Шипы для мажора

Шипы для мажора

Анна Шилд

Ада Огнева

Глава 1

В три часа ночи стеклянный павильон на Цветном бульваре превращался в автономную капсулу, забытую на дне мутного московского аквариума.

За панорамными витринами шуршал мелкий октябрьский дождь. Он размазывал свет уличных фонарей в длинные оранжевые полосы, превращая редкие проезжающие автомобили в бесшумных глубоководных рыб. Внутри же, за двойным контуром утепленного остекления, стоял совершенно другой мир. Воздух здесь был плотным, прохладным, остывшим ровно до шестнадцати градусов и насквозь пропитанным терпким камфорным духом серебристого эвкалипта Гунни, сладковатой сыростью верхового торфа и тяжелым медовым дыханием увядающих пионов сорта Корал Шарм.

Я сидела на высоком винтовом табурете за широким дубовым верстаком и с ювелирной точностью подрезала крошечные побеги очитка.

Работа требовала абсолютной неподвижности пальцев. В правой руке у меня лежал немецкий секатор с короткими лезвиями и черными матовыми рукоятками. Холодные рукоятки удобно ложились в ладонь; лезвия сходились без люфта, оставляя чистый срез. На столе перед моими коленями стояла геометрическая стеклянная сфера с косым срезом — учебный флорариум, на котором я отдыхала от чертежей дипломного проекта. Внутри прозрачного купола я слой за слоем выстраивала сложную горную экосистему. Снизу лежал мелкий колотый базальт для дренажа, затем шла черная полоса активированного березового угля, поверх нее ложилась рыхлая смесь волокнистого торфа с прокаленным речным песком, а на самом верху зеленел бархатный ковер из живого лесного сфагнума, бережно привезенного мною из подмосковного леса.

— Еще три миллиметра влево, крошка, — негромко пробормотала я сама себе, придерживая анатомическим пинцетом тонкий серо-голубой стебель эхеверии. — И только попробуй накрениться к стеклу. Экзаменационная комиссия кафедры архитектурно-строительного института не оценит кривобоких композиций даже под предлогом авангардного авторского видения.

Секатор сухо и чисто щелкнул, отсекая лишний корешок. Тонкий срез брызнул горьким растительным соком. Я стряхнула зеленую пыльцу с потертых джинсов, поправила плотный рабочий фартук из грубого темного хлопка с глубокими накладными карманами и с наслаждением расправила плечи. В пояснице приятно тянуло после трех часов кропотливой возни с миниатюрным рельефом.

В круглосуточном павильоне «Оазис 24» я работала ночным флористом уже второй год. График три через три позволял днем отсыпаться и посещать лекции по геодезии и дендрологии, а ночи давали то редкое благо, которого катастрофически не хватало в переполненных душных аудиториях. Тишину. Чистую, густую тишину, в которой можно было часами слушать мерное шипение ультразвукового увлажнителя, ровный низкий гул компрессора холодильной камеры и собственное спокойное дыхание.

Хозяин заведения, добродушный армянин Альберт Суренович, появлялся здесь только по утрам. Он привозил свежую партию зелени с рижского оптового рынка, шумно пил крепкий сладкий кофе из жестяного термоса и неизменно повторял одну и ту же фразу.

«Катюша, ты у меня здесь главная опора. Ты настоящий художник пространства. Только умоляю, не забывай пробивать чеки на крафтовую упаковку и джутовую бечевку, они нынче стоят как подержанный автомобиль».

Чеки я пробивала исправно, бережно вела кассовую книгу и свято оберегала свой ночной покой. Ночные покупатели на Цветном бульваре обычно делились на три предсказуемые категории. Первые — запоздалые романтики с виноватыми глазами, которые внезапно вспоминали про годовщину первого поцелуя и готовы были отдать любые деньги за охапку белых эквадорских роз. Вторые — одинокие городские философы, бродившие по мокрым тротуарам и покупавшие крошечный кактус в глиняном горшке, чтобы хоть как-то оправдать свою бесцельную трехчасовую прогулку по промозглой Москве. Третьих прибивало из окрестных баров и караоке ближе к четырем утра. Эти были шумными, хмельными, пахли перегаром и дешевым табаком, требовали гигантские корзины в блестящей шуршащей фольге и пытались шутить плоские шутки. С ними разговор у меня всегда выходил предельно коротким и сухим.

