Небула. Протокол Сафий 2 часть

Глава 3. Паук

Джип Алекс заметил краем глаза еще до драки. Здоровенный Escalade, черный, блестящий, с тонированными стеклами и хромированными дисками, которые вращались даже когда машина стояла на месте. Такие тачки в Комптоне не паркуются просто так. Если стоит — значит, ждет. Если ждет — значит, внутри кто-то важный.

Человек, который из него вышел, был невысоким, ниже Алекса на полголовы, но в нем чувствовалась сила, не зависящая от роста. Жилистый, сухой, с лицом цвета старой меди — цвет этот бывает у людей, которые провели много лет под солнцем, не калифорнийским, а другим, южным, беспощадным. На левом виске татуировка — паутина, тонкая, искусная, расходящаяся от уголка глаза к уху и вниз, к челюсти. Татуировка была старая, но ухоженная, и в ней было что-то гипнотическое. Если долго смотреть, начинало казаться, что паутина шевелится.

Одет он был просто: белая футболка без надписей, темные джинсы, черные кроссовки. На запястье — часы, стальной Rolex Submariner, потертый, видавший виды, но явно настоящий. На пальце — кольцо с черным камнем, не обручальное, а какое-то масонское или просто дорогое. Он курил — сигарета дымилась в длинных, тонких пальцах, и дым вился в вечернем воздухе, как ленивая змея.

— Красиво, — сказал он, подходя ближе. Голос был низкий, с легким акцентом — испанским, но не мексиканским, а каким-то другим, более жестким, может, сальвадорским или гватемальским. — Очень красиво. Я смотрел от начала до конца.

Алекс молчал.

— Ты знаешь, кто это был? — человек кивнул в сторону, куда ушли трое.

— Нет.

— Это Ди-Ло. Он местный, из «Сайпресс-бойз». Мелкая банда, но мстительная, как осиное гнездо. Ты сейчас вырубил их главного. Не рядового бойца — главного. Вожака. Того, кто решает вопросы. Они тебе этого не простят. — Он затянулся и выдохнул дым через нос. — Ты понимаешь, что теперь будет?

— Понимаю.

— А почему тогда не испугался?

Алекс посмотрел на него прямым взглядом.

— Я боксирую четыре года. В зале «Кингз-джим», на Алондра. Мой тренер — Реймонд Уильямс. Он говорит: страх — это нормально. Но поддаваться страху — нет.

Человек поднял бровь.

— Реймонд Уильямс. Рей. — Он покачал головой, и на его лице мелькнуло что-то вроде ностальгии. — Рей еще тренирует?

— Тренирует.

— Я его знал. Давно. Лет пятнадцать назад. Он тогда еще на ринг выходил — проиграл нокаутом какому-то кубинцу, страшному, как смертный грех. Рей держался четыре раунда. Потом упал, и я думал — все, не встанет. А он встал. И еще два года боксировал после этого. Упрямый мужик.

— Он и сейчас упрямый.

— Верю. — Человек бросил окурок на асфальт и растоптал его носком кроссовки. — Меня зовут Паук.

Он протянул руку. Ладонь была сухая, крепкая, с мозолями у оснований пальцев — такие мозоли бывают от оружия, не от работы. Алекс пожал руку и назвал себя.

— Алекс, — повторил Паук, пробуя имя на вкус. — Простое имя. Хорошее. У меня дочь так зовут. Александра. Мы ее тоже зовем Алекс. — Он помолчал, глядя куда-то поверх плеча парня, и что-то в его лице смягчилось, потом снова затвердело. — Слушай, Алекс. Я не грабитель. Я не бандит с большой дороги. Я работаю на людей, у которых есть бизнес. Бизнес разный — где-то автомастерские, где-то бары, где-то транспорт. Иногда — особого толка. Но я не втравливаю в это молодых. Те, кто на меня пашет, не стреляют, не торгуют, не подставляются. Водители. Охранники. Люди, которые умеют держать язык за зубами и не теряют голову, когда горячо.

— Зачем вы мне это рассказываете?

— Потому что ты только что вырубил троих и глазом не моргнул. Потому что ты умеешь драться, но в драку не лезешь. Потому что ты спокоен, как удав, а в твои годы я орал матом и махал пушкой, которой у меня не было. — Паук достал из кармана новую сигарету, но не закурил — вертел в пальцах. — И еще потому, что этим троим ты теперь будешь нужен как кость в горле. Ди-Ло не простит. Его пацаны не простят. «Сайпресс-бойз» — это тридцать человек, Алекс. Не все из них бойцы, но стволы есть у многих. Один ты против них не выстоишь.

— У меня нет ствола.

— И не надо. Ствол без мозгов — билет в морг. Но защита тебе понадобится. Я предлагаю работу. Водителем. Иногда — телохранителем, когда ко мне приезжают гости из Мексики. Встретить, отвезти, проследить, чтобы никто не приставал. Никакой наркоты. Никакой стрельбы. Никаких мокрых дел.

