Альянс отверженных

Глава 1. Мера вещей

Запах Дэвид почувствовал раньше чем проснулся.

Он пробивался сквозь липкую дремоту – густой многослойный как слежавшаяся в компосте листва. Вонь лежалого пота прокисшего в складках дряблой кожи отдавала медью и чем-то сладковатым почти фруктовым но с гнильцой. Так пахнет переспелая дыня которую забыли на солнце. Собственное тело источало этот дух и он настолько пропитал подушку простыню воздух комнаты что Дэвид уже не отделял его от себя. Он и был этим запахом. Старый больной никому не нужный кусок плоти что медленно разлагается заживо.

Пробуждение давалось трудно – не как в молодости когда вскакиваешь от звонка будильника а как подъем со дна глубокого колодца. Сознание всплывало рывками: темнота – серость – боль в пояснице – снова темнота. Он лежал не шевелясь чувствуя как под левую лопатку впивается что-то твердое – смятая простыня сбившаяся в жгут. Он не потянулся убрать ее. Тело больше не требовало комфорта оно просто принимало то что есть как принимает холод бетонного пола забившееся в угол животное.

Дэвид Кросс. Шестьдесят пять лет. Двадцать из них он провел в каменном мешке Ее Величества – Пентонвиль потом Уэйкфилд под конец опять Пентонвиль. Сидел за убийство. Не по неосторожности – умышленное. Жена. Любовник. Кухонный нож. Он не любил вспоминать подробности но они сами лезли в голову по ночам когда не спалось. Двадцать лет – срок достаточный чтобы забыть как пахнет свобода. Он и забыл. Свобода пахла пылью застоявшимся воздухом старой мебелью и грязным телом – точно так же как камера.

Его выпустили досрочно четыре недели назад. Не из милосердия – из прагматизма. Сахарный диабет второго типа осложненный: нейропатия начальная ретинопатия трофические изменения на стопах. Тюремный врач пожилой пакистанец с усталыми глазами и вечно дрожащими руками развел руками: «Кросс вы нам тут не нужны. У нас нет ресурсов лечить вас когда кругом творится... это». Он не договорил. Дэвид и сам понял. В тюремном лазарете мест не хватало даже для тех у кого начинался кашель с кровью а он – просто старый диабетик балласт. Его списали как списывают отработанный материал. Подписали бумаги выдали рюкзак с вещами рецепты на инсулин и таблетки и вытолкнули за ворота – в мир который к тому моменту уже был поражен Нексусом.

Нексус. Слово которое он впервые услышал по тюремному радио два года назад. Тогда еще не понимал насколько это серьезно. Вирус номер один – долгий тихий почти безобидный на первый взгляд. Инкубация до десяти лет. Никаких симптомов. Никакого иммунного ответа – организм просто не распознавал его и стандартные тесты ничего не показывали. Только генетический анализ сложный и дорогой мог выявить встроившиеся в ДНК цепочки.

Животные и птицы при этом оставались неуязвимы для вируса – они могли быть носителями переносчиками заразы на лапах и в слюне но сами не болели.

Дэвид открыл глаза и уставился в потолок. Тот был в трещинах – тонких извилистых как русла пересохших рек на карте. Он помнил этот потолок. Квартира принадлежала его покойной матери здесь он вырос сюда его выпустили потому что идти больше было некуда. Квартира на двадцать пятом этаже старая запущенная с запахом плесени из вентиляции. Он не открывал окна – боялся что снаружи залетит что-то что убьет его раньше чем диабет или рак. Глупо но страх был иррациональным липким как пропитавшая простыню испарина.

Комната плыла перед глазами. Зрение падало – ретинопатия сказал врач. Сосуды в сетчатке лопались и изображение то расплывалось то покрывалось темными пятнами похожими на кляксы. Дэвид моргнул и мир на секунду стал четче. В углу на столике лежали блистеры с таблетками и флакон инсулина. Запас кончался. Чтобы получить новый рецепт нужно было тащиться в медицинский центр торчать в очереди рисковать а он не мог заставить себя выйти. Он вышел только раз когда прибыл – спустился в распределительный пункт на первом этаже получил паек по карточке увидел толпу в масках услышал сухой кашель за спиной и больше не выходил. Страх перед Нексусом перевешивал страх перед диабетической комой. Или может ему было уже все равно. Двадцать лет тюрьмы вытравили способность бояться по-настоящему.