Но эта ночь до трех часов оставалась удивительно безмятежной. Я успела закончить целый ярус флорариума. Дождь шуршал за двойным стеклом, под струёй увлажнителя покачивался лист монстеры; даже колокольчик позволил мне сосредоточиться.

Я снова склонилась над стеклянной сферой, прицеливаясь деревянной палочкой к розетке горного молодила, когда у тротуара прямо напротив широкой стеклянной витрины с глухим сырым шорохом затормозил огромный представительский седан. Длинный угольно-черный кузов Майбаха матово блеснул в свете фонарей. Литые диски подняли веер мелких водяных брызг из придорожной лужи. Мощные фары автомобиля на пару секунд залили торговый зал ослепительным ледяным ксеноном, выхватив из полумрака витринные ярусы с белыми гортензиями и ряды стеклянных вазонов, а затем мягко погасли, оставив гореть лишь тонкие хищные полосы ходовых огней.

Тяжелые двери автомобиля открылись почти одновременно.

Из салона вышли двое мужчин. Они ступили под моросящий дождь неторопливо, с той особой ленивой уверенностью, которая вырабатывается годами абсолютного финансового благополучия. Осенняя слякоть и холодный ветер казались им всего лишь мелким пунктом в договоре на обслуживание городской территории. Тот, что повыше, был одет в безупречно скроенное графитовое пальто из тончайшего кашемира, расстегнутое настежь, несмотря на промозглую сырость. Ослепительно белая шёлковая сорочка без галстука с расстегнутым верхним воротом резко контрастировала с темной тканью пальто. Второй спутник, плотный, широкоплечий, в темно-синей куртке из мягкой замши, крутил в толстых пальцах незажженную сигару и что-то оживленно внушал первому, весело жестикулируя.

Латунный колокольчик над входной дверью павильона истерично и жалобно тренькнул, ударившись о металлический косяк.

В чистый, влажный воздух оранжереи вместе с волной сырого уличного холода ворвался резкий, агрессивный коктейль чужой ночной жизни. Запах октябрьского дождя мгновенно растворился в едком аромате выдержанного островного виски, смолистом духе кубинского табака и тяжелом шлейфе дорогого мужского парфюма с нотами удового дерева, кожи и черного перца.

— Гляди-ка, Грачев, огонек горит, цивилизация жива, — громко, с издевательской хрипотцой произнес широкоплечий спутник, переступая порог и широким взмахом руки стряхивая капли дождя прямо на мой свежевымытый кафельный пол. — Я же говорил, на Цветном в любой подворотне круглосуточно торгуют сушеным сеном. Заходи скорее, спасай остатки своей светской чести, пока обиженная Стелла не раструбила на весь ресторан о твоем демонстративном побеге.

Высокий мужчина в кашемировом пальто шагнул внутрь следом. Он даже не опустил взгляд под ноги, и сразу направился к моему столу, будто его уже ждали.

Его походка выдавала человека, привыкшего без стука распахивать двери в самых высоких кабинетах столичных небоскребов. На вид ему было около тридцати лет. Породистое, резкое лицо с тонкими, будто высеченными из кремня чертами, высокие жесткие скулы, темные коротко остриженные густые волосы, растрепанные ветром, и поразительно холодные, колючие глаза цвета мокрого гранита. Взгляд этих серых глаз скользнул по рядам глиняных горшков, равнодушно мазнул по пышным кустам фикусов Бенджамина и наконец замер на мне.

Я не сдвинулась с деревянного табурета ни на сантиметр. Пинцет оставался зажат в моих пальцах, секатор лежал на ладони короткими лезвиями вниз.

— Доброй ночи, граждане полуночники, — ровным, подчеркнуто нейтральным тоном произнесла я, глядя прямо в переносицу высокому визитеру. — Павильон закрывается на технический перерыв через десять минут. Готовые интерьерные композиции в шляпных коробках стоят на стеллаже справа у входа. Выбирайте быстрее, касса закрывается.

Высокий мужчина даже бровью не повел. Он подошел к широкому верстаку вплотную, небрежно засунул правую руку в карман дизайнерских брюк, а левой тяжело оперся о полированное дерево столешницы прямо возле моей стеклянной полусферы. От него явственно разило элитным крепким алкоголем, но стоял он прямо, как натянутая стальная струна, и только опасный, лихорадочный блеск в глубине темных зрачков выдавал изрядное количество выпитого за вечер алкоголя.

