- -
- 100%
- +
Глава 1. Спрюс стрит
Если выйти из автобуса на углу Лонг-Бич-бульвара и Роузкранс и пойти пешком на восток, мимо автомастерской с вечно открытыми воротами, мимо прачечной, где гудит десяток сушильных машин и пахнет нагретым хлопком, мимо пустыря, на котором местные мальчишки гоняют мяч, пока матери не позовут ужинать, — вы упретесь в Спрюс-стрит. Улица недлинная, всего четыре квартала, упирающаяся в бетонную стену склада. Склад расписан граффити так густо, что под ними уже не разобрать, какого цвета была штукатурка. На углу Спрюс и Манхэттен-Бич стоит фонарный столб с покосившейся табличкой «STOP», в которую кто-то когда-то въехал на пикапе, и с тех пор она смотрит не на дорогу, а куда-то в небо, словно ей надоело предупреждать.
Дом номер 1420 — третий от угла, одноэтажный, с плоской крышей и крыльцом, которое Карен Смит красила каждую весну. Краска была самая дешевая, какую можно найти в хозяйственном магазине, — белая, матовая, она начинала облезать уже к июлю, и к ноябрю крыльцо снова выглядело так, будто его жевала собака. Но Карен все равно красила. Алекс однажды спросил ее — зачем, если через три месяца все заново? Она стояла на коленях, с кисточкой в руке, и на кончике носа у нее было белое пятнышко. «Потому что это наш дом, — сказала она. — Не чей-то. Наш. И пока я здесь живу, он будет выглядеть как дом, а не как сарай». Алекс не спорил. Он вообще редко спорил с матерью — не из страха, а из уважения. Она была из тех людей, которые вызывают уважение молча, самим своим присутствием.
Внутри дом был маленький, но не тесный. Две спальни, гостиная, совмещенная с кухней, ванная с вечно капающим краном — Алекс уже два года собирался его починить, да все руки не доходили. В гостиной стоял диван, купленный в комиссионке еще до его рождения, — коричневый, с протертыми подлокотниками, но удобный, как старые ботинки. На стене висела фотография бабушки с дедушкой — единственная сохранившаяся, черно-белая, в деревянной рамке. Бабушка на ней смеялась, дедушка смотрел серьезно, как будто уже тогда знал, что жить ему осталось недолго.
Больше фотографий не было — альбом пропал при переезде из старой квартиры, которую Карен снимала до рождения Алекса. Она говорила об этом редко и всегда с той интонацией, какой говорят о потерях, к которым привык.
Отец Алекса ушел, когда мальчику не было и года. Не умер, не попал в тюрьму, не исчез при загадочных обстоятельствах — просто ушел. Собрал вещи в спортивную сумку, поцеловал жену в лоб, сказал «я скоро вернусь» и не вернулся. Карен ждала его три месяца — сначала со страхом, потом со злостью, потом с тем холодным спокойствием, которое приходит, когда надежда окончательно перегорает. На четвертый месяц она собрала его оставшиеся вещи — несколько рубашек, старый свитер, бритву, — сложила в коробку и убрала в подвал. Алекс нашел эту коробку в десять лет и спросил, чье это. Карен стояла у плиты и мешала суп. «Твоего отца», — сказала она, не оборачиваясь. И добавила: «Поставь обратно». Он поставил. Больше они к этой теме не возвращались.
Родственников у них не было. Бабушка с дедушкой умерли, когда Алексу было пять, — с разницей в полгода, словно не хотели расставаться надолго. Дедушка работал в порту Лонг-Бич, водил погрузчик, и однажды не пришел домой — сердце отказало прямо в кабине, он так и сидел, сжимая руль, пока напарник не заметил, что погрузчик стоит на месте уже час. Бабушка после этого сдала быстро — перестала есть, перестала выходить, сидела в кресле у окна и смотрела на улицу, словно ждала, что он вернется. Инсульт случился во сне — тихо, безболезненно, как уходят люди, которым больше незачем оставаться. Больше никого не было: ни дядьев, ни теток, ни кузенов. Карен была единственным ребенком у своих родителей, и Алекс был единственным ребенком у Карен. Двое против всего мира.
