версию, а меня даже не спросила. Сколько еще людей он успел обзвонить?
Подняла голову на знакомый стук каблуков. Дима. Его шаг я узнавала даже через дверь, прежде чем он поворачивал ключ.
Он шел без остановок. На посту его пропустили; никто не спросил, к кому и с какой целью.
В холл первого этажа, минуя пост охраны, вошел Дмитрий.
Первым я увидела букет в желтом целлофане. Потом — чистый китель, медаль, аккуратно уложенные волосы. Дима пах свежим одеколоном. Я втянула носом воздух еще раз, сама не понимая зачем. Ни дыма. Ни больницы. Он успел вымыться и переодеться, пока я ждала у реанимации.
Возле поста замерли две санитарки, молоденькая медсестра у процедурного кабинета во все глаза смотрела на статного начальника караула.
Он увидел халат, тапки на босую ногу и мои черные щеки. Остановился. На миг губы у него сжались так, как бывало, когда я подавала гостям не ту тарелку. Потом посмотрел на санитарок за моей спиной и раскрыл руки.
— Аленька! — звучным, поставленным баритоном произнес он на весь коридор и шагнул ко мне, широко раскинув руки.
Я попыталась отступить, но уперлась спиной в холодный подоконник.
Дмитрий сгреб меня в охапку. Сильные, тяжелые руки намертво прижали меня к жесткому сукну кителя. Пуговицы больно впились мне в ребра. Букет захрустел между нашими телами, резкий, тошнотворный запах кладбищенских цветов ударил в нос.
— Тише, девочка моя, тише, — громко, для всего отделения, заговорил муж, гладя меня по засаленным волосам. — Хватит биться в истерике. Я все знаю. Я с дежурства сразу к вам. Главное — все же живы! Слышишь? Стены новые наживем, гарнизон поможет. Главное — вы у меня целы.
Санитарка у поста всхлипнула и умилилась: «Господи, золотой мужик… Герой».
Меня обожгло такой дикой, животной яростью, что в глазах вспыхнули красные круги. Я уперлась ладонями ему в грудь и с силой, на которую только была способна, толкнула его назад.
Он качнулся от толчка. Я увидела, как Дима прикусил губу — сейчас выругается. Но рядом стояла санитарка, и он только поднял ладони, словно успокаивал испуганного ребенка.
— Пошел вон отсюда, — прохрипела я.
— Аля, ты в шоке, ты не ведаешь, что говоришь…
— В ординаторскую. Быстро, — процедила я сквозь зубы и, не оглядываясь на глазеющий персонал, толкнула дверь в пустое крыло для дежурных врачей.
Глава 3
Дмитрий вошел следом, плотно прикрыл за собой дверь на щеколду, и в ту же секунду маска героя стекла с его лица, как дешевый грим.
Он брезгливо бросил шуршащий веник из хризантем прямо в раскрытое мусорное ведро под раковиной и достал из кармана влажную салфетку, вытирая ладони.
— Ты совсем с катушек слетела? — негромко, свистящим шепотом спросил он. — Что за спектакль на посту?
— Тридцать один раз, — сказала я. Голос дрожал, но я не отвела взгляда. — Я звонила тебе тридцать один раз, Дима. Пока горел наш диван. Пока Степа задыхался под мокрым полотенцем. Пока Мила хрипела у меня на руках. Где ты был?
Дмитрий аккуратно свернул салфетку, бросил ее вслед за цветами и подошел ко мне вплотную. Он был выше меня на голову, шире в плечах в два раза. От него пахло мятой и чужими духами — сладкими, карамельными, дешевыми духами фельдшера Алины.
— Я был на спецзадании, — отчеканил он, глядя мне прямо в переносицу. — Телефон сел. Это служба, Орлова. Привыкай.
— Ты спал с фельдшерицей в ее служебке! Твои мужики по рации сказали!
Его рука метнулась вперед быстрее, чем я успела вздохнуть. Пальцы сжались на моем предплечье железными тисками, он резко развернул меня и впечатал лопатками в кафельную стену. Боль обожгла поврежденную спину.
