Не закрывай дверь

НЕ ЗАКРЫВАЙ ДВЕРЬ

Книга первая

Глава первая

Первый пациент

— А врач скоро придёт?

Ты уже почти надела вторую перчатку. На секунду останавливаешься. Мужчина в кресле смотрит не на тебя, а куда-то тебе за плечо — туда, где, по его представлению, должен появиться настоящий стоматолог. Возрастом старше. Желательно мужчина. Желательно с усталым лицом человека, который удалил столько зубов, что давно перестал испытывать чувства.

Ты подтягиваешь перчатку на запястье.

— Уже пришёл.

Мужчина переводит взгляд на тебя.

— Вы?

— Я.

Он смотрит ещё секунду. Потом на бейдж. Потом снова на тебя. Ты знаешь этот маршрут глазами. Сначала лицо. Потом бейдж. Потом дипломы на стене. Потом лицо ещё раз. Некоторые пациенты после этого всё равно спрашивают:

— А сколько вам лет?

Ты не любишь этот вопрос. Не потому, что скрываешь возраст. Тебе двадцать три. Почти двадцать четыре. Просто ни один пациент ещё не спросил у седого врача из соседнего кабинета, сколько ему лет, прежде чем позволить ему приблизиться к своему рту с вращающимся инструментом.

— Двадцать три, — говоришь ты заранее.

Мужчина моргает.

— Я не спрашивал.

— Но собирались.

Медсестра у стены опускает голову, пряча улыбку. Пациент тоже усмехается. Напряжение спадает. Это хорошо. Когда человек улыбается, он хотя бы на минуту перестаёт представлять, как ты сейчас просверлишь ему голову насквозь.

— Ладно, доктор, — говорит он. — Смотрите.

Доктор.

Не девочка. Не девушка. Не «а врач придёт?». Ты нажимаешь кнопку, кресло медленно опускается.

— Открывайте.

Зуб выглядит хуже, чем на снимке. Старая пломба. Под ней глубокий кариес. Боль началась три дня назад, но мужчина терпел, потому что надеялся, что «само пройдёт». Люди вообще любят надеяться, что зубы способны участвовать в чудесах. Ты работаешь спокойно. По крайней мере снаружи. Внутри идёт другой разговор.

Глубоко.

Ещё немного.

Не торопись.

Следи за дном.

Не полезь туда, куда не нужно.

Руки у тебя не дрожат. Это самое странное. В первые месяцы работы ты была уверена, что в сложной ситуации тело обязательно выдаст страх. Пальцы задрожат. Сердце будет видно через халат. Голос изменится. Ничего подобного. Сердце может колотиться. В голове могут одновременно жить десять плохих сценариев.

А руки всё равно делают то, чему их учили. Именно тогда ты впервые поняла, что профессионализм иногда выглядит не как отсутствие страха. Как способность оставить страх внутри и не дать ему добраться до пальцев.

— Больно? — спрашиваешь.

Пациент отрицательно мычит.

— Отлично.

Медсестра подаёт инструмент. Ты работаешь дальше. Через сорок минут мужчина сидит уже вертикально и осторожно проводит языком по восстановленному зубу, будто проверяет твою работу своим самым точным диагностическим прибором.

— Всё?

— Всё.

— И нерв не удаляли?

— Не пришлось.

Он выглядит довольным, хотя ещё час назад явно считал, что перед ним студентка, которая случайно забрела в кабинет.

— Хорошо сделали.

Ты снимаешь перчатки.

— Спасибо.

— Честно, сначала думал попросить другого врача.

— Я заметила.

Он смеётся. Потом встаёт. У двери оборачивается:

— Не обижайтесь.

— Не обижаюсь.

И это почти правда. Когда дверь закрывается, медсестра Нина наконец смеётся.

— «А врач скоро придёт?»

— Хватит.

— Надо было сказать: сейчас позову.

— Я тебя уволю.

— Ты не можешь.

— Тогда перестану покупать тебе кофе.

Нина становится серьёзной.

— Это уже нарушение трудовых прав.

Ты улыбаешься и садишься к компьютеру заполнять карту. Именно в такие моменты тебе нравится твоя жизнь. Не вся. Но вот эта часть — очень. Чистый кабинет. Белый свет. Запах перчаток, антисептика и чего-то мятного. Снимки на экране. Работа, где результат можно увидеть. Было разрушено. Стало восстановлено.