Школа, в которую он ходил, называлась «Комптон-Хай». Длинное трехэтажное здание, построенное в семидесятых — коричневый кирпич, узкие окна, решетки на первом этаже. Решетки поставили после того, как в девяносто четвертом кто-то залез в окно учительской и украл компьютер — древний, медленный, но по тем временам ценный. С тех пор окна были забраны, и классы первого этажа даже в солнечный день напоминали полуподвал. На входе стояли металлодетекторы — две рамки, как в аэропорту, только без ленты транспортера. Проходишь, пищишь — тебя отводят в сторону и обыскивают. Первоклашки боялись этих рамок. Старшеклассники привыкли и проходили, не замедляя шага, заранее вытаскивая из карманов ключи, мелочь и телефоны.
Контингент школы был пестрым. Мексиканцы, сальвадорцы, гватемальцы — дети тех, кто приехал в Калифорнию на сбор урожая и остался. Черные — потомки тех, кто переселился с Юга в шестидесятых, спасаясь от сегрегации, и обнаружил, что здесь сегрегация тоже есть, просто о ней не пишут в законах. Белых почти не было — несколько человек на всю школу, в основном дети учителей. Каждая группа держалась своей территории. Мексиканцы сидели на лестнице у спортзала. Черные — на скамейках перед главным входом. Сальвадорцы — в дальнем конце двора, у забора, где тень от здания падала ровно в полдень. Пересекаться было не принято, но и открытой вражды не было — скорее вооруженный нейтралитет.
Алекс не сидел нигде. Он вообще не тусовался на переменах — брал книгу и уходил в библиотеку, которая помещалась в подвальном помещении без окон. Библиотекарша, миссис Харпер, пускала его даже в те часы, когда библиотека формально была закрыта. Она была старая, белая, с дрожащими руками и пахла лавандой, но Комптон не пугал ее — она прожила здесь сорок лет и говорила, что бояться нужно не района, а людей, которые делают вид, что района не существует. Алекс был ее любимцем. Она откладывала для него книги — фантастику, биографии, научпоп. Он проглатывал их запоем, лежа на диване в гостиной, пока мать проверяла тетради. В доме было тихо, только ветер шуршал лимонными листьями за окном.
Однажды — Алексу было тринадцать — он наткнулся в библиотеке на книгу про Мохаммеда Али. Старая, потрепанная, с загнутыми уголками и пятном от кофе на обложке. Он взял ее скорее от скуки — спорт его не интересовал, а бокс казался глупым мордобоем, — но открыл первую страницу и не заметил, как пролетел вечер. В книге была фотография: молодой Али, тогда еще Кассиус Клей, стоит над поверженным соперником — руки в перчатках подняты, лицо сияет, толпа ревет. И цитата внизу: «Тот, кто не настолько смел, чтобы рисковать, ничего не добьется в жизни».
Он перечитал эту фразу три раза. Переписал в блокнот. Дома, лежа в постели, все думал о ней. Смелость. Что это вообще такое? Он не считал себя смелым. Он был тихим, незаметным, всегда держался в тени. Когда в классе кто-то начинал бузить, он не делал замечаний — просто ждал. Когда старшие парни отбирали у младших деньги на обед, он не вмешивался — проходил мимо, опустив глаза. Не из трусости — скорее из убеждения, что это не его дело. Но была ли в этом смелость? Или ее отсутствие?
Он закрыл глаза и представил ринг. Канаты. Свет прожекторов. Себя — в перчатках, напротив противника. Сердце колотилось даже в воображении. Страх — вот что это было. Страх получить по лицу, страх унижения, страх боли. Но где-то за страхом мерцало что-то еще — любопытство. А что, если? Что, если попробовать?
Зал назывался «Кингз-джим». Вывески не было — только ржавая дверь, выкрашенная в зеленый цвет, который от времени стал не зеленым, а каким-то болотным, с потеками и царапинами. Дверь вела вниз, в подвал, где когда-то был склад автозапчастей. Склад разорился в девяностых, помещение пустовало, а потом его выкупил Реймонд «Рей» Уильямс, бывший боксер-тяжеловес, и устроил там зал. Не из коммерческих соображений — аренда была копеечная, доходов почти не было, — а просто потому, что Рей не умел ничего другого и не хотел учиться.
