- -
- 100%
- +
На город накатил осенний, промозглый ливень. Серое небо давило на крыши, асфальт блестел от холодной воды.
Дмитрий уже садился в свой белый внедорожник у больничного шлагбаума.
— Орлов! — крикнула я, сбегая по ступенькам под ледяные струи дождя. Халат мгновенно прилип к телу, тапки скользили по мокрой плитке.
Он опустил стекло, раздраженно глядя на меня через темные очки:
— Чего тебе еще?
— Ты оставил дочь умирать, — сказала я, глядя ему в глаза. — Если через полчаса не будет лекарства, Мила не выкарабкается.
Дмитрий скривился, полез во внутренний карман кителя, достал две смятые пятитысячные купюры и небрежно, как собаке кость, швырнул их через приоткрытое окно прямо в лужу под моими ногами.
— На, подавись. На капли твои хватит. И заруби себе на носу: еще раз опозоришь меня перед коллегами в отделении — вообще без штанов останешься.
Стекло поднялось. Внедорожник взревел мотором, обдав меня веером грязных брызг, и рванул с больничного двора.
Две мокрые бумажки плавали в бензиновой пленке лужи. Десять тысяч. Из необходимых восьмидесяти.
Ноги подкосились. Я опустилась прямо на колени на холодный асфальт, не чувствуя, как ледяная вода пропитывает ткань халата. Слезы наконец прорвали плотину — злые, бессильные, обжигающие щеки вместе с дождем. Я протянула руку, чтобы поднять несчастные деньги, потому что даже эта подачка была шансом купить хотя бы одну ампулу.
Потянулась за купюрой. Рядом с пальцами в лужу наступил мужчина и прижал деньги носком берца. Я смотрела на ботинок, злилась: убери, мне их надо поднять. Это десять тысяч. Я не могла оставить десять тысяч в луже.
Берец был мокрый, с грязью в протекторе. Его хозяин не двигался и денег мне не отдавал.
Я замерла, медленно поднимая взгляд снизу вверх.
Темные форменные брюки, заправленные в берцы. Тяжелая штормовая куртка МЧС с эмблемой экспертно-криминалистической службы.
Он заслонил машину у шлагбаума. Высокий, темноволосый, с сединой у висков. Я зацепилась взглядом за складку между бровей. Он смотрел на меня, на руку, протянутую к деньгам. Встать самой почему-то стало стыдно. А сидеть дальше — еще стыднее.
Ростислав Гарин. Следователь-испытатель управления, о котором по всему портовому гарнизону шептались с суеверным страхом: человек, который ходит по пепелищам и читает гарь, как открытую книгу. Человек, который не оставляет от липовых отчетов камня на камне.
Гарин молча наклонился, перехватил меня за локоть и одним скупым, мощным движением поднял с колен, словно я ничего не весила.
Он держал мой локоть, пока я выпрямлялась. Сквозь рукав чувствовалось тепло ладони. Халат пропитался водой, колени дрожали; отпусти он сейчас — снова села бы в ту же лужу.
Другой рукой он достал из глубокого кармана куртки плотный термоизоляционный бокс с немецкой маркировкой и вложил его в мою онемевшую ладонь.
— Здесь полный курс, — его голос был низким, хрипловатым, с легким металлическим рокотом. — Сурфактант и препараты для ингаляций. Срок годности в норме, температурный режим соблюден. Несите наверх, Орлова. Врач ждет.
Я смотрела на термобокс, потом на него, не в силах вымолвить ни слова. Губы тряслись от холода и шока.
— Откуда… вы…
Он поправил мою ладонь под боксом, чтобы я его не выронила. Пальцы задержались на запястье. Я смотрела на маркировку, потом на его рот. Хотела сказать спасибо, спросить, как узнал, — ничего не выходило. Гарин ждал. Не торопил.
Он медленно убрал руку, но дистанцию не разорвал, нависая надо мной темной скалой под хлещущим дождем.