Он проковылял на кухню. Гора немытых тарелок в раковине покрылась сизой пленкой: колонии грибков которым не было дела до вируса карантина и мутантов. Они просто жили. Дэвид позавидовал им. Он открыл холодильник – свет мигнул но загорелся (солнечные панели все еще работали). Внутри: банка консервированной фасоли полбуханки засохшего хлеба упаковка сосисок с истекшим сроком (он не проверял на сколько). Никаких овощей. В морозилке – пусто. Льда нет только иней на стенках похожий на белую плесень.

Он достал сосиски открыл упаковку понюхал. Кисловато. Сойдет. Отрезал кусок хлеба – нож тупой хлеб крошился и он резал медленно придерживая буханку дрожащей рукой. Положил сверху сосиску. Хлеб царапал десны размокал в слюне до клейкой массы. Он жевал медленно механически не чувствуя вкуса. Еда была просто топливом которое нужно запихнуть в топку. Потом вскрыл фасоль выскреб пальцами. Холодная скользкая в густом оранжевом соусе что потек по запястью. Он облизал пальцы потом запястье. Желудок принял еду с облегчением но одновременно и с протестом – диабет требовал режима а он ел когда придется.

После еды накатила апатия тяжелая свинцовая. Он сидел на табурете глядя на засохшую каплю соуса на столешнице и думал о том как мало теперь нужно человеку чтобы продолжать существовать. Вода еда тепло. Все остальное – мишура. Общение карьера развлечения – все исчезло и остался голый базовый функционал. Дыши. Ешь. Спи. Испражняйся. Он больше не был социальным существом. Он был биологическим автоматом у которого кончились цели.

Он думал о том что где-то там за пределами его квартиры все еще живут люди. Ходят на работу – те у кого есть работа. Разговаривают друг с другом – через маски на дистанции но все же. Смотрят телевизор читают книги готовят еду моются. Они еще помнят как выглядит нормальная жизнь. А он – он забыл. Забыл как пахнет свежесваренный кофе как звучит смех в баре как шуршат страницы новой газеты. Все это осталось в прошлом которое больше не существовало.

Лондон который он помнил смутно – шумный суетливый – теперь лежал перед ним как застывшая фотография. Улицы пусты. Машины брошены вдоль обочин – некоторые сгоревшие почерневшие от копоти другие просто открытые с вытекшим бензином и в салонах скопилась пыль и палая листва. Ветер гонял по асфальту обрывки плакатов – один с лицом улыбающегося политика застрял на фонарном столбе и трепыхался как пойманная птица. Голуби сидели на карнизе соседнего дома – единственные существа которым казалось было плевать на карантин. Они ворковали дрались из-за крошек гадили на подоконники. Дэвид завидовал им.

Из громкоговорителей развешанных на столбах лился записанный женский голос. «...Внимание. Действует режим чрезвычайного положения. Сохраняйте дистанцию не менее двух метров. Не прикасайтесь к необработанным поверхностям. Используйте средства индивидуальной защиты. При обнаружении признаков заражения немедленно сообщите в ближайший медицинский пост или военному патрулю. Не пытайтесь помочь зараженным самостоятельно...»

Голос умолкал на пару секунд и в этой паузе слышался только ветер и далекий стрекот дронов. Иногда Дэвиду казалось что он слышит в паузе чье-то дыхание – но это конечно была просто игра воображения. Или ветер. Потом запись начиналась снова. По кругу. Бесконечно. Каждые три минуты. Тысячу раз в день. Десятки тысяч раз за полгода. Один и тот же голос одни и те же слова одна и та же интонация. Сначала это раздражало потом стало фоном потом – частью самого Дэвида как его запах или его шрамы.

Он отошел от окна. Запись больше не вызывала тревоги – только глухое фоновое раздражение как от комариного писка. Он прошел на кухню попил воды из-под крана – вода была теплой с хлорным привкусом но он не заметил. Потом вернулся в комнату и включил телевизор. Говорящая голова – мужчина в безупречном костюме при галстуке с аккуратной стрижкой и пепельными висками. Он сидел в студии и за его спиной мелькали кадры: горящие города очереди к полевым госпиталям солдаты в защитных костюмах карта мира с красными зонами что расползались как раковая опухоль.