Болело. Перестало. Есть что-то почти утешительное в профессии, где проблема хотя бы иногда помещается на одном снимке. В жизни всё хуже. Там редко можно показать пальцем: вот здесь причина. Просверлить. Очистить. Заполнить пустоту. И отпустить человека домой. Телефон вибрирует в кармане. Ты не смотришь сразу.

Рабочий день ещё не закончен. Остаётся четыре пациента. Один ребёнок. Одна женщина на профессиональную чистку. Мужчина, которому ты неделю назад лечила канал. И последний — первичная консультация. Ты открываешь карту следующего пациента. В кабинет заглядывает Даниил.

— Жива?

Ты не поднимаешь головы.

— Нет.

— Жалко.

— Тебе чего?

Он входит без приглашения. В зелёной хирургической форме, маска спущена на шею. Волосы немного растрёпаны после шапочки. Даниилу двадцать девять, и он относится к тому типу мужчин, которым медицина несправедливо добавляет привлекательности. Без формы он красивый. В форме — подозрительно красивый. Особенно для человека, который половину дня смотрит внутрь чужих ртов.

Он ставит рядом с клавиатурой бумажный стаканчик.

— Кофе.

Ты смотришь на стакан. Потом на него.

— Я не просила.

— Именно поэтому это называется хороший поступок.

— Или попытка потом что-то попросить.

— Мне нравится, как жизнь уничтожила твою способность верить в добро.

— Что тебе нужно?

Он кладёт ладонь на грудь.

— Вот теперь больно.

— Даниил.

Он улыбается.

— Снимок посмотреть.

Конечно.

— Какой?

Он уже разворачивает планшет. Подходит ближе. Наклоняется рядом. Ты ощущаешь запах его парфюма, смешанный с чем-то медицинским. Знакомый запах. Очень. Слишком.

— Здесь, — говорит он.

Вы оба смотрите на снимок.

— Видишь?

— Вижу.

— Что думаешь?

Ты увеличиваешь изображение.

— Я бы не трогала пока.

— Почему?

Объясняешь. Он слушает. Не перебивает. Это одна из причин, почему тебе нравится с ним работать. Даниил может быть самоуверенным, невыносимым, иногда слишком весёлым в семь утра, но когда речь о пациенте, он становится серьёзным мгновенно.

— Тоже думаю, — говорит он.

— Тогда зачем спрашивал?

— Хотел убедиться.

— У хирурга появилась неуверенность?

— Только рядом с тобой.

Ты поднимаешь взгляд. Вот так он делает постоянно. Бросает фразу. Не настолько прямую, чтобы пришлось отвечать. Но достаточно прямую, чтобы ты её заметила.

— Снимок забери.

— Уже выгоняешь?

— У меня пациент через три минуты.

Он забирает планшет. Кофе оставляет. У двери поворачивается.

— Сегодня вечером придёшь?

— Куда?

— Мы собираемся.

— Кто «мы»?

— Я, Рома, Маша, ещё кто-то. Нормальные люди после работы.

— Очень узкий круг.

— Тебя можем взять как эксперимент.

— У меня планы.

— Какие?

— Личная жизнь.

Даниил приподнимает брови.

— Появилась?

Ты улыбаешься.

— Поэтому она и личная.

Он смотрит секунду дольше.

— Ладно.

Уходит. Нина входит сразу после него. Ты даже не поворачиваешься.

— Нет.

— Я ничего не сказала.

— Но собиралась.

— Он носит тебе кофе.

— Он всем носит кофе.

— Мне не носит.

— Может, ты ему не нравишься.

— Я замужем.

— Вот видишь.

Нина делает вид, что оскорблена.

— Семейное положение теперь повод лишать человека кофе?

— Пациента веди.

Ты всё-таки пьёшь. Кофе именно такой, как любишь. Без сахара. Немного молока. Даниил знает. И это не должно ничего значить. Но иногда именно мелочи и значат больше всего. Следующие два часа проходят быстро. Ребёнок плачет до лечения и перестаёт плакать раньше матери. Женщина на чистке рассказывает про развод так подробно, будто ты дополнительно работаешь семейным консультантом.

Мужчина после эндодонтии задаёт двадцать вопросов, девятнадцать из которых уже задавал неделю назад. Последний пациент опаздывает. Ты выходишь из кабинета в семь сорок. Спина болит. Плечи тоже. Есть хочется так, что начинаешь смотреть на автомат с батончиками как на полноценный ресторан. В комнате персонала открываешь телефон.