— Лекарства возьмите, Орлова, — негромко, но так отчетливо уронил он в шум ливня, что каждое слово впечаталось в мозг. — А вашему герою передайте: я оцепил пожарище не для того, чтобы он откупался подачками.
Глава 4
Запах пожарища въелся мне под кожу. Мокрый пепел, раскисшая штукатурка и тяжелая, жирная гарь, от которой тошнило до спазмов в пустом желудке.
У подъезда нашего дома натянули красно-белую ленту. Молодой боец в брезентовой робе шагнул мне наперерез, выставив вперед локоть: — Женщина, назад. Распоряжение начальника караула майора Орлова: посторонних и неадекватных в подъезд не впускать.
Неадекватных. Слово обожгло хлеще пламени. Дмитрий уже успел раздать указания, выставив меня сумасшедшей истеричкой.
Я полезла в карман куртки, выдернула служебное удостоверение диспетчера скорой помощи и ткнула красной корочкой прямо в лицо парню: — Я прописана в квартире номер тридцать два. Иду за жизненно важными вещами для детей. Еще секунда, мальчик, и я через пульт «112» зафиксирую незаконное препятствование доступу. Личный номер назовешь или сразу под протокол пойдешь?
Пожарный растерянно моргнул и отступил на шаг. Я перешагнула ленту и толкнула закопченную дверь.
На лестничной площадке первого этажа меня ждал второй заслон.
Алина ждала у перил. На светлом кашемировом пальто не было пятнышка; я сразу посмотрела на собственный рукав, размазанный о дверь. Она держала папку двумя пальцами, чтобы не испачкать маникюр. Наверное, даже присесть здесь побрезговала бы.
— Аля, остановись. — Она закрыла папкой проход между нами. — Тебе туда нельзя. Дима просил передать. Мы хотим помочь.
Она протянула мне распечатанный бланк. Мой взгляд скользнул по жирным строчкам: «Заявление о добровольной передаче детей на полное попечение отцу… в связи с отсутствием условий…»
— У тебя нет жилья, Аля, — мягко, словно душевнобольной, запела любовница моего мужа. — Степе нужна платная реабилитация в пульмонологии, у тебя зарплата на пульте три копейки. Дима заберет детей в служебную трешку, я помогу с уходом…
Я вырвала у нее бумагу. Пальцы мелко дрожали. Она стояла передо мной с готовым бланком — даже имена моих детей уже вписала. Я скомкала бланк, разорвала его пополам, еще раз пополам — и швырнула белые обрывки прямо в ее ухоженное лицо.
— Заткнись, — прошипела я, наступая на нее. — Если ты еще раз откроешь рот в сторону моих детей, я подам рапорт главврачу. О том, как дежурный фельдшер бросила смену и уехала спать с начальником караула, пока город горел. Ты вылетишь из медицины с волчьим билетом, дрянь.
Алина отшатнулась, оскалившись: — Ты пожалеешь, нищенка…
— Что за базар на объекте?
Я обернулась. Гарина раньше услышала, чем увидела.
Он спустился с верхнего пролета, держась за перила. Взглянул на обрывки бумаги у Алины под ногами, затем на меня. На темно-синей штормовке, в отличие от ее пальто, уже осела штукатурная пыль.
— Гражданская, место следственных действий оцеплено, — Гарин смерил меня тяжелым, немигающим взглядом. — Покиньте подъезд. Немедленно.
— Мой сын в реанимации, — я шагнула к нему, глядя прямо в эти ледяные глаза. Внутри все звенело натянутой струной. — Степе нужен его компрессорный небулайзер для реабилитации. Врач разрешил забрать, если уцелел. Мне плевать на ваши регламенты, Гарин. Вы пустите меня внутрь. Под вашим личным контролем.