— Технический перерыв отменяется, красавица, — произнес он низким, вибрирующим баритоном, в котором звенела абсолютная, вековая привычка повелевать. — На световом коробе над твоей головой написано двадцать четыре часа. Значит, ты стоишь здесь, приветливо улыбаешься и обслуживаешь клиентов.

Он вынул правую руку из кармана брюк. Между его длинными, холеными пальцами появилась увесистая пачка пятитысячных купюр в банковской бумажной ленте. Глухой, хлесткий шлепок о деревянную поверхность верстака заставил мелко задрожать стоявшую на краю стеклянную мензурку с дистиллированной водой.

На столе передо мной лежало ровно сто тысяч рублей. Двадцать новеньких, хрустящих оранжевых банкнот с видами хабаровского утеса.

— Здесь ровно сотня, — небрежно бросил Грачев, даже не удостоив брошенные деньги мимолетным взглядом. — Мне нужен лучший букет, на который только способна эта цветочная палатка. Самый пышный, самый огромный, самый помпезный. Чтобы едва помещался на задний диван автомобиля. Засунь туда редких роз, белых пионов, добавь орхидей, упакуй во что-нибудь приличное без этой вашей копеечной слюды и пластиковых бантов. У тебя ровно пятнадцать минут на исполнение. Время пошло.

Глава 2

Его спутник в синей замшевой куртке тихо хмыкнул, вальяжно прислонился плечом к стойке с кактусами и скрестил руки на груди, с нескрываемым удовольствием приготовившись наблюдать за спектаклем.

Я медленно, очень аккуратно положила анатомический пинцет на край резинового коврика. Затем перевернула секатор в ладони, со щелчком задвинула предохранительную скобу и внимательно посмотрела на пачку купюр. Оранжевый кирпичик сиротливо примостился между стеклянной банкой с гидрогелем и кучкой базальтового отсева.

— Любопытно, — произнесла я негромко, но настолько отчетливо, что в зале мгновенно повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь урчанием холодильника.

— Что именно тебе любопытно? — нахмурился Грачев, явно не привыкший к подобным паузам. По его логике, при виде пачки пятитысячных любая продавщица на Цветном бульваре должна была расплыться в угодливой улыбке и броситься связывать розы со скоростью заводского конвейера.

— Мне любопытно наблюдать редкое природное явление. — Я выдержала его взгляд и кивнула на деньги. — Когда взрослый половозрелый гражданин в кашемировом пальто искренне путает ботаническую мастерскую с оптовым плодоовощным складом на окраине МКАД. А еще мне очень интересно, в каком именно законе о защите прав потребителей вы вычитали, что пачка цветной бумаги дает вам право тыкать незнакомым людям и отдавать распоряжения командным басом.

Широкоплечий спутник у кактусов издал странный горловой звук, подозрительно похожий на попытку проглотить собственный кулак от накатившего хохота.

Грачев медленно сощурил свои серые глаза. В их холодной глубине на секунду вспыхнуло неподдельное удивление, которое тут же сменилось тяжелой, ядовитой волной уязвленного высокомерия. Он явно привык жить в пространстве, где любая проблема решается правильным чеком, а любое человеческое сопротивление мгновенно ломается увеличением суммы в два раза.

— Послушай меня внимательно, девочка, — с ледяной, угрожающей расстановкой произнес он, слегка наклоняясь через прилавок вперед. Теперь я физически чувствовала горячую волну его дыхания и горький аромат табачных листьев. — У меня сегодня был исключительно трудный деловой день, перешедший в совершенно отвратительный вечер. Моя женщина ждет внятных извинений, и этот букет должен закрыть конфликт в течение получаса. Поэтому сделай одолжение. Засунь свой копеечный провинциальный характер обратно в карман рабочего фартука, возьми эти деньги и займись своими прямыми трудовыми обязанностями. Всю сдачу оставляю тебе на чай. Сможешь купить себе новые приличные джинсы без этих чудовищных фабричных прорех на коленях.

Я опустила взгляд на его безупречные шелковые манжеты, выглядывавшие из рукавов пальто, отметила тяжелые платиновые запонки лаконичной формы, а затем снова невозмутимо встретила его надменный взор.