Двадцать три уведомления. Три рабочих. Пять из общего чата клиники. Остальные — подруги. Название вашей переписки меняется примерно раз в месяц. Сейчас она называется:

«Нормальные женщины»

Название предложила Лера. Мира сразу написала: «Тогда ты не проходишь».

Лера: «Поэтому мне можно говорить объективно».

Ты открываешь. Мира прислала фотографию огромного холста. Что-то тёмно-синее, чёрное, немного красного. Лера написала:

«Похоже на моё давление после ночной смены».

Соня: «Мне нравится».

Мира: «Спасибо, Соня. Хоть один культурный человек».

Лера: «Она школьный психолог. Она профессионально поддерживает неудачные попытки самовыражения».

Мира: «Умри».

Лера: «На смене не разрешают».

Ты улыбаешься.

Пишешь: «Красиво».

Мира отвечает почти моментально: «ТЫ ЖИВА»

Следом: «Сегодня приезжай ко мне».

Соня: «Она говорит это потому что ей надо помочь повесить три картины».

Мира: «Клевета».

Через секунду: «Но молоток возьми».

Ты отвечаешь: «После восьми».

Потом видишь пропущенный от матери. Улыбка исчезает. Не полностью. Просто становится тише. Ты смотришь на время звонка. Шесть двадцать. Мать редко звонит во время твоей работы, если ничего не случилось. Ты перезваниваешь. Она отвечает после второго гудка.

— Ты закончила?

— Да. Что случилось?

— Почему сразу случилось?

— Потому что ты звонила в шесть.

— Отец опять машину взял.

Ты закрываешь глаза.

— Мам.

— Я ничего не говорю.

Но голос говорит всё.

— Ему можно водить.

— Я знаю, что можно.

— Тогда?

— Ничего.

То самое семейное «ничего», в котором слишком много всего. Ты выходишь из комнаты персонала и идёшь в пустой коридор.

— Куда он поехал?

— На работу.

— Он ездит на работу каждый день.

— Обычно на такси.

— Сегодня решил сам.

— Да.

Мать говорит это так, будто отец не сел за руль, а повторно совершил преступление. Ты прислоняешься плечом к стене. Прошло почти пять лет. Пять лет, два месяца и какое-то количество дней, которые ты давно перестала считать. Иногда кажется, что много. Иногда — что авария произошла на прошлой неделе. Твой брат сидел рядом.

Отец был за рулём. Мокрая дорога. Ночь. Грузовик, резко перестроившийся перед ними. Отец выжил. Брат умер до приезда скорой. По документам виноватым признали другого водителя. Мать документы читала. Следствие знала. Суд был. Виновный получил наказание. Но никакой суд не способен объяснить матери, почему домой вернулся муж, а сын нет.

— Мам, — говоришь ты мягче. — Он не обязан больше никогда не водить.

— Я знаю.

— Тогда почему звонишь мне?

Она молчит. Ты уже знаешь ответ. Потому что отцу она сказать не может. Не так. Не прямо. Между ними слишком много осторожности, которая за годы превратилась почти в отдельного жильца дома. Они не развелись. Иногда тебе кажется, было бы проще, если бы развелись. Тогда была бы точка. Решение. Два адреса.

Вместо этого они остались. Едят за одним столом. Спрашивают, купить ли хлеб. Обсуждают коммунальные счета. Иногда смотрят один сериал. Мать кладёт ему таблетки рядом с чашкой. Отец чинит её машину. Со стороны — семья. Изнутри — дом, в котором одна комната навсегда закрыта.

— Ты поговоришь с ним? — спрашивает мать.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не хочу быть между вами.

— Я тебя не ставлю между нами.

— Сейчас ставишь.

Она замолкает. Ты сразу чувствуешь вину. Как всегда.

— Я просто испугалась.

Теперь всё меняется. Наконец настоящее предложение. Не: он опять взял машину.

А: я испугалась.

Ты закрываешь глаза.

— Я понимаю.

— Каждый раз, когда он садится за руль…

— Я знаю.

И ты действительно знаешь. Потому что тебе тоже иногда страшно. Просто твой страх другой. Ты смотришь не на машину. На отца. На то, как он держит руль. На профиль. На руки. И на секунду видишь ту ночь, хотя тебя там не было. Странная память. Чужая. Собранная из фотографий, следственных документов и собственного воображения.

— Он написал, что доехал? — спрашиваешь.