Он выдержал паузу. Я не могла понять, читает ли обрывки под ногами или решает, как проще меня выставить. Там, в ящике, Степин аппарат. Я не уйду без него. — Пять минут, Орлова. Шаг в сторону — выведу силой. Пошли.
За дверью я поискала детские тапочки. Обычно они валялись посреди коридора, я каждый вечер переставляла их к стене. Теперь пола не было видно под мусором. От кровати остался каркас, на нем висел клочок одеяла. Милкин заяц лежал на полу. Я его не подняла: распался бы в руках.
Я метнулась к уцелевшему нижнему ящику комода, нащупала пластиковый кейс ингалятора. Цел. Слава богу, цел.
Гарин тем временем стоял у стены, освещая мощным фонарем вентиляционный короб.
— Твой муж утверждает, что возгорание произошло из-за короткого замыкания, — не оборачиваясь, произнес следователь. Голос звучал глухо под сводами сгоревшей комнаты. — Якобы ты оставила дешевую зарядку в розетке у штор.
— Это ложь, — выдохнула я, прижимая кейс к груди. — Там даже розетки не было, мы ее заглушили, когда въехали!
— Я знаю, — Гарин провел пальцем в плотной перчатке по стене. — След копоти идет от вентиляционной шахты. Сюда пришел дым с нижних этажей. Вытяжка его не отвела.
— Но Дима… караул Димы проверял тягу каждый квартал. — Я оглянулась на Гарина. — Ключи от чердака всегда были у него. Он их даже соседям не давал. Говорил, посторонние лазят, сломают оборудование.
— Пойдем, — коротко бросил Гарин.
Мы поднялись на полутемный технический этаж. Воздух здесь был затхлым, пахло ржавчиной.
Гарин подошел к массивной стальной трубе дымоудаления и сдернул защитный кожух клапана номер четыре.
Луч фонаря выхватил механизм заслонки. Она была намертво стянута толстой скруткой из пожарной контровочной проволоки. Свежей. Блестящей.
— Клапан заклинили вручную, — жестко сказал Гарин. — Датчики тяги сгорели еще полгода назад. Чтобы не закрывать дом на капремонт и не лишаться премий за образцовый участок, систему заблокировали наглухо. Когда внизу тлела проводка, клапан должен был сбросить дым на крышу. Но он был заперт. И весь ядовитый чад пошел по стояку в твою квартиру. Твоих детей заперли в газовой камере.
Я уперлась плечом в бетонную стену. Холод прошел через куртку. Вспомнила, как Дима показывал Степе медаль: «Запомни, отец у тебя людей спасает». Сын потом рисовал ее желтым карандашом. А заслонка в это время была заперта.
— Какая мразь… — прошептала я, давя подступающую тошноту. — Какая же он мразь…
— Это еще не все, Орлова, — голос Гарина стал пугающе сухим.
Он достал из планшета ламинированный лист журнала техобслуживания и развернул его передо мной.
— Акт проверки узла дымоудаления. Дата — две недели назад. Подпись лица, принявшего узел в эксплуатацию: «Орлова А. С.». Твои инициалы.
Я уставилась на корявые буквы. Он даже петлю на заглавной скопировал. Как часто он смотрел на мою подпись, прежде чем научился? — Это не моя подпись! — закричала я, срывая голос. — Он подделал ее! Он расписался за меня! Назначайте экспертизу!
Он подошел ближе, забрал лист за угол, чтобы тот не смялся у меня в пальцах. Пахло табаком; раньше не замечала. На расстоянии вытянутой руки он перестал казаться просто строгим человеком в форме. Мне было неудобно поднимать к нему лицо, но я подняла. Пусть скажет, что делать с подписью.
— Экспертиза будет, — тихо сказал он. — Но этим актом тебя пытаются сделать соучастницей преступной халатности, повлекшей тяжкий вред здоровью твоих же детей.
В холл детской больницы я влетела на негнущихся ногах, сжимая в руках кейс с небулайзером.
