Приручить мажора

Приручить мажора

Анна Шилд

Ада Огнева

Глава 1

В три часа ночи в полуподвале нашей ветеринарной лечебницы на Таганке время обычно сворачивалось в тугой, ленивый узел.

Здесь всегда пахло одинаково. Этот густой, въедливый коктейль я могла бы узнать с завязанными глазами в любой точке земного шара. Свежий раствор хлорамина от вымытого линолеума мешался с едким медицинским изопропиловым спиртом, сушеной морской рыбой из вскрытого мешка диетического корма, щенячьим ромашковым шампунем и мятным чаем. Чай остывал в моей щербатой керамической кружке с отколотым краешком ручки. Ручку два месяца назад случайно откусил полуторагодовалый кане-корсо, когда я неосторожно поставила кружку возле рентгеновского аппарата.

Старый холодильник с вакцинами в углу процедурной гудел низко и натужно, словно внутри него задыхался уставший тракторный дизель. На выкрашенной серой масляной краской стене монотонно тикали пластиковые часы в виде длинной веселой таксы. Ее хвост служил маятником и методично раскачивался влево и вправо, отсчитывая секунды до утреннего пересменка. За крошечным зарешеченным окном под самым потолком шуршал холодный ноябрьский дождь вперемешку с колючей снежной крупой. Вода хлюпала в водосточной трубе и редкими холодными каплями просачивалась сквозь старую рассохшуюся раму прямо на подоконник, где лежала сложенная вчетверо тряпка.

Я сидела на расшатанном металлическом стуле у регистрационной стойки, ссутулив плечи под безразмерным серым худи с карманом-кенгуру. Рукава кофты были закатаны до локтей, открывая предплечья, сплошь покрытые белыми полосками старых царапин и желтоватыми разводами въевшегося аптечного йода. Мои пальцы держали обычную шариковую ручку с погрызенным колпачком, старательно выводя строчки в потрепанном бумажном журнале ночного дежурства. За спиной гудела поясница. Два часа назад мы с главным врачом Павлом Петровичем вправляли вывих тазобедренного сустава сорокакилограммовому беспородному псу по кличке Буран, сбитому на Садовом кольце, и мои мышцы до сих пор ныли от непрерывного мышечного упора.

Дома, в крошечной съемной однушке на Школьной улице, меня ждала Кнопка. Трехцветная кошка с перебитым позвоночником спала сейчас на теплой шерстяной подстилке возле чугунной батареи. Я подобрала ее два года назад на обочине Рязанского проспекта, собрала по частям раздробленный таз, смастерила маленькую двухколесную тележку для задних лап и оставила себе навсегда. Мысли о кошке приятно грели, обещая горячий душ и четыре часа глухого сна после восьми утра.

— Даш, если наш автоклав еще раз зашипит как рассерженная гадюка, я напишу заявление по собственному желанию, — Полина с глухим стуком поставила жестяную банку с чаем на деревянную стойку.

Нашей бессменной ночной администраторше было двадцать три. Она куталась в длинный вязаный кардиган цвета увядшей лаванды, держала озябшие пальцы на горячих боках пузатой кружки и непрерывно зевала.

— Не напишешь, Поля, — отозвалась я, не отрывая глаз от журнала. — Ты без нашего бесплатного зоопарка затоскуешь на третий день. Кто еще в этом городе доверит тебе чесать пузо трехмесячным британским котятам и пить бергамотовый чай под аккомпанемент кошачьего стационара?

— Котята пушистые, а автоклав железный и плюется кипятком, — проворчала Полина, сдувая пар с темной поверхности чая. — И вообще, Костя полчаса назад прислал мне картинку с грустным енотом. Написал, что осознал свои ошибки и готов начать все с чистого листа.

— Напиши ему, что у нас на приеме как раз освободилось место для вакцинации от бешенства, — посоветовала я, аккуратно ставя точку в графе выданных антибиотиков. — Скидка для бывших парней пятьдесят процентов. Шприц возьмем потолще, чтобы осознание закрепилось на клеточном уровне.

Полина фыркнула в кружку, но ответить не успела.

Тишину безлюдного переулка за окном разорвал оглушительный, визгливый вой тормозов. Спортивные покрышки намертво вцепились в мокрый холодный асфальт. Двигатель с глухим низким ревом заглох. Раздался резкий, металлический хлопок захлопнувшейся автомобильной двери.