Кадры сменились. Теперь на экране спорили двое – вирусолог и представитель оппозиции. Вирусолог седой с темными кругами под глазами говорил быстро сбивчиво размахивая графиками которые он держал на картонках. Его голос срывался он явно не спал – рубашка помята воротник расстегнут. Оппозиционер перебивал его что-то про «провал политики карантина» и «непрозрачность распределения вакцины». У него было сытое холеное лицо и он не выглядел испуганным – скорее раздраженным. Под картинкой бегущей строкой шли цифры: «3 247 891 подтвержденных случаев в СК. 178 203 летальных исхода. 34% населения привито». Дэвид не вслушивался. Слова больше не имели значения. Они были как шум дождя – фон белый шум заполняющий пустоту.

Он переключил канал. Развлекательное шоу. Яркая студия декорации изображающие уютную гостиную с камином – камин конечно ненастоящий просто экран с анимацией огня. Ведущая – женщина средних лет в блузке пастельного тона с застывшей улыбкой – демонстрировала как правильно надевать защитный комбинезон. Ее движения были плавными отрепетированными – ни одного лишнего жеста. Говорила она звонко бодро словно рассказывала о новом рецепте печенья.

Только гул дронов за окном и далекий еле слышный плач ребенка из соседней квартиры. Ребенок плакал каждый день примерно в одно и то же время – видимо когда мать уходила за едой или просто не могла его успокоить. Дэвид не знал кто живет за стеной. Он никогда не интересовался соседями а теперь было поздно. Может молодая пара. Может беженцы которых расселили в пустующие квартиры. Может кто-то такой же одинокий как он сам.

Он сидел на диване глядя в стену. Обои в цветочек – их клеила еще мать когда была жива. Теперь они отклеились по швам обнажив серый гипсокартон. Желтые ромашки на бледно-голубом фоне выцвели и их почти не было видно. Он помнил тот день когда мать клеила их стоя на стремянке ругаясь на пузыри под бумагой. Она была в старом халате в волосах запутался клочок обойного клея. Он Дэвид тогда держал стремянку. Ему было тринадцать. «Ровно?» – спрашивала она. «Ровно» – врал он. Потом они пили чай.

На стене висела фотография – он сам выпускной класс чужие лица. Снимок был яркий цветной но краски уже выцвели и лица казались бледными размытыми. Он стоял в заднем ряду улыбаясь. Улыбка выглядела фальшивой даже тогда. Он не помнил их имен. Том кажется – коротышка слева с дурацким галстуком. Или нет. Сара – девушка с темными кудрями которая нравилась ему весь последний год но которой он так и не сказал ни слова.

Он подумал: а что если бы он тогда на выпускном подошел к Саре и сказал хоть что-то? Хоть пару слов? Что бы изменилось? Они бы поженились? Завели детей? Жили бы в домике у моря как в дурацких фильмах что крутят по воскресеньям на канале BBC Two? Но реальность была неуютной липкой: он не подошел. Он просто стоял в углу зала держа в руке пластиковый стакан с пуншем и смотрел как она танцует с другим. Пунш был теплым и приторным. А теперь ее нет и некому даже спросить: «Помнишь тот вечер?».

Интернет работал с перебоями – в основном официальные каналы экстренные сообщения правительственные брифинги. Соцсети были забиты тем же чем и телевизор: паникой слухами молитвами проклятиями. Люди писали прощальные посты выкладывали фото своих питомцев спрашивали не видел ли кто их родственников в эвакуационных лагерях. Иногда кто-то выкладывал видео – как солдаты выводят семью из дома как горят бараки с зараженными на окраине города. Эти видео быстро удаляли но они появлялись снова как сорняки. Дэвид перестал их смотреть. Каждый раз когда он прокручивал ленту в груди поднималась тошнота – не от увиденного а от собственного бессилия. Ты сидишь в своей квартире в тепле с запасом еды и смотришь как другие умирают. И ничего не делаешь.