У дверей реанимации стоял Дмитрий. Рядом с ним переминался с ноги на ногу ведомственный юрист части с кожаным портфелем. Юрист настойчиво тянул из рук пожилой дежурной медсестры тонкую синюю папку.
— Это закрытая служебная документация МЧС, передайте карты нам, — давил юрист. — Мы должны исключить токсикологические спекуляции…
— А ну убрал руки! — мой крик разрезал стерильную тишину коридора.
Я подскочила, вырвала карту Степы прямо из пальцев юриста и встала спиной к дверям реанимации, заслоняя вход.
Дмитрий нахмурился, в его карих глазах мелькнуло раздражение. Он шагнул ко мне, понизив голос до вкрадчивого шипения: — Аля, не позорься. Отдай документы. Юрист закроет вопрос, детям выплатят страховку, если мы подтвердим бытовой несчастный случай. Не ломай нам жизнь.
— «Нам»? — я посмотрела на него с таким омерзением, что он невольно осекся. — Клапан номер четыре, Дима. Проволочная скрутка. Гарин нашел твой акт приемки. Тебе светит зона, майор.
Дима сжал губы, когда услышал про клапан. Я уже открыла рот продолжить, но он наклонился к моему уху. Улыбался. Я видела отражение этой улыбки в стекле реанимации — осторожной, почти довольной.
— Думаешь, твой Гарин тебя спасает, Аля? Посмотри на бланк акта. Он пришел сюда не тебя защищать — он пришел посадить нас обоих.
Глава 5
— Никаких барокамер, Орлова. Ваш муж полчаса назад отозвал финансовое обеспечение и аннулировал согласие на платный блок, — заведующий пульмонологией Савельев брезгливо захлопнул медицинскую карту Милы. — Бесплатные койки в общей палате. Без импортных бронхолитиков. Радуйтесь, что вообще держим.
Я не сразу разжала пальцы на спинке стула. Дети задыхались от токсичной копоти, легкие Степы хрипели, как пробитые мехи, а Дмитрий методично перекрывал нам кислород.
На столе лежал журнал дежурств. Я раскрыла его на сегодняшней странице и подвинула к Савельеву. Хотела кричать, но на линии с криком ничего не добьешься: собеседник слышит только свой страх. Поэтому назвала его имя и отчество. Медленно.
— Пишите письменный отказ, Савельев Игорь Борисович. Время — одиннадцать сорок две. С формулировкой: прерывание экстренной оксигенотерапии детям с ожогом дыхательных путей второй степени по указанию третьего лица. Через сорок минут здесь будет спецбригада горздрава и внеплановая проверка прокуратуры. Я лично продиктую протокол неоказания помощи. Пишите. Прямо сейчас.
Врач побелел, глядя на мою руку, впечатанную в журнал.
— Аля, ты совсем спятила? — раздался из коридора сладковатый, визгливый голос.
Алина вошла с листом в руке. Халат накинут на плечи, в ушах золотые сережки. Дима обещал такие мне на десятилетие свадьбы. Я даже запомнила, какая у них застежка. На что только не обращаешь внимания, когда тебе говорят отдать детей.
— Дима оформил на меня доверенность. Я медик, в отличие от нервной истерички, спалившей собственный дом, — она победно усмехнулась, суя бумагу мне в лицо. — С этого момента тактику лечения Степы и Милы определяю я. А тебе здесь находиться запрещено. Пошла вон.
Шагнув вперед, перехватила ее запястье и впечатала Алину лопатками в стену — прямо под объектив купольной камеры наблюдения. Она попыталась выдернуть руку, но я держала крепко.
— Сделай еще один вдох моим воздухом, тварь, — прошептала я ей в лицо, вырывая фальшивку. Бумага без печати нотариуса с треском разорвалась пополам, потом на четыре части и полетела Алине под ноги. — Дежурный пост! Наряд полиции на шестой этаж. Постороннее лицо без допуска в режимном детском блоке. Немедленно!