Алекс спускался по лестнице первый раз в жизни и чувствовал, как пахнет: потом, кожей, аммиаком, старым железом. Запах был тяжелый, густой, он обволакивал и не отпускал — потом Алекс будет возвращаться к этому запаху в памяти много лет спустя, и каждый раз он будет означать что-то вроде дома. Второго дома. Мужского.
Внутри было почти пусто. Три боксерских мешка висели под низким потолком на цепях, которые жалобно скрипели при каждом ударе. Мешки были старые, перемотанные скотчем в местах разрывов, но набиты туго — Рей сам набивал их песком и тряпками, не доверяя фабричным. В углу стоял ринг — не полноразмерный, чуть меньше стандарта, с канатами, обмотанными изолентой. Вдоль стен тянулись железные шкафчики с облупившейся краской и без замков — Рей считал, что замки только провоцируют воров, а если замка нет, то воровать нечего. Пол бетонный, покрытый матами, такими старыми, что они крошились под ногами и оставляли на подошвах черную резиновую пыль.
Рей сидел на складном стуле в углу и читал газету. При виде Алекса он не встал, не поздоровался — только опустил газету на колени и посмотрел долгим взглядом, каким смотрят на лошадь, которую привели на продажу.
— Чего тебе? — Голос у него был низкий, с хрипотцой, как будто он только что проснулся.
— Хочу боксировать.
Рей хмыкнул. Оглядел Алекса с головы до ног — медленно, без стеснения. Худой, длинный, руки болтаются как плети, коленки торчат. Подбородок острый, скулы широкие — хорошая кость, это Рей отметил сразу. Глаза ясные, смотрят прямо, не бегают.
— Ты ж дрищ, — сказал Рей. — Соплей перешибешь, и дух вон.
— Знаю.
— А зачем пришел тогда?
Алекс замялся. Он не знал, как объяснить. Как объяснить чужому мужику, бывшему боксеру, что ты прочитал книгу про Али и не можешь спать уже неделю? Что в груди что-то зудит и требует выхода? Что страх, с которым ты прожил тринадцать лет, вдруг стал невыносимым?
— Не знаю, — сказал он честно. — Просто хочу. Попробовать.
Рей сложил газету, встал. Он был огромный — под метр девяносто, с плечами, как дверной проем, и руками, похожими на два окорока. Подошел к Алексу, тронул его за плечо — не сильно, но ощутимо.
— Бокс — это не кино, — сказал он. — Это боль. Это синяки. Это кровь из носа каждую неделю. Это когда ты устаешь так, что не можешь поднять руку, а тебе говорят: еще десять раз. Ты готов к этому?
— Не знаю, — снова сказал Алекс. — Но хочу узнать.
Рей долго смотрел на него, и что-то в его лице изменилось — то ли одобрение, то ли просто воспоминание о себе самом тридцать лет назад, когда он, такой же тощий и голодный, пришел в старый зал в Окленде.
— Ладно. Разминка. Пять кругов по залу. Потом посмотрим.
Алекс пробежал пять кругов, и его вывернуло в углу, прямо на старый мат. Рей стоял рядом и даже бровью не повел.
— Ничего. Со всеми бывает. Завтра придешь — будет шесть кругов.
Он пришел завтра. Потом послезавтра. Потом каждый день — шесть дней в неделю, кроме воскресенья, потому что по воскресеньям Рей ходил в церковь, а потом пил пиво и смотрел бейсбол. Воскресенье было выходным, но Алекс все равно делал зарядку дома — отжимался от пола, качал пресс, работал над дыханием. Мать заметила перемену, но ничего не сказала — только однажды, когда он после тренировки рухнул на диван, погладила его по голове и сказала: «Ты стал сильнее». Это была самая большая похвала в его жизни.
Рей гонял его беспощадно. Первые полгода — никакого спарринга, только база. Скакалка — час в день, до кровавых мозолей на ступнях. Бой с тенью перед зеркалом — Рей стоял сзади и поправлял каждое движение: «Локоть выше! Подбородок опусти! Не тяни плечо!» Мешок — три раунда по три минуты, и горе тому, кто опускал руки в конце раунда. «Ты устал? — орал Рей. — Хорошо! Вот тут-то ты и получаешь в голову! В конце боя бьют сильнее всего, потому что ты уже не защищаешься! Не смей опускать руки!»