— Мои джинсы куплены на мои собственные честно заработанные средства, гражданин ночной заказчик, — произнесла я с вежливой улыбкой музейного смотрителя. — А прорехи на них предусмотрены авторским эскизом европейских дизайнеров, хотя человеку с вашим консервативным вкусом это вполне может показаться признаком бедственного положения. Что же касается вашего щедрого предложения...

Я взяла со стола тяжелый немецкий секатор. Вытянула руку вперед и самым кончиком острого вороненого лезвия аккуратно подцепила край бумажной ленты на банковской пачке.

Оранжевый брусок пятитысячных купюр с тихим шорохом заскользил по полированному дубу верстака обратно к посетителю, мягко стукнувшись о пуговицу его кашемирового пальто.

— Заберите вашу бумагу, — сказала я тихо и раздельно. — Павильон «Оазис 24» не обслуживает нетрезвых клиентов. И граждан, страдающих хронической неспособностью произносить элементарное слово «пожалуйста», мы тоже не обслуживаем. Выход находится прямо за вашей широкой спиной. Постарайтесь не задеть колокольчик плечом.

Грачев замер, уставившись на лежащую перед его носом пачку денег так, словно я только что предложила ему выпить стакан сырой болотной жижи.

Его холеное породистое лицо медленно наливалось багровым гневом. Тонкие губы сжались в бледную жесткую нить, а на виске отчетливо обозначилась и забилась синяя жилка. Он явно никогда в своей сытой столичной жизни не сталкивался с ситуацией, когда его швырнутые на стол купюры аккуратно пододвигали обратно кончиком садового инструмента.

— Ты хоть понимаешь, с кем разговариваешь, чучело огородное? — прошипел он так тихо и ядовито, что у меня по спине пробежал мимолетный холодок, но тут же растаял в волне профессионального упрямства. — Ты сейчас закроешь свой дерзкий рот, возьмешь секатор и молча соберешь то, что я приказал. Или завтра утром на месте этой стекляшки будет стоять пустой асфальтированный карман для мусорных контейнеров.

— Грачев, уймись, она тебя сейчас этим железом на салат покрошит, — весело подал голос его спутник у стеллажа, доставая из кармана золотую зажигалку и даже не пытаясь скрыть восторга. — Я же говорил, в рознице работают суровые люди. Тут тебе не совет директоров венчурного фонда, тут деньги надо уважать руками.

— Заткнись, Вадим, — отрезал Грачев, не сводя с меня тяжелого, налитого яростью взгляда. — Раз этот персонал не желает шевелить руками за приличную плату, я возьму все сам.

Он резко развернулся на каблуках и широким шагом двинулся вглубь павильона, туда, где за толстыми раздвижными стеклами находилась главная святыня заведения — большая холодильная камера с отдельным климатическим контуром.

Внутри камеры поддерживалась постоянная температура в четыре градуса тепла. Там, в строгом микроклимате, плотными рядами стояли глубокие пластиковые и цинковые баки с водой. В них дожидались своего часа тяжелые охапки привозных эквадорских роз, нежные французские ранункулюсы, белоснежные шапки голландских гортензий и капризные сортовые каллы. Любое резкое колебание влажности или приток теплого уличного воздуха с гарью Цветного бульвара могли в два счета погубить живой товар на сотни тысяч рублей.

Я соскочила с винтового табурета быстрее, чем соображала голова.

Тело сработало на чистых рефлексах. Три года работы в оранжереях и учебы на кафедре ландшафтного дизайна намертво вбили мне в подкорку простое правило. Растения беззащитны перед тупой человеческой наглостью, и защищать их приходится тому, у кого в руках инструмент.

Я в два прыжка обогнула дубовый верстак, выскочила наперерез шагающему верзиле и встала прямо в створе стеклянного проема холодильной двери, расставив ноги и выставив вперед сомкнутые челюсти тяжелого секатора.

— Стоять на месте, — отчеканила я звонким, как удар колокола, голосом. — Шаг вперед, и я вызову группу быстрого реагирования вневедомственной охраны. Кнопка под кассой, экипаж с автоматами приедет через четыре минуты.