Он вспомнил как в тюрьме один молодой зек спросил его: «Кросс а ты вообще когда-нибудь был счастлив?» Он тогда долго думал. Потом ответил: «Нет. Но я и не ждал». Это было правдой. Он никогда не ждал от жизни ничего хорошего. И жизнь его не разочаровала.

Дэвид не выходил на улицу уже четыре недели. Последний раз он спускался за продуктами – стоял в очереди три часа вдыхая запах дезинфекции глядя как люди в масках переминаются с ноги на ногу стараясь не смотреть друг на друга. Дистанция – два метра. На асфальте были нанесены белые круги на которые нужно было вставать как в какой-то жуткой игре. Люди двигались не разговаривая только шарканье ног и кашель. Кашель был самым страшным звуком – когда кто-то закашливался очередь инстинктивно подавалась назад как единый организм и на лицах скрытых масками появлялось выражение животного ужаса. Еду выдавали бесплатно – ящики с консервами хлеб воду даже сладости. Власти делали все чтобы удержать людей по домам. Работало. Большинство сидело. Некоторые – как Дэвид – просто перестали существовать для внешнего мира.

Лондон держался. Соединенное Королевство вообще держалось лучше многих – островное положение жесткие карантинные меры дисциплина населения. Власти делали все возможное: раздавали еду обеспечивали связь поддерживали инфраструктуру. Армия патрулировала улицы врачи работали на износ волонтеры развозили лекарства. Система скрипела трещала по швам но функционировала.

Он вспомнил свой последний день в тюрьме. Серое небо над внутренним двором Пентонвиля запах мокрого асфальта и хлорки. Охранник – молодой с прыщавым лицом и равнодушным взглядом – протянул ему бумаги на подпись. «Распишитесь Кросс. И можете идти». Дэвид расписался. Вышел за ворота и они захлопнулись за ним с глухим металлическим лязгом – звук который он слышал сотни раз но теперь этот звук означал не запирание а освобождение. Только он не чувствовал себя свободным.

И вдруг сквозь эту пелену безразличия пробилась мысль – острая неожиданная: а что если он уже заражен? Что если Нексус-1 уже сидит в нем встроившись в ДНК и медленно тихо без симптомов ведет свою работу? Ему шестьдесят пять. Диабет ослабил организм. Если вирус там он может проявиться раньше чем у других. Не через пятнадцать лет – через пять. Или через год. Или уже завтра.

Он прислушался к своему телу. Сердце билось неровно – обычное дело. В боку тянуло – старая травма полученная в тюремной драке. Суставы ныли – возраст. Он не чувствовал ничего необычного. Он вспомнил как в тюрьме один из охранников рассказывал про «бешеных» – тех кого привозили из карантинных зон. «Они не люди уже – говорил он затягиваясь сигаретой. – Сидят в камере смотрят в стену а потом раз – и начинают выть. Или смеяться. Или биться головой об решетку пока не размозжат череп. А некоторые просто лежат и пускают слюни. Мозгов нет одни инстинкты». Охранник сплевывал тушил сигарету и уходил а Дэвид оставался сидеть и думать: не ждет ли его та же участь?

Эта мысль должна была бы ужаснуть его. Но не ужаснула. Он слишком устал для страха. Двадцать лет в тюрьме смерть матери предательство жены потеря сына – все это накопилось как шлак в печи и теперь просто лежало внутри не давая ни боли ни тепла. Он был пуст. И в этой пустоте страх не жил.

Он перевернулся на бок лицом к спинке дивана. Обивка пахла старой тканью и пылью. Он закрыл глаза. Сейчас он уснет. А завтра проснется и все начнется заново. Запах. Свет. Гул. Плач ребенка за стеной. Голос из громкоговорителя. Консервная фасоль на завтрак.

Бесконечность. Запертая в двадцати квадратных метрах.

Глава 2. Зеркало

Он не планировал разглядывать себя. Просто зашел в ванную по нужде – мочевой пузырь напомнил о себе тупой ноющей болью внизу живота и он кряхтя поднялся с продавленного дивана. Прошаркал босыми ногами по холодному линолеуму коридора чувствуя как подошвы прилипают к чему-то липкому. Дверь в ванную скрипнула – петли рассохлись и звук был такой будто кто-то провел ногтем по стеклу.