Алекс не опускал. Он падал без сил, но руки держал. Он был послушным учеником — не из страха перед Реем, а из уважения к тому, что Рей делал. Старый боксер не брал с него денег первые полгода — видел, что у парня нет. «Расплатишься потом, — говорил он. — Когда станешь чемпионом, купишь мне пива». Алекс кивал и продолжал работать.
Через восемь месяцев Рей впервые поставил его в спарринг. Противник — парень постарше, лет семнадцати, коренастый, с быстрыми руками и неприятной ухмылкой. Звали его Маркус, он тренировался с детства и уже пару раз выигрывал юниорские турниры. Рей свистнул, и они сошлись в центре ринга.
— Работаем, — сказал Рей. — Легкий контакт. Без добивания. Покажи, чему научился.
Алекс помнил этот бой до мельчайших деталей. Как горели лампы под потолком — слепили, если смотреть прямо. Как Маркус двигался — легко, пружинисто, словно танцевал. Как он ударил первый раз — джеб в голову, быстрый, почти неуловимый. Алекс не успел среагировать, и кулак прилетел ему в лоб. Голова дернулась, во рту появился вкус крови — прикусил губу.
Второй удар пришел в корпус. Он сложил Алекса пополам — дыхание перехватило, перед глазами поплыли красные круги. Маркус не бил сильно, он работал на технику, но Алексу и этого хватало. Он понял, что проигрывает вчистую — не может ни защититься, ни контратаковать. Третий удар должен был прийти в голову, и Алекс уже видел его — апперкот, медленный, как в учебнике. Тело сработало раньше мозга. Он ушел в сторону, и кулак Маркуса просвистел мимо уха, едва не задев.
— Хорошо! — крикнул Рей. — Еще!
Алекс не выиграл тот спарринг. Он проиграл его всухую, пропустил еще с десяток ударов, но на лице его сияла улыбка. Он увидел третий удар. Увидел и ушел. Впервые в жизни он не просто терпел, а управлял ситуацией.
Когда спарринг закончился, он подошел к Рею. Тот пил воду из бутылки, ухмыляясь в усы.
— Ну, что скажешь? — спросил Алекс, тяжело дыша.
— Скажу, что ты не безнадежен, — ответил Рей. — Большинство ломаются после первого. Ты не сломался. Это хорошо. Но не обольщайся — ты пока что мешок. Просто мешок, который умеет уворачиваться. Будем работать.
Они работали. Дни складывались в недели, недели в месяцы, месяцы в годы. Алекс рос — не только в смысле бокса. Менялась походка, менялся взгляд, менялось то, как он держал голову. Он перестал сутулиться. Плечи расправились, подбородок поднялся. Он начал смотреть людям в глаза — не с вызовом, а спокойно, прямо, как смотрит человек, который знает, что может за себя постоять. Одноклассники заметили это и отреагировали каждый по-своему: кто-то зауважал, кто-то стал сторониться, кто-то попытался проверить, не зазнался ли. Пару раз приходилось драться — не в зале, а на улице, серьезно. Он не искал эти драки, но и не убегал. Бил жестко, но без жестокости — ровно столько, сколько нужно, чтобы от него отстали. После второго раза проверять перестали.
Учителя тоже заметили перемену. Миссис Родригес однажды спросила его после урока: «Алекс, что с тобой произошло? Ты стал другим». Он пожал плечами: «На бокс записался». Она подняла брови, но ничего не сказала — только кивнула, словно поняла что-то, чего он сам еще не понимал.
К семнадцати годам Алекс Смит-младший превратился в того человека, которым хотел стать, когда читал книгу про Али. Высокий, метр восемьдесят пять, с широкими плечами пловца и узкой талией, с лицом, которое девочки в школе называли «интересным» — не красивым в классическом смысле, но запоминающимся. Скулы, доставшиеся от матери, острые и высокие. Глаза темные, с тяжелыми веками, как у отца — он помнил это по фотографиям. Улыбка редкая, но открытая, и когда он улыбался, становился похож на мальчишку, каким был когда-то.
В школе он теперь сидел не на последней парте, а на третьей от окна — ближе к центру, но все еще с хорошим обзором. На переменах не прятался в библиотеку, а стоял с остальными у входа, иногда перебрасывался шутками с парнями, иногда просто слушал. Шутки у него были негромкие, но точные — он научился замечать смешное в обыденном и говорить об этом коротко, без лишних слов. Люди смеялись.