— А гости из Мексики — это кто?

Паук усмехнулся.

— Ты умный. Это хорошо. — Он наконец закурил, глубоко затянулся. — Гости из Мексики — это люди, с которыми у моего бизнеса контракты. Они не американцы. Им нужна крыша, когда они здесь. Крыша — это я. Им нужен транспорт. Транспорт — это ты. Что они делают в Мексике, тебя не касается. Что они делают здесь, тоже не касается. Ты просто встречаешь, отвозишь, улыбаешься и держишь рот закрытым.

— Сколько?

— Две тысячи в неделю. На руки. Плюс премии, если работа нервная. Плюс медицинская страховка — хорошая, не та, что у моей бывшей жены. — Паук хмыкнул собственной шутке, но никто не засмеялся.

Алекс слушал. Две тысячи в неделю — это сто четыре тысячи в год. Его мать зарабатывала сорок две. До вычета.

— Мне нужно подумать.

— Думай. — Паук протянул ему визитную карточку — белый прямоугольник, на котором был написан только номер. — Но недолго. Ди-Ло очухается и начнет звонить. У него есть старшие. У старших есть свое начальство. Долго ждать они не будут. Когда решишь — позвони.

Он развернулся и пошел к джипу, но на полпути остановился и обернулся.

— Алекс.

— Да?

— Ты хорошо держался. Я таких пацанов редко вижу. Не зарывай талант. Здесь, — он обвел рукой улицу, прачечную, пустырь с покрышками, — здесь талант либо уходит в землю, либо идет на дело. Выбирай.

Он сел в джип. Машина мягко отъехала, почти бесшумно, и растворилась в сгущающихся сумерках. Алекс остался стоять на тротуаре с карточкой в руке.

Глава 4. Счет

Две недели спустя Карен Смит упала прямо в классе.

Был обычный вторник. Она вела урок чтения у второго класса — сидела на маленьком стульчике перед ковриком, на котором расселись дети, и читала вслух «Паутину Шарлотты». Она любила эту книгу. Читала ее своему сыну, когда ему было пять, и теперь читала чужим детям с тем же выражением — мягко, с паузами, меняя голоса за разных персонажей. Дети слушали, открыв рты.

На середине главы она замолчала.

Книга выпала из рук. Она попыталась встать — ноги не слушались. Потом мир покачнулся, и она повалилась на бок, ударившись головой о край стола. Дети закричали. Учительница из соседнего класса, миссис Гарсиа, услышала шум и вбежала. Карен лежала на полу, бледная, с закатившимися глазами, и из ранки на виске текла кровь.

Скорая приехала через двадцать минут — стандартное время для Комптона, где на вызовы в неблагополучные районы диспетчеры отправляли машины без особой спешки. Карен к тому моменту пришла в себя и пыталась встать, но санитары уложили ее на носилки. «Давление упало, — говорила она. — Со мной такое бывает. Отпустите меня, у меня еще три урока». Ее не отпустили.

Алекс узнал об этом только вечером. Он пришел из школы, дома никого не было. На автоответчике — сообщение от миссис Гарсиа: «Алекс, это насчет твоей мамы. Она в больнице. Не волнуйся, с ней все в порядке, но ты должен приехать». Он набрал номер больницы и двадцать минут висел на линии, слушая гудки и равнодушные переключения оператора, пока наконец не дозвонился до регистратуры.

Больница называлась «Мартин Лютер Кинг-младший Комьюнити Хоспитал» — длинное бетонное здание на восточной окраине, построенное в семидесятых на федеральные гранты и с тех пор не видевшее ремонта. В вестибюле пахло хлоркой и подгоревшим кофе из автомата. На скамейках сидели люди с лицами, которые в Комптоне встречаешь повсюду: уставшие, терпеливые, привыкшие ждать. Кто-то кашлял, кто-то дремал, привалившись к стене, кто-то смотрел в телефон. Охранник на входе — толстый, сонный — махнул рукой, даже не спросив пропуск.

Карен лежала в общей палате на шесть коек. Койки были отделены друг от друга занавесками. Занавески задернуты не до конца, и было видно соседей: старуху, которая спала с открытым ртом; молодую женщину с перевязанной головой; девушку-подростка, которая плакала и отворачивалась к стене. Палата была переполнена — шестая койка стояла прямо в проходе, и санитары все время цеплялись за нее каталками.

Карен лежала на спине, укрытая больничным одеялом. Под носом — трубка кислорода, на руке — капельница. Она была бледна, но в сознании. Увидев Алекса, попыталась улыбнуться, и улыбка вышла жалкая, дрожащая, как отражение в воде, когда кидаешь камень.

— Привет, милый.

— Привет, мам. — Он сел на край кровати и взял ее за руку. Рука была холодная, легкая, как птичья лапка. — Что случилось?