Тяжелые торопливые шаги загремели по бетонным ступеням нашего крутого полуподвального спуска.

Через секунду входная металлопластиковая дверь с грохотом распахнулась от мощного пинка тяжелого кожаного ботинка. Стеклянная вставка в полотне жалобно зазвенела, косой сноп мокрого ветра и ледяных брызг ворвался в душную приемную, мгновенно сдув со стойки стопку пустых регистрационных бланков.

В проеме стоял высокий широкоплечий мужчина.

На нем было расстегнутое темно-серое графитовое пальто из плотного, явно баснословно дорогого кашемира. Полы пальто промокли от дождя и тяжело обвисли. Под пальто белела тончайшая шелковая рубашка с расстегнутым воротом, обнажавшим ключицы. Мокрые темные волосы прядями прилипли к его высокому лбу. На холеном, гладко выбритом лице застыла липкая, мертвенная бледность, а темные глаза горели диким, бешеным огнем загнанного зверя.

На руках он нес собаку.

Это был огромный королевский доберман с купированными ушами и коротким хвостом. Сорок с лишним килограммов сплошных рельефных мускулов и черной блестящей шерсти с густым ржаво-рыжим подпалом на груди и морде. Но сейчас этот грозный породистый великан висел в руках мужчины тяжелым, безвольным мешком.

Из клиники мгновенно выветрился весь сонный покой. Воздух наполнился жутким, свистящим хрипом, от которого у меня мороз продрал по коже до самых кончиков пальцев.

Доберман задыхался.

Из его широко распахнутой пасти с длинными белыми клыками толчками вываливался распухший, синюшно-фиолетовый язык. Густая, тягучая пенистая слюна с бурыми каплями свежей крови текла по черным брылям и крупными каплями падала прямо на белоснежный шелк мужской рубашки, оставляя на тонкой ткани мерзкие ржавые разводы. Глаза собаки остекленели и закатились под лоб, обнажая воспаленное третье веко. Мощные когтистые лапы судорожно скребли холодный воздух в поисках опоры, ребра ходили ходуном, втягиваясь под реберную дугу с глухим влажным всхлипом.

Пес делал попытку вдохнуть, захлебывался собственной слизью и сипел так, словно в его глотку загнали стальной клин.

Мужчина тяжело дышал, его грудь ходила ходуном под мокрой тканью. Дорогие швейцарские часы на широком запястье блеснули золотым ободком под пыльной люминесцентной лампой. Он едва держался на ногах от чудовищного веса собаки, но вместо того чтобы позвать на помощь, привычно и яростно пошел на таран.

— Врача сюда! — заорал он во все горло, и его низкий, сорванный голос эхом ударил по кафельным стенам подвала. — Где главный? Шевелитесь, уроды! У меня собака подыхает! Отдельную палату, лучшую реанимацию, живо! Я вам эту халупу целиком выкуплю и под корень снесу, если он сдохнет через минуту!

Полина от неожиданности вжалась в спинку стула и побелела, инстинктивно прижав ладони к груди.

Мужчина подошел к стойке, на мгновение опер тяжелое тело пса о ее край, и его пальцы метнулись во внутренний карман распахнутого кашемира. Он выхватил тяжелую металлическую карту матового черного цвета с платиновым тиснением и с яростным стуком швырнул ее на деревянную столешницу прямо перед носом Полины. Карта подпрыгнула, сбив стаканчик с ручками.

— Десять лимитов списывайте, плевать! — прорычал он, нависая над стойкой. — Кислород ему, укол в сердце, делайте что-нибудь!

Внутри меня в ту же долю секунды щелкнул невидимый тумблер.

Весь сонный туман, усталость от ночного дежурства и ноющая боль в спине испарились без следа. Когда на кону стояла собачья жизнь, а счет шел на удары пульса, для меня переставали существовать богатые клиенты, дорогие пальто и любые человеческие статусы. Оставался только пациент, кислородное голодание и отек тканей.

Я вскочила со стула. Мой голос прозвучал тихо, сухо и холодно, как удар скальпеля по металлическому лотку. Но в этой тишине звенела такая несокрушимая тяжесть, что крик мужчины мгновенно захлебнулся.

— Заткнитесь, — сказала я, глядя ему прямо в расширенные зрачки. — Карту свою со стола заберите и засуньте обратно в карман. Она искусственную вентиляцию легких делать не умеет. Собаку — на смотровой стол. Бегом. И отойдите на два шага назад, пока он вас с перепугу за сонную артерию не прихватил.