Дома все было по-прежнему. Карен работала, уставала, проверяла тетради за кухонным столом. Алекс помогал — мыл посуду, выносил мусор, два раза в месяц ходил с ней в прачечную и таскал корзины с бельем. Они жили тихо, но теперь в этой тишине не было напряжения. Алекс больше не боялся — ни за себя, ни за нее. Он знал, что может ее защитить. От кого — он не думал, но само знание давало покой.
Страх ушел. Не совсем — полностью страх не уходит никогда, если ты не идиот, — но перестал быть хозяином. Раньше страх сидел где-то в животе и диктовал, что делать: опусти глаза, промолчи, не лезь, отойди. Теперь он сидел в углу сознания, как старый знакомый, которому больше не наливают. Алекс знал о его присутствии, но не подчинялся. Это была свобода — та самая, о которой писал Али.
Глава 2. Кроссовки
В тот день все пошло не так с самого утра. Алекс проспал — будильник не сработал, телефон разрядился, и он вскочил за пятнадцать минут до звонка. В ванной не оказалось горячей воды — бойлер снова барахлил, — пришлось мыться ледяной, стиснув зубы. Завтрак подгорел: тост застрял в тостере и задымился, Карен кричала из своей комнаты «Алекс, что ты там жжешь?!», а он орал в ответ «Ничего, мам, все нормально!» и пытался выковырять горелый хлеб вилкой. В школу он бежал бегом, опоздал на пять минут, и миссис Паттерсон, старушка-вахтерша, ехидно заметила: «Мистер Смит, вы сегодня осчастливили нас своим присутствием». Он отшутился, но настроение было подпорчено.
После школы он пошел в библиотеку — надо было сдать книгу по биологии, которую он держал уже месяц. Библиотека была закрыта: на двери висела бумажка «Санитарный день». Он чертыхнулся, развернулся и пошел домой по обычному маршруту — Алондра, поворот на Манхэттен-Бич, мимо прачечной, мимо заброшенной автомойки с граффити «RIP T-Bone» на стене, мимо пустыря, где местные жгли покрышки. Солнце висело низко, воздух был оранжевым от пыли и смога, тени вытянулись через всю улицу.
На ногах у него были белые Nike Air Force 1 — новые, хрустящие, с иголочки. Мать подарила их на шестнадцатилетие. Он помнил, как открывал коробку — синюю, с логотипом, — и чувствовал запах новой кожи, смешанный с запахом ее духов. Она стояла рядом, закусив губу, и ждала его реакции. «Ну как? Подходят?» Он обнял ее так крепко, что она охнула. Она копила на эти кроссовки почти год. Откладывала по двадцать, по тридцать долларов в жестяную банку из-под печенья, спрятанную за кастрюлями. Он знал про банку — случайно нашел, когда мыл посуду, но ни разу не заглянул внутрь. Это были ее деньги, ее секрет, ее подарок.
Кроссовки сияли. Они были белее всего, что носили в Комптоне. Алекс берег их — чистил зубной щеткой, не надевал в дождь, обходил лужи за квартал. В тот день он надел их просто потому, что настроение было дрянь, а кроссовки поднимали дух.
Он не заметил, как они подошли. Просто в какой-то момент трое парней выросли из-за угла старой прачечной и встали поперек тротуара, перегородив путь.
Первый — коренастый, лет девятнадцати, в черной майке, открывавшей татуировки на плечах. Татуировки были тюремного качества — синие, расплывшиеся, с ошибками в буквах. На левом плече — «Cyprss» (именно так, без одной «s»), на правом — распятие, но перевернутое. Он был главным — это чувствовалось по тому, как он стоял, как смотрел, как щербато улыбался. Зубы у него были плохие, желтые, одного переднего не хватало.
Второй — лысый, с головой, блестящей от пота, и руками в шрамах. Шрамы были старые, белесые, похожие на червей, вползших под кожу. В пальцах он вертел нож — не угрожая, а просто по привычке, как вертят зажигалку.
Третий — тощий, с прыщавым лицом и бегающими глазами. Он нервно переступал с ноги на ногу и все время оглядывался через плечо — не идет ли кто. Он явно был младшим в этой троице и боялся больше остальных.