— Ничего. Просто упала. Давление. Врачи говорят, надо сделать анализы.

— Какие анализы?

— Не знаю. Какие-то. Кровь взяли, еще что-то. — Она закрыла глаза на секунду, потом снова открыла. — Не волнуйся. Это ерунда. Скоро домой.

Алекс сидел и смотрел на нее. Он видел, что она лжет. Не в том смысле, что анализы не нужны, — в том, что это не ерунда. Он видел ее желтоватую кожу, ее ввалившиеся щеки, ее руки, ставшие вдруг такими тонкими. Когда она успела так похудеть? Он не замечал. Был занят школой, боксом, своими делами — а она худела, тихо, незаметно, месяц за месяцем, и он не заметил.

Анализы делали десять дней. Десять дней Карен лежала в больнице, и Алекс приезжал к ней каждый день после школы. Он сидел у кровати, рассказывал про книжки, про тренировки, про то, что куст во дворе дал новые лимоны. Она слушала, иногда улыбалась, но с каждым днем становилась все тише. Глаза у нее запали. Кожа приобрела желтоватый оттенок, который уже нельзя было списать на плохое освещение.

Потом его вызвал доктор Ли.

Кабинет был маленький, душный, с голыми стенами. На столе — монитор, клавиатура, стопка бумаг, чашка с остывшим кофе. Доктор Ли сидел, сгорбившись, и смотрел в бумаги, словно искал там что-то, чего не мог найти. Алекс сел напротив.

— Алекс, — начал доктор Ли. Голос у него был тихий, уставший. — Я должен тебе кое-что рассказать. Твоя мама очень больна.

— Я знаю. Она упала.

— Дело не в падении. Падение — это симптом. У нее рак. Рак поджелудочной железы. — Он сделал паузу, давая словам улечься. — Аденокарцинома. Четвертая стадия. Опухоль распространилась в лимфатические узлы и печень.

Алекс смотрел на него. Слова доходили медленно, как будто через толстый слой ваты. Рак. Поджелудочная. Четвертая стадия. Метастазы. Печень. Он слышал их все, но они не складывались в общую картину. Не могло такого быть. Мать не могла быть больна. Только не она.

— Что это значит? — спросил он. Голос был чужой, механический.

— Это значит, что мы не можем удалить опухоль. Она слишком большая и слишком глубоко проросла. Мы можем предложить химиотерапию. Паллиативную. Чтобы замедлить процесс. Чтобы дать ей больше времени.

— Больше времени — это сколько?

Доктор Ли снял очки и принялся их протирать — нервный жест, который Алекс запомнил на всю жизнь.

— Месяцы. Может, полгода. С лечением — возможно, до года. Но это не точно. Рак поджелудочной очень агрессивен.

В кабинете повисла тишина. Где-то за дверью катили каталку, слышался гул голосов, писк приборов. Здесь, внутри, было тихо, как в склепе.

— Сколько стоит лечение? — спросил Алекс.

— Прости?

— Химиотерапия. Сколько она стоит?

Доктор Ли снова надел очки, нажал несколько клавиш на компьютере, вгляделся в экран.

— Полный курс, с учетом препаратов и госпитализации, — около ста тысяч долларов. Страховка твоей мамы покрывает сорок процентов. Остается примерно шестьдесят тысяч из собственных средств.

— Шестьдесят тысяч, — повторил Алекс. Цифра звучала как приговор.

— Да. Плюс-минус. Можно разбить на платежи. Можно оформить кредит. Есть программы помощи, но на них очередь.

— Ей нужна химиотерапия сейчас. Не когда подойдет очередь.

— Понимаю. — Доктор Ли вздохнул. — Я сделаю все, что смогу. Но система, к сожалению, работает так, как работает.

Алекс вышел из кабинета. Прошел по коридору, сел на скамейку у автомата с газировкой и долго сидел, глядя в одну точку. Мимо шли люди — медсестры, санитары, посетители. Они обтекали его, как вода обтекает камень. Он не замечал.

Шестьдесят тысяч долларов. Его мать умирала, и цена ее жизни была шестьдесят тысяч.

Алекс думал о том, как она вставала в пять утра. Как ехала на двух автобусах. Как проверяла тетради до полуночи. Как копила ему на кроссовки, откладывая по двадцать долларов в жестяную банку. Как говорила: «Я не хочу оставлять тебя с якорем». Якорь — это долги. Она боялась оставить его с долгами. А теперь он должен был выбрать: долги или ее жизнь. И выбора на самом деле не было. Она бы не согласилась — он знал. Она бы сказала: «Не бери кредит. Не влезай в долги. Живи своей жизнью». Но она была матерью, а он — сыном. И он не собирался сидеть сложа руки и смотреть, как единственный близкий человек уходит, потому что у него нет нужной суммы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.