Мужчина поперхнулся воздухом. Его холеное лицо вытянулось от изумления. Он явно привык, что перед его золотыми часами и черными картами любые двери распахиваются с подобострастным поклоном, а тут какая-то пигалица в застиранном сером балахоне с йодом на руках приказывает ему закрыть рот.

— Что ты вякнула, санитарка? — прошипел он, но в его глазах среди бешенства уже плескалась откровенная паника.

— На стол, я сказала! — рявкнула я уже в голос, обходя стойку. — У него асфиксия третьей степени, язык синий, он уже теряет сознание. Хотите похоронить пса прямо в дверях — продолжайте орать.

Мои слова подействовали как ушат ледяной воды.

Мужчина дернулся, шагнул в процедурный кабинет и с трудом опустил тяжелое тело добермана на холодную поверхность металлического смотрового стола. Но стоило ему ослабить железную хватку, как обезумевший от нехватки воздуха пес инстинктивно взвился.

Доберман судорожно выгнул шею, его челюсти с лязгом сомкнулись буквально в паре сантиметров от лица хозяина. Острые белые клыки вспороли воздух, едва не задев щеку парня.

Мужчина отшатнулся с коротким, паническим вскриком. Его ноги в мягких дизайнерских лоферах заскользили по влажному кафелю, он взмахнул руками и со всего маху врезался спиной в выкрашенную стену. Со стены посыпалась белая известковая пыль, густо испачкав плечо его кашемирового пальто. На лбу у него выступили крупные блестящие капли холодного пота. Он прижал ладони к груди, глядя на собственного пса с нескрываемым первобытным ужасом.

— Он взбесился! — выдохнул он, судорожно глотая воздух. — Он меня не узнает! Сделайте ему транквилизатор, парализуйте его, он же перекусит мне горло!

Глава 2

— Он задыхается, хозяин года, — бросила я через плечо. — Животные в агонии кусают все, что движется. А вы бросили его на гладкой стали.

Я уже стояла у стола. Мои пальцы привычным автоматическим движением сорвали с держателя пару синих плотных нитриловых перчаток. Резина сухо и звонко щелкнула на моих запястьях.

Зубы щелкнули возле моего запястья. Я убрала руку из-под пасти и пододвинула резиновый валик: голова скользила по стали, и каждый рывок пугал пса еще сильнее.

Я шагнула вплотную к столу, прижавшись бедром к стальному бортику. Мой голос изменился в одно мгновение. Он стал низким, мягким, тягучим и бархатистым, каким разговаривают с маленькими испуганными детьми в темноте.

— Тихо, мой хороший. Тихо, мальчик. Я держу тебя, слышишь? Я с тобой. Смотри на меня, дуралей. Дыши носом.

Доберман издал утробный, булькающий стон, его челюсти снова оскалились, демонстрируя ряд мощных зубов. Но я не стала отдергивать руки. Моя левая ладонь плавно и властно легла прямо на горячий черный лоб между купированными треугольниками ушей.

Я нащупала затылочный бугор и мягко, всем весом своего тела прижала тяжелую собачью голову к резиновому коврику стола, лишая его возможности сделать резкий боковой мах. Одновременно пальцы правой руки ловко скользнули по спинке носа и перехватили верхнюю челюсть собаки сразу за крупными клыками, вдавливая мягкие ткани губ внутрь пасти. При таком захвате собака физически не может сомкнуть зубы, не прикусив собственные брыли.

Цезарь замер.

Пес еще пытался вырваться. Я удерживала голову на валике и говорила с ним, повторяя одни и те же короткие слова. Когти перестали скрести стол; горячий, прерывистый выдох обдал мои пальцы. Этой короткой передышки нам должно было хватить.

Он дал нам работать.

Мужчина у стены смотрел на нас, приоткрыв рот. Его идеальная прическа растрепалась, мокрая прядь волос упала на переносицу, а кашемировое пальто окончательно покрылось белыми разводами побелки. Он казался абсолютно беспомощным мальчишкой, у которого прямо на глазах отобрали всю его дутую власть.

Я не тратила время на зрителей.

Пальцы в синих перчатках легли на шею добермана. Он сглотнул и снова захрипел; под челюстью ткани уже наливались отеком. Я повернула его голову к свету, стараясь разглядеть, что мешает ему дышать.