— О, чел, — сказал коренастый и присвистнул, глядя на кроссовки. — Это че такое? Это че за красота? Дай глянуть.
Алекс остановился. Он стоял в пяти шагах от них, руки свободно опущены, дыхание ровное. Ни страха, ни злости — только спокойный расчет. Он уже знал, чем это кончится.
— Обычные кроссовки, — сказал он. — Ничего особенного.
— Обычные? — коренастый сделал вид, что удивлен. — Слышь, Дже-Ти, он говорит — обычные. А я смотрю — новые. Свежие. Прям с витрины. Какой размер?
— Одиннадцатый.
— Одиннадцатый! — коренастый хлопнул себя по ляжкам. — Ты слышал, Дже-Ти? Одиннадцатый! У меня как раз одиннадцатый. Это судьба, чел. Снимай. Дай померить.
Лысый перестал вертеть нож и теперь держал его в опущенной руке. Тощий нервно хихикнул.
Алекс смотрел на них. Он видел всех троих одновременно — спасибо Рею, который годами гонял его на реакцию, заставляя уворачиваться от двух, а потом и от трех спарринг-партнеров разом. Коренастый — опасен, но неповоротлив. Лысый — быстрее, но левша, а левшей Алекс спарринговал каждую неделю. Тощий — не боец, скорее зритель. Нож у лысого в левой руке — странно. Значит, не умеет с ним обращаться.
— Послушай, — сказал Алекс. Голос у него был ровный, без дрожи. — Я не хочу проблем. Я просто иду домой. Дайте пройти.
— А никто тебя не держит, — коренастый улыбнулся еще шире. — Только кроссы оставь. И дуй себе. Домой. К мамочке.
При слове «мамочка» тощий снова хихикнул. Лысый переложил нож из левой руки в правую — Алекс отметил это и мысленно скорректировал план.
— Нет, — сказал он.
Улыбка коренастого слегка потускнела.
— Чего «нет»?
— Кроссовки не сниму. Не проси. Они мне дороги. — Алекс чуть сместил вес на правую ногу, готовясь к броску. — Дайте пройти. Последний раз прошу.
Коренастый перестал улыбаться совсем. Он шагнул вперед — тяжело, вразвалку, как ходит человек, который привык, что перед ним расступаются. Алекс стоял на месте. Когда расстояние сократилось до вытянутой руки, он увидел то, что и ожидал: правая нога впереди, левая сзади, вес смещен вперед. Коренастый замахнулся — широкий, медленный свинг, каким бьют в барах, когда хотят не столько ударить, сколько напугать. Кулак пошел по дуге. Алекс нырнул под него — левое плечо вниз, вес на переднюю ногу, — и пробил прямой правой.
Кулак вошел в челюсть с глухим, влажным звуком. Такого звука Алекс не слышал ни на одном спарринге — там были перчатки, капа, шлем. Здесь — ничего, только кость о кость. Коренастый рухнул. Не покачнулся, не попытался устоять — просто выключился на середине движения, и его тело мешком осело на асфальт.
Лысый дернулся вперед. Алекс сместился влево, уходя от ножа, и ударил ногой в колено — коротко, без замаха, вкладывая вес тела. Колено хрустнуло. Лысый взвыл и выронил нож. Алекс подхватил нож с асфальта, сложил и швырнул в кусты. Лысый сидел на асфальте, держась за колено, его лицо было бледным.
Тощий попятился. Он споткнулся о бордюр, замахал руками и упал на задницу в лужу засохшего машинного масла. Алекс сделал шаг к нему. Тощий вскинул руки, закрывая лицо.
— Не бей! Не бей! Я ничего! Я просто с ними был!
Алекс остановился. Тощий дрожал. На вид ему было лет шестнадцать, не больше. Прыщи, жидкие усики, старая футболка с логотипом «Лейкерс». Алекс вдруг увидел в нем себя — каким он был до того, как пришел к Рею. Испуганный мальчишка, который прибился к сильным в надежде, что сила защитит и его.
— Забирай его, — сказал Алекс, кивнув на коренастого, который уже начал приходить в себя и мычал что-то невнятное, лежа лицом в асфальте. — И этого, — он кивнул на лысого. — И валите. Если еще раз вас увижу — будет хуже.