— Закрой свой рот, — прошипел он мне в самое ухо. Его губы почти касались моей щеки, обдавая горячим мятным дыханием. — Закрой пасть и слушай сюда. Ты сама виновата во всем. Поняла? Посмотрела на себя в зеркало? Обабилась, стухла в своих диспетчерских наушниках, вечно уставшая, вечно с кислой мордой. Мужику дышать рядом с тобой нечем! Алина — живая. А ты — моль.
Слезы обожгли глаза, но я сжала зубы так, что хрустнула челюсть.
— Карты разблокируй, — выдавила я. — Миле нужны лекарства. Восемьдесят тысяч. Сейчас же.
Дмитрий криво усмехнулся и ослабил хватку, но не отошел.
— А вот хрен тебе, Аленька. Ни копейки ты с этих счетов не снимешь, пока шелковой не станешь. Будешь вякать про Алину, пойдешь в гарнизон жаловаться — я тебе такую жизнь устрою, что пожар раем покажется. У меня знакомый начмед в психдиспансере. Одно мое слово — и тебе оформят реактивный психоз на фоне стресса. Детей суд отдаст мне за одно заседание. Алина их прекрасно воспитает, она добрая девочка. Усекла?
Он отпустил меня, поправил воротник кителя, смахнул невидимую соринку с погона и улыбнулся — спокойно, сыто, уверенно.
— Пойду сына проведаю.
— Не смей к нему подходить! — бросилась я к двери, но он уже толкнул ее плечом и вышел в коридор.
Я влетела в палату токсикологии секундой позже.
Дмитрий забрал у поста оставленный там пакет и уже стоял над кроватью Степы. В руках у него была огромная, запаянная в глянец коробка — сборная модель современного пожарного спасательного катера с яркими мигалками на корпусе.
— Здорово, боец! — весело, по-командирски бросил Дмитрий и небрежно швырнул тяжелую коробку прямо на ноги замершего мальчика. — Смотри, какую штуку тебе отец привез. Будем вместе собирать.
Степа дернулся, словно по его телу пропустили ток.
Степа посмотрел на красный борт игрушки. Потом на китель. Уцепился рукой за ворот пижамы, попытался вдохнуть, но только разинул рот. Я уже слышала сигнал монитора, когда он выгнулся на кровати. Дмитрий всё еще держал руку на коробке — будто подарком можно было заткнуть этот звук.
— Степа! — я метнулась к сыну, отталкивая Дмитрия.
Коробка с моделью соскользнула с одеяла и с грохотом упала на пол. Из-под надорванной пленки вылетел и лег прямо на белую плитку плотный розовый конверт.
Крупный, аккуратный почерк с круглыми буквами и нарисованным сердечком вместо точки в конце: «Нашему любимому герою Степочке от папы и тети Алины. Поправляйся скорее, мы тебя очень ждем!»
Я перечитала «мы тебя очень ждем». Обоих они ждали? Милу тоже? Папа с тетей Алиной уже подписали открытку, выбрали подарок, а мне не дали денег на лекарство. Сын хрипел у меня под рукой. Я не подняла конверт. Всё внимание было на Степе — успевает ли он вдохнуть?
— Врача! — закричала я, прижимая бьющегося в судорожном приступе Степу к своей груди. — Сюда, быстро!
В палату вбежали реаниматолог и медсестра. Началась суматоха, загремели стойки капельниц.
Дмитрий отступил к двери, когда сын посинел. Ни ко мне, ни к врачу не подошел. Я протянула руку за кислородной трубкой и увидела, как он пятится, обходя капельницу, чтобы скорее выйти.
— Псих… — пробормотал он, глядя на Степу, и выскочил за дверь.
Когда приступ удалось купировать успокоительным уколом и Степа, обессиленный, провалился в тяжелый медикаментозный сон, я поднялась с колен. Подняла с пола розовую открытку, сжала ее в кулаке и выбежала на улицу.