Он справил нужду стоя держась одной рукой за стену чтобы не пошатнуться. Струя была слабой прерывистой – простатит еще один подарок возраста и тюремной сырости. Он смыл (вода еще была хоть и текла тонкой струйкой) зевнул и уже собрался уйти обратно в полумрак квартиры когда рука сама потянулась к выключателю. Зачем – он не знал. Может просто чтобы увидеть свет. А может чтобы проверить: жив ли он еще? Существует ли? Или уже превратился в призрака который не отражается в зеркалах?

И замер.

То что он увидел заставило его издать звук – не смех не вздох а что-то среднее. Горький сухой выдох похожий на кашель курильщика. Он стоял и смотрел на себя – полностью одетого в застиранной футболке с протертыми швами и растянутых штанах что висели мешком на исхудавших бедрах. И вдруг ему захотелось увидеть все. Без прикрас. Без этой грязной одежды что хоть как-то скрывала правду.

Он разделся.

Медленно потому что каждое движение давалось с трудом. Артрит в плечах нейропатия в пальцах – они не сжимались до конца и он долго возился с пуговицей на поясе матерясь сквозь зубы. Стянул через голову футболку. Ткань прилипла к телу он потел несмотря на прохладу в квартире и когда футболка оторвалась от кожи в нос ударил запах.

Собственное тело источало этот дух и Дэвид поморщился. Он бросил футболку на пол и она легла на кафель бесформенной кучей.

Расстегнул штаны. Они были велики ему – за полгода карантина он потерял в весе сам не заметив как. Мышцы атрофировались жир исчез осталась только дряблая кожа обтягивающая кости. Штаны сползли вниз сами едва он отпустил пояс. Он перешагнул через них и остался в одних трусах – серых застиранных с прорехой на резинке. Секунду помедлил. Потом стянул и их.

– Ну ты и урод Дэвид.

Голос прозвучал глухо безэмоционально как констатация факта. Без жалости к себе. Без злости. Просто – факт. Так констатируют погоду за окном или показания счетчика. «Урод». Слово которое он слышал всю жизнь и которое теперь глядя на себя он мог только подтвердить.

Он перебирал в памяти все ярлыки все насмешки все прозвища которые к нему прилипали за шестьдесят пять лет. В школе: «Скелет» «Жираф» «Червяк». В юности: «Моль» «Зануда» «Тихоня». На работе: «Квазимодо» – это прозвище приклеилось особенно прочно. Его дал один из механиков мужик с грязным ртом и вечной сигаретой в зубах когда увидел Дэвида согнувшегося над мотором. «Гляньте Квазимодо наш молится» – заржал он и все подхватили. С тех пор иначе не называли. Даже когда он стал бригадиром смены – все равно «Квазимодо». За глаза конечно. В глаза вообще редко кто говорил – его сторонились.

И все эти слова были правдой. Что получится если сложить вместе узкие плечи впалую грудь широкий таз кривые ноги и длинную шею? Получится он. Дэвид Кросс.

Он начал осматривать себя – медленно методично как патологоанатом осматривает труп. Сверху вниз.

Плечи. Узкие покатые словно их сдавили тисками еще в утробе. Ключицы выпирали как у голодающего хотя он не голодал – просто такая конституция. Мышц на плечах почти не было: даже в молодости когда он еще пытался заниматься физкультурой плечи оставались неизменными – узкими слабыми неспособными удержать тяжесть. Теперь в старости они еще больше усохли и обвисли как пустые рукава пальто наброшенного на вешалку.

Грудная клетка. Впалая с выпирающей грудиной похожей на киль худой курицы. Ребра проступали сквозь кожу и между ними темнели впадины. Кожа на груди была бледной почти прозрачной с редкими седыми волосками и пигментными пятнами – старческими коричневатыми похожими на разводы от кофе. Он мог сосчитать каждое ребро и это зрелище не вызывало ничего кроме брезгливости.

Шея. Длинная тонкая с крупным кадыком который дергался при глотании как поплавок на воде. Морщины на шее – глубокие кольцевые как у черепахи. В тюрьме один из сокамерников пьяный после самогонной браги сказал: «Кросс у тебя шея как у индюка. Только индюк красивый а ты – нет». Он не обиделся. Это было смешно. И правдиво.