— Ты сдохнешь под забором! — взвизгнула Алина, когда санитарки, испуганные моим ледяным бешенством, подхватили ее под локти.
Из палаты донесся кашель. Оставила Алину санитаркам и бросилась обратно. Медсестра держала маску у Степиного лица, а он отбивался, цепляясь за резину. Кожа над верхней губой синела. Маски он теперь боялся — дома через ткань в лицо шел дым.
— Прочь! — я оттолкнула медсестру, упала коленями на холодный линолеум и обняла сына, прижимая его мокрую от пота голову к своей груди. — Степка. Смотри на меня. Только на меня, сынок.
Замедлила речь, повторила Степино имя. На пульте так делала с людьми, которые захлебывались словами и не могли назвать адрес. Одно действие за другим. Сейчас действие было одно: дышать со мной. Он должен был услышать маму, а не крик за дверью.
— Вдох — раз, два. Держим, — зазвучал мой грудной, глубокий голос прямо у него в ухе. — Выдох — три, четыре, пять, шесть. Слышишь маму? Держи мое небо. Вдох. Раз, два... Молодец. Выдох. Дым ушел, мы в больнице. С тобой мама.
Между всхлипами появились паузы. Я повторяла тот же счет, не ускоряясь. Спазм отпустил. Пальчики сына разжались, отпуская мою кофту. Он задышал.
***
Во двор я спустилась с телефоном в руке. Если позовут — сразу назад. Гарин ждал у внедорожника с папкой. Куртку не застегнул, хотя ветер дул вдоль больничной стены. Я остановилась перед ним и проверила, включен ли звук на телефоне.
— Барокамеры в военном госпитале МЧС готовы, — он протянул мне распоряжение с гербовой печатью. — Полный курс реабилитации, отдельный бокс для обоих детей. Ведомство берет все расходы на себя.
Бумага жгла пальцы. Я подняла на него глаза и выждала. О чем он попросит взамен?
— Какая цена, майор? Мои показания против Орлова? Эксперимент на пожарище? Я не беру подачек. И кукловодов над собой больше не потерплю.
Он приблизился, чтобы говорить тише. Табаком пахло от воротника; я почему-то смотрела на его губы. Тогда он взглянул на мои руки. Убрала кулаки в карманы: не хватало еще показывать, как меня трясет.
— Это не подачка, Орлова. — Он забрал у меня распоряжение, положил на капот и прижал папкой от ветра. — Детей лечат независимо от твоих показаний. А тебе предлагаю работу. В кризисном центре нужна старшая на линии. Зарплата, контракт. Защиту свидетелей оформляем отдельно — запрос уже подал.
***
— Вы с ума сошли, Гарин! — начальник кризисной линии Сабуров швырнул мое личное дело на пульт. — У нее семья на пепелище, дети в реанимации! Она сама клиент психдиспансера!
В этот момент на центральном пульте вспыхнул багровый маяк. Первая категория. Громкая связь заполнила зал хриплым, пьяным плачем мужчины: «...я на перилах вантового моста... шагну сейчас... все равно никому не нужен...»
Диспетчер-новичок впал в ступор, растерянно листая скрипты.
Я молча шагнула к свободному креслу, надела гарнитуру и нажала перехват линии.
— Меня зовут Аля, — сказала я в микрофон. — Слышишь меня? Не выключай телефон. Под ногами скользко, я знаю. Давай левую ногу обратно на бетон. Хорошо. Теперь правую. Мне надо поговорить с тобой, но на перилах неудобно. Я здесь, никуда с линии не уйду. Ты тоже останься.
Две минуты. Сто двадцать секунд абсолютной тишины в зале управления. На сто двадцать первой секунде мужчина зарыдал. В наушниках прозвучало: «Слез. Я слез, сижу тут на бетоне». Только тогда я отпустила кнопку связи.