— Инородное тело в глотке, — вслух констатировала я, чувствуя под пальцами мелкую дрожь собачьей трахеи. — Похоже на кость. Кровь в пасти, дыхание затруднено.

Я повернула голову в сторону коридора и крикнула во всю силу легких —

— Павел Петрович! Срочно в процедурную! Экстренная ревизия гортани, седация пропофолом и длинный корнцанг!

Дверь ординаторской скрипнула. На пороге появился Павел Петрович. Наш главврач, грузный пятидесятивосьмилетний ветеринарный хирург с седым ежиком жестких волос и золотыми руками, был одет в потертый синий хирургический костюм. От него привычно пахло крепким табаком «Ява» и сладким чаем.

Он окинул стол одним быстрым взглядом старого волка, мгновенно считал синеву языка собаки и перевел взгляд на мужчину у стены.

— А ты, франт в шелках, стой на месте и даже дышать не смей, — негромко, но веско произнес хирург, направляясь к металлическому шкафу с препаратами. — Если хочешь забрать свою собаку отсюда живой, а не в черном полиэтиленовом пакете.

Павел Петрович подошел к столу бесшумной походкой опытного хирурга, на ходу натягивая пару стерильных перчаток. В его пальцах блеснула длинная игла одноразового шприца, наполненного густой белесой эмульсией пропофола. Препарат походил на растопленный белый шоколад, но для нас это был единственный способ расслабить сведенную судорогой глотку пса, не отправляя его в глубокую кому.

— Держи правую переднюю, Даша, — скомандовал доктор, кивнув на лапу добермана. — Ставь катетер на шестнадцать джи. Жилы у парня крепкие, проскочим быстро.

Полина подбежала к столу и по моему указанию придержала голову на валике. Я освободила руки, нащупала резиновый венозный жгут и привычным движением захлестнула его вокруг предплечья пса, чуть выше локтевого сустава. Короткая блестящая шерсть добермана под натяжением резины слегка примялась. Вена мгновенно налилась плотной, упругой кровяной колбаской, отчетливо выступая под гладкой кожей.

Спиртовая салфетка обожгла мои пальцы резким холодом. Я провела влажным квадратиком по шерсти, оставляя темный блестящий след. В воздухе душно и остро запахло изопропиловым спиртом, начисто перебивая уличную сырость.

Мужчина у стены, видимо решив, что самое страшное позади, отлип от кафеля. Он расправил плечи, сунул одну руку в карман дизайнерских брюк и сделал два широких шага к столу, нависая надо мной слева. От него пахнуло горьковатым кедровым одеколоном, дорогим виски и тем особенным запахом богатства, который складывается из кожаных салонов элитных иномарок и сухого воздуха закрытых клубов.

— Вы вообще понимаете, что делаете? — процедил он требовательным, бархатным голосом, в котором снова прорезались хозяйские нотки. — Это Цезарь. У него родословная длиннее вашей клиники, чемпион трех европейских выставок. Если у собаки из-за вашей дурацкой экономии на лекарствах остановится сердце, вы обе пойдете под суд. Лично позабочусь, чтобы ваши дипломы аннулировали до конца жизни.

Я даже головы не повернула в его сторону.

Кончик толстой розовой иглы катетера мягко и точно вошел под кожу под углом в сорок пять градусов. В прозрачной индикаторной камере мгновенно полыхнула густая, темно-вишневая венозная кровь. Я плавно продвинула пластиковую канюлю вперед по руслу вены, извлекла металлический стилет и защелкнула защитный клапан. Ни единой лишней капли мимо. Быстро зафиксировала крылышки катетера полосками белого медицинского пластыря прямо к шерсти.

— Гражданин европейский призер, отойдите на исходную позицию к стенке. — Я закрепила последний виток ленты и указала ему на пачку салфеток. — Ваш эксклюзивный кедровый одеколон перебивает собаке последние молекулы кислорода в легких. Если ваши холеные руки требуют немедленного применения в медицине — возьмите вон ту пачку марлевых салфеток и молча держите ее наготове. Больше от вас сейчас пользы ровно ноль целых и столько же десятых.

Парень поперхнулся собственным возмущением, но возразить не успел.

Павел Петрович состыковал канюлю шприца с портом катетера и начал медленно, миллилитр за миллилитром, вводить белую эмульсию.