Он повернулся в профиль. Теперь сутулость стала особенно заметна. Спина колесом позвоночник изогнут будто он всю жизнь кланялся невидимому хозяину. Кифоз – кажется так это называется. В детстве мать водила его к врачу и тот старый ортопед с холодными руками сказал: «Ничего страшного но осанку нужно исправлять». Не исправили. С годами сутулость только усилилась и теперь он напоминал вопросительный знак – сгорбленный скрученный будто сама жизнь пригнула его к земле.

Живот выпирал несмотря на общую худобу. Какой-то нелепый мягкий живот не твердый пивной а дряблый словно мешок с водой. После тюремной баланды состоявшей из картошки и хлеба живот нарос а мышцы пресса которых и так не было исчезли окончательно. Теперь это был просто студенистый ком колыхавшийся при каждом шаге. Он потрогал его рукой – кожа была холодной рыхлой с полосками растяжек.

Таз. Широкий почти женский. Из-за него фигура казалась еще более карикатурной: узкий верх широкий низ. Когда он шел таз раскачивался и со стороны это выглядело нелепо – мужик с походкой утки. Он ненавидел свой таз. Ненавидел с подросткового возраста когда мальчишки в раздевалке ржали над ним. С тех пор он старался не раздеваться при людях.

Ноги. Отдельная тема. Кривые колесом с вывернутыми внутрь коленями – так называемая «варусная деформация». В детстве ему говорили что это пройдет. Не прошло. Колени терлись друг о друга при ходьбе и походка была шаркающей неуклюжей. Бедра – тонкие как у цапли с дряблой кожей что свисала складками. Икры почти отсутствовали – просто кости обтянутые кожей.

Он снова посмотрел в лицо. Лицо было вытянутое с глубокими носогубными складками что тянулись от крыльев носа к уголкам рта как русла высохших рек. Глаза – бледные почти прозрачные с желтоватыми белками и красными прожилками. Навыкате – такая особенность строения глазниц из-за которой взгляд всегда казался удивленным или испуганным. Под глазами – мешки темные набрякшие как у человека который не спал неделю. Брови – редкие седые почти невидимые. Нос – крупный с горбинкой но какой-то бесформенный словно вылепленный из глины и забытый. Рот – тонкогубый с опущенными уголками что придавало лицу выражение вечной брезгливости хотя он ее не испытывал. Подбородок – скошенный почти отсутствующий сразу переходящий в шею так что профиль напоминал полумесяц.

Волосы на голове – седые редкие сальные прилипшие к черепу. Кожа головы просвечивала сквозь них и на макушке уже образовалась проплешина которую он не замечал раньше. Уши – большие оттопыренные с волосками торчащими из ушных раковин.

Он стоял и смотрел. Потом перевел взгляд на шрамы. Их было три и он знал каждый.

Первый – на левом предплечье. Длинный тонкий белесый. Производственная травма на старом грузовике: сорвавшаяся цепь лебедки хлестнула по руке и разорвала кожу до кости. Ему тогда было двадцать восемь и он истекая кровью сам доехал до больницы. Врач сказал: «Повезло что артерию не задело». Он не чувствовал тогда ни страха ни боли – только досаду что подвел бригаду. Ему наложили швы он вернулся на работу через два дня и больше об этом не вспоминал. Но шрам остался – напоминание о том что он всегда был расходным материалом.

Второй – на правом боку под ребрами. Нож. Тюрьма первые месяцы когда он еще не научился быть незаметным. Один из старожилов здоровенный детина с татуировкой дракона на шее решил проучить «новичка» и загнал ему заточку под ребра в столовой. Заточка была самодельная из обломка ножовки и она вошла глубоко едва не пробив печень. Дэвид тогда не закричал не упал. Он просто повернулся посмотрел на нападавшего своими бледными ничего не выражающими глазами и спросил: «И это все?» Детина опешил. А Дэвида отправили в лазарет где он провел две недели лежа на жесткой койке и глядя в потолок. После этого случая его начали уважать. Не любить – уважать. Это было больше чем он когда-либо имел на воле.