— Да.

— Тогда всё хорошо.

Мать выдыхает.

— Ты домой сегодня?

Домой. Так она до сих пор называет их квартиру. Хотя ты съехала почти два года назад.

— Нет. К Мире.

— Опять поздно?

— Мам.

— Я просто спросила.

— Нормально.

— Поешь.

Ты улыбаешься.

— Хорошо.

— И напиши.

— Когда доеду?

— Да.

Некоторые фразы переживают любые трагедии. Когда разговор заканчивается, ты ещё несколько секунд стоишь в пустом коридоре. Иногда тебе кажется, что именно поэтому ты пошла в стоматологию. Люди спрашивали: почему зубы? Почему не хирургия? Почему не терапия? Ты отвечала про точность. Про работу руками.

Про сочетание медицины и эстетики. Всё правда. Но есть ещё одна причина. В стоматологии редко умирают. Ты никогда никому этого не говорила.

— Ты чего?

Даниил стоит в конце коридора. Уже переодет. Тёмные брюки, футболка, куртка в руке.

— Ничего.

Он подходит ближе. Ты сама слышишь слово и почти смеёшься.

— Нет. Есть. Но неважно.

— Семья?

Ты смотришь.

— Почему семья?

— У тебя лицо такое.

— Какое?

— Как будто хочешь кого-то защитить и одновременно задушить.

Ты усмехаешься.

— Очень точная диагностика.

Он становится рядом. Не напротив. Это почему-то легче.

— Всё нормально?

Ты думаешь.

— Да.

— Не совсем.

— Могу что-то сделать?

Вот за это ты его любишь. Нет. Не любишь. Слишком большое слово. Но тебе нравится, что Даниил иногда умеет спросить именно так. Не:

что произошло?

Не: расскажи.

А: могу что-то сделать?

Ты качаешь головой.

— Нет.

— Хорошо.

Он не спрашивает дальше. И стоит рядом ещё секунд десять. Это тоже почти интимность. Когда человек мог полезть внутрь — и не полез.

— Точно не придёшь вечером?

Ты улыбаешься.

— Точно.

— Мира важнее меня?

— Все важнее тебя.

— Очень грубо.

— Переживёшь.

— Не уверен.

Он идёт к лифту. Перед тем как двери закрываются, говорит:

— Завтра не опаздывай. У нас совещание в девять.

— Какое?

— Большое.

— Почему я ничего не знаю?

— Потому что не читаешь общий чат.

Ты достаёшь телефон.

— Что за совещание?

Двери начинают закрываться. Даниил успевает:

— Клиника меняет владельца.

Двери сходятся. Ты остаёшься одна.

— Что?

Лифт уже уехал. Конечно, ты открываешь рабочий чат. Сто семьдесят четыре непрочитанных сообщения. Ты ненавидишь групповые переписки. Листаешь вверх. Поздравления. Смена расписания. Кто-то потерял зарядку. Фотография торта. Объявление.

«Коллеги, завтра в 09:00 общее собрание. Присутствие всех врачей обязательно. Будет представлен новый стратегический партнёр клиники и обсуждаться изменения в структуре управления».

Ниже двадцать сообщений. Кто? Что? Нас продают? Кто-то увольняется? Администратор отвечает:

«Все вопросы завтра».

Ты читаешь ещё раз.

Новый стратегический партнёр.

Тебе не нравится словосочетание. Обычно после слов «стратегический партнёр» кто-нибудь начинает рассказывать врачам, как увеличить средний чек.

— Чёрт.

Нина выходит из кабинета.

— Что?

— Завтра собрание.

— Я знаю.

— Все знали?

— Да.

— Почему мне никто не сказал?

Она смотрит на тебя.

— Ты буквально состоишь в чате, где написали.

— Это не считается.

К Мире ты приезжаешь почти в девять. Она живёт в старом доме в центре города, на четвёртом этаже без лифта, и каждый раз, поднимаясь, ты вспоминаешь, что дружба должна иметь разумные границы. Мира открывает дверь босиком. На ней огромная белая рубашка, испачканная краской, волосы собраны чем-то, что когда-то было карандашом.

— Ты принесла молоток?

— Привет.

— Это не ответ.

Ты показываешь пакет с едой.

— Я принесла ужин.

Она отходит.

— Тоже полезно.

В квартире пахнет масляной краской, кофе и чем-то сладким. На полу холсты. На подоконнике кисти в банках. На диване лежит Соня и читает что-то на телефоне. Она поднимает голову.