Действие ультракороткого наркоза наступило почти мгновенно. Напряженные, каменные мускулы на шее и плечах Цезаря начали стремительно размягчаться. Тяжелые веки с длинными черными ресницами задрожали и опустились, закрывая помутневшие белки глаз. Пес шумно, протяжно выпустил из ноздрей струю горячего воздуха, обмяк всем своим сорокадвухкилограммовым телом и уронил тяжелую морду на подложенный мною резиновый валик.

— Готов, — коротко бросил хирург. — Даша, свет и расширитель. Посмотрим, чем этот горе-хозяин его накормил.

Павел Петрович щелкнул тумблером круглого налобного осветителя. Тонкий, ослепительно-белый луч хирургического света разрезал полумрак кабинета, ударив точно в расслабленную пасть добермана.

Я взяла с инструментального столика блестящий металлический роторасширитель, аккуратно завела зубчатые упоры за клыки верхней и нижней челюстей и защелкнула винтовой фиксатор. Пасть пса раскрылась широко и неподвижно. Сложенной вчетверо широкой марлевой салфеткой я осторожно захватила мясистый корень языка и плавно отвела его вперед и книзу, открывая врачу прямой доступ к гортани.

Картина в глубине зева предстала пугающая.

Ткани мягкого неба и надгортанника пылали багровым, воспаленным отеком, налившись тяжелой слизью с прожилками свернувшейся крови. А прямо над входом в трахею, намертво расклинив нежные голосовые связки, торчал массивный, зазубренный обломок толстой белой кости с острыми сколами на обоих концах. Один из осколков глубоко вспорол заднюю стенку глотки, и оттуда темной струйкой сочилась кровь.

Павел Петрович сердито крякнул, поправляя на лбу ремешок фонаря.

— Ну и дела, — протянул доктор с тяжелым сарказмом. — Баранья берцовая кость. Голяшка от запеченного окорока. Слышь, владелец чемпионов, ты его что, со своего ресторанного стола костями потчуешь?

Мужчина сглотнул слюну. Его лицо под слоем холодного пота пошло некрасивыми красными пятнами.

— В загородном клубе был банкет по случаю закрытия сезона, — выдавил он хриплым, упавшим голосом. Он смотрел на окровавленный осколок, забыв даже поправить воротник. — На веранде подавали мясо на вертеле. Цезарь стащил кость со столика официантов, пока все вышли на пирс смотреть праздничный салют. Я бросился к нему, попытался вырвать из пасти за край, а он испугался, что отниму, и сдуру заглотил ее целиком.

— Великолепная забота о питомце, — процедила я, не ослабляя хватку на марлевой салфетке. — Купить собаку по цене двухкомнатной квартиры в провинции и пичкать ее трубчатыми бараньими костями. Вам в питомнике инструкцию по содержанию доберманов забыли выдать или вы читать не обучены? Еще миллиметр в сторону, и этот осколок вспорол бы сонную артерию прямо в вашей загородной резиденции. До нас вы довезли бы только остывающую тушу.

Парень открыл было рот, чтобы огрызнуться, но наткнулся на ледяной, испепеляющий взгляд Павла Петровича и благоразумно прикусил язык.

— Хватит пререканий, — оборвал нас главврач. — Даша, держи голову мертво. Никаких колебаний. Если пес дернется на манипуляции, мы разорвем ему трахеальное кольцо. Корнцанг мне.

Я подала доктору длинные, слегка изогнутые хирургические щипцы с насечками на массивных губках. Своими ладонями я намертво зафиксировала основание черепа добермана, прижимая кости к столу с такой силой, что побелели костяшки пальцев под синей резиной.

Началась самая опасная, ювелирная часть работы.

Павел Петрович медленно, с затаенным дыханием ввел концы щипцов в глубину зева. Металл инструмента тихо, неприятно скрежетнул о твердую костную ткань. Собачья гортань рефлекторно дрогнула.

— Не спать, держи, — прошептал доктор сквозь зубы.

Глава 3

Я не дышала. Время словно остановилось. За окном шелестел ноябрьский дождь, на стене монотонно тикала такса, холодильник гудел на одной низкой ноте. Единственным звуком в кабинете было свистящее, прерывистое дыхание погруженного в полудрему пса.