Грачев резко затормозил в полуметре от меня. От резкой остановки полы его расстегнутого кашемирового пальто качнулись вперед, обдав меня волной жара и дорогих духов. Он был выше меня на целую голову, шире в плечах, и в его потемневших от хмеля глазах читалась абсолютная готовность смести любое препятствие.

— Пошла вон с дороги, соплячка, — глухо выдохнул он, буравя меня взглядом. — Я сам возьму то, за что готов заплатить.

— Вход в холодильную камеру посторонним лицам категорически воспрещен санитарными нормами и внутренним регламентом, — ответила я, не опуская лезвий секатора ни на миллиметр. — Здесь поддерживается стерильный температурный режим. Если ваш хмельной перегар и уличная грязь попадут внутрь, лепестки сортовых цветов осыплются к утру. Альберт Суренович за каждый испорченный бутон снимет с меня шкуру, а я свою шкуру ценю несоизмеримо выше вашего уязвленного мужского достоинства. Отойдите от стеклянной двери.

— Да плевать я хотел на твоего Суреновича, — рыкнул Грачев и сделал резкое движение корпусом вперед, пытаясь оттеснить меня плечом.

Он даже не подумал о том, что перед ним стоит вовсе не покорная секретарша из его приемной. На его пути стояла разозленная студентка строительного института, привыкшая ворочать мешки с гравием и таскать тридцатилитровые ведра с отстоянной водой. Я уперлась левым локтем в металлический косяк дверной коробки, заблокировав проход собственным телом.

Тогда Грачев, окончательно потеряв рассудок от выпитого алкоголя и бешеного упрямства, просто протянул свою длинную руку через мое плечо прямо в холодную глубь камеры.

Его жадный взгляд упал на ближайший высокий черный вазон. В нем плотным, тугим снопом стояла свежая, только вчера поступившая с таможни партия отборных эквадорских роз премиального сорта Ред Наоми. Стебли метровой длины, толстые, налитые темно-зеленым соком, с бархатными черно-алыми бутонами размером с крупное яблоко. И с чудовищными, трехсантиметровыми одревесневшими шипами треугольной формы, загнутыми назад, как когти степного беркута.

Флористы всегда работали с этой партией исключительно в плотных крагах из воловьей кожи. Даже Альберт Суренович, старый опытный мастер, никогда не прикасался к этим стеблям голыми руками, предварительно зачищая нижнюю треть специальным шипоснимателем.

Грачев ничего этого не знал. Он знал только то, что ему нужны самые дорогие розы в городе, и нужны прямо сейчас.

Его холеная ладонь без малейших колебаний сжалась вокруг середины трех толстых стеблей, и он с силой рванул их на себя, намереваясь выдернуть букет из вазона одним рывком.

Раздался глухой, мерзкий звук рвущейся живой ткани.

Глава 3

Острейший загнутый шип Ред Наоми зацепил кожу сбоку от ногтя его правого указательного пальца и прочертил вдоль пальца рваный порез.

Грачев издал короткий, сдавленный вой, похожий на визг наступившего на стекло породистого пса, и судорожно отдернул руку назад.

Стебли роз с глухим плеском плюхнулись обратно в воду, подняв фонтан ледяных брызг.

Из глубокой раны на пальце Грачева потекла кровь. Тяжелые алые капли сорвались с кончиков пальцев, шлепнулись на мой чистый кафель, а затем Грачев инстинктивно прижал пострадавшую руку к груди.

Огромная, безобразная бурая клякса моментально расплылась по ослепительно белой шёлковой ткани его сорочки от элитного ателье Бриони, прямо возле манжеты с платиновой запонкой.

— Твою же мать! — взвыл он, сгибаясь пополам от пульсирующей дикой боли и глядя на свой хлещущий кровью палец расширенными от ужаса глазами. — Что это за чертово оружие массового поражения?!

В павильоне на секунду повисла гробовая тишина, после которой пространство буквально взорвалось.

Стоявший у стеллажа Вадим сначала медленно сполз по деревянной стойке вниз, уронил сигару на поддон с речным песком, а затем схватился обеими руками за живот и зашелся в таком безудержном, лающем хохоте, что с верхней полки посыпались сухие сосновые шишки.

— Грачев! — давясь слезами и кашляя от смеха, орал он на весь павильон. — Управляющий партнер венчурного фонда получил боевое ранение на колхозном фронте! Тебя победила роза, Артём! Цветочек победил акулу инвестиционного рынка! Я умираю, вызовите мне скорую, я сейчас лопну от счастья!