— Ты выглядишь уставшей.

— Спасибо.

— Это не оскорбление.

— От школьного психолога особенно приятно.

Соня работает в частной школе. Дети любят её. Родители иногда ненавидят. Администрация делает вид, что ценит психологическую помощь ровно до момента, когда та требует изменить что-нибудь в школе.

— Я сегодня три раза объясняла родителям, что тревога ребёнка не лечится словами «просто не переживай», — говорит Соня.

Ты снимаешь пальто.

— Сработало?

— Конечно нет.

Мира забирает пакет.

— Лера будет?

— У неё смена, — отвечает Соня.

Как по заказу звонит телефон. Видеосвязь. Мира ставит смартфон на банку с кистями. На экране появляется Лера. В медицинской форме, волосы собраны, под глазами тени.

— Алло, богатые и свободные.

Ты садишься.

— Почему богатые?

— Потому что у вас есть время встречаться.

Мира:

— Ты сама выбрала скорую.

— Я была молодая и глупая.

Ты:

— Тебе двадцать пять.

— Именно. Тогда мне было двадцать два. Другой человек.

У каждой из вас своя медицина. Лера после университета ушла в неотложку и сейчас живёт в другом городе. Ты выбрала стоматологию. Иногда она пишет тебе в четыре утра:

«Сегодня человек пытался доказать мне, что чайная ложка в ухе оказалась случайно».

Ты отвечаешь утром: «И?»

«Я не верю в случайности».

Вы едите прямо возле холстов. Мира заставляет всех смотреть на новую серию.

— Только честно.

Лера с экрана:

— Ты никогда не хочешь честно.

— Хочу.

— Ты хочешь, чтобы мы честно сказали, что ты гений.

— Да. Это и есть честность.

Ты смотришь на картины. Они действительно хорошие. Не все. Но одна цепляет. Женская фигура почти исчезает в тёмном фоне. Лица нет. Только плечо. Шея. Полоска света по спине.

— Эта, — говоришь.

Мира сразу становится серьёзной.

— Почему?

Ты подходишь ближе.

— Не знаю.

— Очень профессиональная рецензия.

— Кажется, она хочет уйти.

Соня подходит.

— А мне кажется, наоборот.

— Куда наоборот?

— Остаться.

Мира улыбается.

— Отлично.

— Что? — спрашиваете вы одновременно.

— Я сама не знаю.

Вот почему она художница. Когда еда заканчивается, Мира всё-таки заставляет тебя вешать картину. Соня держит уровень. Ты молоток. Лера через телефон даёт ненужные советы.

— Левее.

— Ты даже стены нормально не видишь.

— Я чувствую.

— Лера, ты врач.

— Врачи всё чувствуют.

Через двадцать минут картина висит. Криво. Мира смотрит.

— Это ужасно.

Ты отдаёшь молоток.

— Тебя предупреждали.

Соня:

— Зато сделано с любовью.

Мира:

— Любовь переоценена.

Фраза звучит слишком быстро. Соня смотрит на неё. Ты тоже. Мира отворачивается к картине. Вот ещё один человек, которого она не хочет обсуждать. Владелец галереи. Сорок один. Женат. Уже восемь месяцев «в процессе сложного решения». Ты его ненавидишь. Соня говорит, что нельзя ненавидеть человека, которого почти не знаешь.

Лера считает, что можно.

— Я его знаю достаточно, — говорила она. — У него жена и любовница. Мне хватает данных.

Мира каждый раз злится. Поэтому сегодня никто не начинает. Вместо этого Соня смотрит на тебя.

— А у тебя?

— Что у меня?

— Личная жизнь.

Ты сразу понимаешь.

— Почему все сегодня спрашивают?

Мира оживляется.

— Кто ещё?

— Даниил.

Лера с экрана:

— Хирург?

— Да.

— Красивый хирург?

— Лера, ты видела его один раз.

— Мне хватило.

Мира:

— Он реально красивый.

Соня:

— Это не характеристика личности.

Лера:

— Именно поэтому ты работаешь с детьми.

Ты смеёшься.

— Ничего у нас нет.

— Но хочется? — спрашивает Мира.

Ты берёшь бокал воды.

— Иногда.

Вот с ними можно. Не изображать идеальную женщину. Не делать вид, что каждое сексуальное желание должно вести к большой любви. Мира сразу:

— Я знала.