Губки корнцанга нащупали надежный упор и сомкнулись на толстом выступе бараньего сустава. Раздался глухой, влажный щелчок. Павел Петрович начал очень плавно, по спирали, на доли миллиметра поворачивать массивный обломок, аккуратно выводя острые зубцы из разорванной слизистой оболочки голосовой щели.

Хруст надорванной хрящевой ткани заставил мои зубы сжаться от напряжения.

Еще одно медленное, тянущее движение на себя. Влажный хлюпающий звук.

И в металлический почкообразный лоток со звонким, победным грохотом упал тяжелый двенадцатисантиметровый осколок толстой кости с косым клиновидным спилом, сплошь покрытый комьями свернувшейся крови, густой серой слизи и пузырящейся пены.

Я мгновенно подхватила вакуумный отсос, завела тонкую пластиковую трубку в просвет трахеи и за пару секунд начисто удалила скопившуюся кровь и секрет.

Грудь Цезаря мощно, судорожно дрогнула.

Его легкие расправились во всю ширь. Собака сделала первый настоящий, глубокий, жадный вдох, наполнив бронхи чистым воздухом с таким свистом, словно в комнате лопнул воздушный шар. Фиолетовый оттенок на его языке буквально за несколько секунд растаял, уступая место здоровому, теплому розовому цвету. Сердечный толчок под моими пальцами на бедренной артерии выровнялся, став четким, ровным и упругим.

— Живой, шельма, — удовлетворенно выдохнул Павел Петрович, вытирая пот со лба тыльной стороной предплечья. — Вовремя успели. Голосовые связки подраны, но хрящи целы. Даша, следи за дыханием. Сейчас обработаем поврежденные ткани.

Я подала раствор и чистые салфетки. Пока Павел Петрович заканчивал обработку, действие короткого наркоза ослабевало; под моей ладонью дрогнула собачья челюсть.

В этот момент мужчина у стены, решив, видимо, что спектакль окончен, а он снова является главным режиссером этой жизни, громко и вальяжно выдохнул.

Прошло еще несколько минут. На его лицо вернулась прежняя самодовольная, насмешливая улыбка сытого плейбоя. Он небрежно стряхнул со своего кашемирового рукава крупицы белой штукатурки, подошел вплотную к краю стола и снисходительно наклонился прямо над мордой приходящего в себя пса.

— Ну вот, а вы визжали на весь район, — протянул он с превосходством человека, привыкшего щелкать пальцами и получать результат. — Обычная мелкая косточка, пустяковая царапина, а паники развели на миллион рублей. Цезарь, мальчик мой, подъем! Хватит разлеживаться, поехали домой!

Лучше бы он промолчал.

Потому что вместе с ясностью сознания к доберману с чудовищной силой вернулся естественный кашлевой рефлекс, долгое время подавлявшийся отеком и седацией.

Цезарь резко, широко распахнул карие глаза. Его ноздри раздулись, ребра налились свинцовой силой. Пес судорожно втянул воздух всей пастью, издал хриплый, оглушительный утробный кашель и яростно, от всей своей могучей собачьей души чихнул три раза подряд, отчаянно и свирепо мотая тяжелой головой из стороны в сторону.

Случилась настоящая катастрофа.

Густая, обильная лавина из тягучей собачьей слюны, кровянистой сукровицы, комьев застоявшейся слизи, пены и остатков антисептика вылетела из распахнутой пасти мощным, широким веером.

И весь этот щедрый залп пришелся с расстояния полуметра аккурат в нашего ночного гостя.

Стихийное бедствие накрыло мужчину с безупречной хирургической точностью.

Плотный поток буро-серой жижи ровным слоем заляпал белоснежную итальянскую шелковую рубашку индивидуального пошива. Тончайшая ткань, стоившая как подержанный отечественный автомобиль, мгновенно промокла насквозь, мерзко прилипая к накачанному торсу хозяина. Бурые пятна свернувшейся крови и желтоватые комья слизи живописно украсили перламутровые пуговицы, манжеты и распахнутый воротник. А увесистый, шлепающий кусок густой белой пены смачно приземлился прямо на безупречно выбритый подбородок парня, медленно сползая к его шее.

— А-а-а-х ты черт! — взвизгнул мажор высоким, сорвавшимся фальцетом, совершенно не вязавшимся с его брутальной внешностью.

Он в ужасе вскинул руки, попытался сделать панический шаг назад, но его скользкая кожаная подошва наступила прямо в лужицу антисептика на гладком кафельном полу.