Сабуров медленно выдохнул, достал ручку и, не глядя на меня, размашисто расписался на бланке контракта.
***
В лаборатории я села напротив монитора. Гарин протянул наушники, дождался, пока надену. Поправила левую чашку: после дыма в ухе шумело, нельзя пропустить ни слова. Он нажал воспроизведение.
— Слушай исходник. Оцифрованная запись экстренного коммутатора в ночь твоего пожара.
В уши ударил знакомый, чуть сдавленный шепот Алины: «...на перекрестке Портовой горит щитовая в подвале пятиэтажки, дым идет в подъезд... караул не вызывайте пока, Дмитрий Викторович сейчас сам спустится, проверит вентиляцию...»
Время на таймкоде: 02:14. Сирена части взвыла только в 02:35.
— Двадцать минут, — тихо произнес Гарин за моей спиной. Его тяжелая ладонь легла мне на плечо, обжигая сквозь тонкую ткань свитера. — Он знал, что дом разгорается. Но сидел у нее в квартире и ждал, пока в подъезде сгорит шахта с поддельным актом его проверки. Он рисковал твоими детьми ради собственной шкуры.
Вернула запись на начало. Снова услышала Алину, посмотрела на таймкод. Двадцать одна минута. В обычный день за это время я принимала несколько вызовов. В ту ночь все эти минуты дети оставались со мной в квартире. Нажала стоп и отложила наушники.
Я взяла маркер, прижала протокол содействия следствию к столу и вывела четкую, размашистую подпись.
— Уничтожьте его, Ростислав. А я помогу.
***
В новой отдельной палате госпиталя вкусно пахло свежим бельем и эвкалиптом. Мила спала, прижав к щеке плюшевого зайца. Степа тихо листал книгу.
Дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял Орлов. Галстук сбит, лицо перекошено яростью, в руках — судебная папка.
— Ты совсем берега потеряла, дрянь?! — прошипел он, надвигаясь на меня. — Заявление в опеку готово. Ограничение прав матери, передача детей мне и Алине. Подписывай отказ от претензий по пожару и вали из города, иначе я сгною тебя в дурке!
Я медленно поднялась со стула. Не отступила ни на миллиметр.
Сначала я швырнула ему в лицо темно-синюю книжку со свежим тиснением: «Старший эксперт-консультант кризисной службы МЧС Орлова А.С.». А следом — постановление с гербовой печатью следственного управления.
— Постановление об особом статусе потерпевших и свидетелей, Дима. Запрет на приближение ближе ста метров. Тронешь хоть пальцем — поедешь в СИЗО до утра.
Дмитрий пятился к двери, сжимая в побелевших пальцах бесполезные судебные бумажки, а за его спиной в стекле больничного коридора уже вырастала темная, тяжелая фигура Гарина.
Глава 6
Врач держал выписку за верхний угол. Я смотрела на лист: готовый, напечатанный, осталось отдать мне. Он поправил очки, попробовал улыбнуться. Я не улыбнулась. Степа уже устал ждать, Мила сидела в куртке — зачем опять оставлять их здесь?
— Алевтина Сергеевна, поймите меня по-человечески. Дмитрий Викторович лично звонил полчаса назад. Он законный представитель, начальник караула… Сказал, без его подписи детей из стационара не выпускать.
— По-человечески? — Я шагнула вперед, и врач невольно отступил к кушетке.
Я с размаху опустила на стойку пластиковую карточку диспетчера главка и хрустящий лист с синей печатью.
— Это прямое распоряжение начштаба управления МЧС. Дети выписываются в выделенное нам ведомственное жилье на время служебной проверки в отношении майора Орлова. Если через две минуты выписки не будет у меня в руках, я фиксирую воспрепятствование служебному расследованию. Фамилию вашу напомнить или на бейдже прочесть?
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.