— Что ты знала?

— Как он на тебя смотрит.

Соня:

— Ты говоришь это про всех мужчин.

— Потому что мужчины довольно очевидные.

Ты:

— Не все.

Лера:

— А ты фантазировала?

Тишина. Ты смотришь на экран.

— Какая тонкая беседа.

— Это да или нет?

Мира садится ближе.

— Да.

Ты закатываешь глаза.

— Один раз.

Лера:

— Один раз — это сколько раз?

— Один.

Соня улыбается.

— Оставьте её.

Мира:

— Ты психолог. Ты должна поддерживать раскрытие.

— Она не пациент.

— Тем более бесплатно.

Ты всё-таки признаёшься:

— Да. Думала.

— И? — Мира ждёт подробностей.

— И ничего.

— Скучно.

Ты пожимаешь плечами.

— Мне иногда вообще кто угодно может понравиться на десять минут.

Соня:

— Нормально.

Мира:

— Спасибо, доктор.

Соня:

— Я не доктор.

Лера:

— Я доктор. И я подтверждаю. Красивых мужиков надо замечать. Это профилактика.

Ты смеёшься.

— Чего?

— Смерти души.

И вот за это ты их любишь. С ними можно сказать вещь, которую другому человеку, возможно, пришлось бы объяснять. Ты можешь любить одного мужчину — когда-нибудь. И всё равно заметить руки другого. Голос. Спину. Улыбку. Представить. На секунду. На вечер. На несколько минут перед сном. Фантазия не делает тебя неверной.

Потому что пока это вообще никому не принадлежит. Только тебе. Мира всё-таки спрашивает:

— Ты бы переспала с Даниилом?

Ты задумываешься. Не из кокетства. Честно.

— Не знаю.

— А хочешь?

— Иногда да.

Соня:

— Это уже ответ.

— Нет. Хотеть и сделать — разные вещи.

Она кивает.

— Согласна.

Лера:

— Наконец-то нормальный разговор.

Ты откидываешься на диван. Представить Даниила нетрудно. Потому что он близко. Ты знаешь его руки. Не интимно. Профессионально. Как он держит инструмент. Как закатывает рукава. Как наклоняется над снимком. Как иногда говорит слишком близко к уху, потому что в кабинете шумит оборудование. Однажды ты действительно лежала дома, уже почти засыпая, и почему-то вспомнила его ладонь у своего плеча.

Дальше воображение достроило само. Ты не остановила. Потом позвонила мать. На вопрос:

— Ты спишь?

ты чуть не ответила:

— Теперь уже нет.

Ты рассказываешь только последнюю часть. Все смеются.

Лера:

— Родители чувствуют.

— Что?

— Когда ты собираешься получить удовольствие. Это биологическая функция.

Мира:

— Моя мать звонит исключительно когда я с мужчиной.

Соня:

— Возможно, потому что ты с мужчиной слишком часто.

Мира:

— Кто теперь осуждает?

Соня улыбается.

— Наблюдаю.

В одиннадцать ты собираешься домой. Мира заставляет забрать остатки еды. Соня едет в твою сторону, но вызвала такси. Лера исчезает на вызов прямо посреди фразы:

— Если хирург тебе нравится, я считаю…

Экран гаснет.

Мира:

— Мы никогда не узнаем.

Ты надеваешь пальто.

— Переживу.

У двери Соня вдруг спрашивает:

— С семьёй всё нормально?

Ты смотришь. Вот почему психологи иногда раздражают. Не потому, что читают мысли. Потому что замечают то, что ты надеялся спрятать достаточно хорошо.

— Мама опять испугалась из-за отца.

Она кивает. Мира становится тише. Они знают. Не все детали. Но достаточно.

— Он снова водит? — спрашивает Мира.

— Да.

— А ему нельзя?

— Можно.

Ты устало прислоняешься к стене.

— В этом и проблема. Можно. Но мама каждый раз возвращается туда.

Соня спрашивает:

— А ты?

— Что я?

— Ты возвращаешься?

Ты молчишь.

— Иногда.

Вот ответ. Дома ты оказываешься около полуночи. Квартира маленькая, но твоя. То есть арендованная. Но ощущается своей сильнее, чем родительская. Светлая кухня. Книги. Несколько растений, два из которых ты регулярно забываешь поливать. На холодильнике магнит из города, куда ездила с братом в детстве. Единственная вещь о нём, которую ты держишь на виду.