Грачев свирепо зыркнул на ржущего друга, зажал порезанный палец полой кашемирового пальто, окончательно пачкая дорогую ткань кровью, и поднял на меня взгляд, полный неприкрытой ненависти.

— Ты... ты подсунула мне эти колючки нарочно! — прохрипел он, дрожа от боли и унижения. — Ты видела, куда я тянусь!

— Разумеется, видела, — ледяным тоном ответила я, пряча секатор в глубокий карман рабочего фартука. — И русским языком предупредила вас о регламенте. Но крупные финансисты, судя по всему, считают себя бессмертными повелителями флоры и фауны. Роза Ред Наоми выращена в предгорьях Анд, гражданин Грачев. Она плевать хотела на ваши финансовые активы и защищает свои бутоны так, как ее научила дикая природа.

Я неторопливо прошла мимо корчащегося банкира к мусорному контейнеру для брака, стоявшему возле раковины.

Там, среди обрезков упаковочной бумаги и сухих веток эвкалипта, сиротливо лежала утренняя списанная гвоздика. Одинокая, жалкая, грязно-розового оттенка, со сломанным пополам стеблем и наполовину осыпавшимися бурыми лепестками. Альберт Суренович собирался выбросить ее еще вчера, но забыл на краю ведра.

Я взяла эту полудохлую былинку двумя пальцами за сухой кончик.

Затем вернулась к дубовому верстаку, подошла к брошенной пачке денег и с подчеркнутой аккуратностью положила убогую гвоздику прямо поверх новеньких оранжевых купюр с изображением Хабаровского моста.

— Ваш заказ сформирован в полном соответствии с протоколом обслуживания, — громко, четко и безжалостно объявила я. — Этот букет идеально гармонирует с вашим уровнем внутренней культуры и навыками коммуникации. Забирайте товар, сдачи нашему заведению от вас не требуется. Дверь открыта, приятной дороги к вашей обиженной даме.

Вадим у стеллажа всхлипнул, уткнулся лицом в колени и заколотил ладонью по полу, совершенно не в силах остановиться от хохота.

Грачев побелел как мел. Боль в руке отступила перед чудовищным, сокрушительным ударом по его раздутому мужскому эго. Его глаза потемнели, превратившись в два куска полированного антрацита.

— Да я тебя... я эту лавку сотру в порошок! — взревел он, шагнув ко мне и брызжа слюной. — Ты хоть знаешь, сколько стоят эти туфли?! Ручная работа, итальянская телячья кожа тончайшей выделки! Три тысячи евро за пару! Моя сорочка стоит больше, чем вся твоя нищенская оранжерея вместе с твоей будущей копеечной зарплатой!

— Мне глубоко безразлична стоимость вашей обуви, гражданин хороший, — перебила я, отступая к раковине. — А вот чистота моего рабочего пола волнует меня чрезвычайно. Вы накапали кровью на плитку, развели уличную грязь и испортили воздух в помещении. Мои санитарные убытки несоизмеримо выше ваших тряпичных потерь.

Я не стала продолжать бесполезную дискуссию.

Возле раковины стояло массивное оцинкованное ведро, до краев наполненное холодной водой с щедрой порцией едкой хлорной жидкости «Белизна». В ведре плавала тяжелая деревянная швабра с длинной лохматой насадкой из толстых серых веревок.

Я обхватила березовую рукоять обеими руками. Знакомое дерево легло в ладони, и Грачев оборвал ругань на полуслове.

Выдернула швабру из ведра, не отжимая.

Тяжелый, мокрый, серый веревочный ком с громким, смачным шлепком обрушился на кафельный пол ровно в двух сантиметрах от носков эксклюзивных туфель господина Грачева.

Мутная мыльная жижа с удушливым запахом концентрированного хлора мгновенно взметнулась фонтаном во все стороны. Серая едкая пена щедро оросила зеркально начищенную телячью кожу трехтысячеевровых итальянских ботинок, затекла под шнурки и оставила грязные потеки на идеальных графитовых стрелках брюк.

— Эй! Ты что творишь, безумная?! — в панике взвизгнул Грачев, инстинктивно отпрыгивая назад.

Но я не дала ему опомниться.