Скоро буду дома. Том II. Торг

Глава 1. На своих ногах

Я шёл на север уже много дней и давно сбился со счёта. Сначала я их считал — по привычке аналитика отмечать всё, что можно отметить. День первый, второй, третий. Потом перестал. Дни на дороге слиплись в один: серый рассвет, разбитая колея под ногами, лес по обе стороны, вечер, ночь, и снова рассвет. Грейфолл остался далеко позади, за спиной, вместе со свежими могилами на холме и со всем, что я там оставил. А Корвенгард был ещё где-то впереди, за неделями пути, и я шёл к нему — медленно, упрямо, на своих ногах. На своих ногах. Так, как привык. После осады Грейфолла я стал сильнее. Намного сильнее. Я понял это не сразу — только на третий или четвёртый день пути, когда от нечего делать навёл «Анализ» на самого себя, как привык наводить на тварей. И замер. Раньше моя собственная строка была короткой и скупой: имя, бронзовый разряд, голый уровень — число, что медленно ползло вверх всю зиму. Теперь всё стало иначе. Сам «Анализ» будто наточили — он сделался подробнее, точнее, словно кто-то протёр мутное стекло, через которое я смотрел на мир. Уровень после хозяина провала, громады и целой орды разом подскочил до сорока — будто тот гнев, что поднял меня со снега, сжёг какую-то ступень и зашвырнул меня выше. Но не это было главным. Под уровнем появились новые строки, которых прежде не было вовсе. Сила. Ловкость. Выносливость. Здоровье. Каждая — со своим значением. Я видел теперь не просто, что силён, а насколько и в чём именно. Аналитик во мне порадовался бы такой ясности, будь у меня настроение радоваться. А в самом низу была ещё одна строка, на которой взгляд застрял надолго. Магия. Прежде её не было. Теперь была — но значение рядом с ней не горело, как у прочих. Оно было погашено, перечёркнуто: заблокировано. Та сырая мощь, что я копил всю зиму из убитых тварей, к этой строке словно не имела отношения вовсе. И, шагая по пустой дороге, я думал, что бы это значило. Настоящая магия — та, что течёт иначе и которой, по словам Кесса, владеют только в больших городах, — мне не давалась никогда, ни разу. А теперь система впервые показывала мне эту запертую дверь прямо, одной строкой: способность есть — доступа нет. Будто говорила: однажды, может быть. Если найдёшь ключ. Что это за ключ и где его искать, я не знал. Но отметил для себя крепко: в Корвенгарде, где, говорят, и живёт настоящая магия, об этом стоит разузнать в первую очередь. И всё же, как ни был я теперь силён, гнать себя по дороге я не стал. Не потому, что спешить было некуда, — домой я рвался каждой жилой, до зубовного скрежета. А потому, что бежать было попросту бессмысленно. Корвенгард — не дом, а лишь первая нить. Я мог примчаться туда вдвое быстрее и не стать к дому ближе ни на день, потому что самой дороги домой по-прежнему не знал. Гнать меня сейчас должны были не ноги, а голова. Так что я шёл ровно, размеренно — и на ходу думал, складывал, считал. И дело было не только в теле. В ту ночь, когда горе сорвало во мне какой-то засов и гнев поднял меня, сломанного, со снега, я заглянул во что-то, чего раньше в себе не знал, — и оно не закрылось обратно до конца. Я чувствовал его на самом дне себя, как чувствуют тёмную воду под тонким льдом: тихое, огромное, ждущее своего часа. А ещё — холодное кольцо в кошеле теперь будто бы не спало так крепко, как прежде. Иногда, на самой грани сна, мне казалось, что оно чуть теплеет в ответ на эту тёмную воду во мне, отзывается на неё, как отзывается струна на близкий звук. Что это было, я не понимал. И потому пока просто шёл и нёс это в себе, как несут непонятную, но важную ношу, — до поры, когда найдётся, кто объяснит. Думать на дороге было о чём.

Я думал о Дорне. Это не отпускало. Я не плакал по нему — я вообще не умел плакать, разучился где-то между той машиной без номеров и чужим лесом, в котором очнулся. Но он шёл со мной каждый день. Я нёс на поясе его старый охотничий нож — потёртый, с костяной рукоятью, отполированной за тридцать лет его ладонью, — и каждый раз, когда брался за него, на миг будто слышал хриплый стариковский голос: «Чего разлёгся, тебе не положено». Он закрыл меня собой. Отдал своё «ничего» за моё «всё». И последним, что он сказал, было не про себя — про меня. «Иди домой, парень. Дойди». Я шёл. И до своих, и до тех.

Потому что вместе с Дорном на дороге со мной шло и второе. Холодное. Кольцо, перечёркнутое чертой, — тот самый знак, что проступал на шкурах тварей, которых мы жгли под Грейфоллом. Орден. Те, кто согнал и пригнал на маленький город орду, как таран к воротам. Те, кто, может, даже не знал имени старика, которого этим убил,

— и спокойно занимался своим делом дальше. Я не знал ещё, кто они, сколько их и где их искать. Но я знал, куда тянется первая нить. В Корвенгард. В большой город, где есть большая Гильдия, где сидит Рейнар с его серебряным знаком, где, по словам Кесса, водятся те, кому интересны «не только искры». Три дороги — дом, Орден, месть за старика — сошлись для меня в одну. Северную. И я шёл по ней.

Мир по обе стороны этой дороги менялся, и менялся к лучшему — если можно так сказать про места, где меня всё ещё могли убить. Дикий Предел остался позади. Я уходил от него с каждым днём, и это чувствовалось во всём. Лес перестал быть той сплошной чёрной чащей, что обступала Грейфолл, кишащей тварями и дырами. Здесь он был обычным лесом — живым, шумным, с птицами, с нормальным зверьём, с просветами полей между перелесками. Воздух пах не гнилью и серой полутьмой Предела, а просто землёй, талой водой и хвоей. Кое-где у дороги попадались следы людей: брошенная стоянка, старая верста, развилка с покосившимся столбом. Раз или два вдалеке мелькали крыши деревень. Чем дальше от Предела — тем спокойнее становилась земля, и тем гуще на ней жили люди. Я к этим людям не выходил. Деревни обходил стороной, постоялые дворы, что изредка попадались у больших развилок, миновал, не заглядывая. Не потому, что боялся, — а потому, что не хотел. После Грейфолла, после того, что я там сделал на поле, после того, как на меня смотрели уцелевшие — со страхом, — мне не хотелось чужих глаз. Одиночество дороги было мне сейчас впору, как разношенный сапог. К тому же незачем было светить серебром и хозяйской искрой в случайных кабаках по пути: жирный куш на поясе да чужие любопытные взгляды — верный способ нарваться на нож в спину где-нибудь на безлюдном перегоне. В большом городе я разберусь, кому и что показывать. А до тех пор — чем тише, тем целее. Так что ночевал я под открытым небом.

К вечеру я сходил с дороги, забирался поглубже в лес, выбирал место посуше — под выворотнем, у большого камня, в затишке между корней, — и устраивался на ночь. Огонь разводил маленький, прикрытый, чтоб не видно было издалека. Заворачивался в плащ, клал меч под руку и спал чутко, вполуха, как привык в Пределе, где спать крепко означало не проснуться. И ел я тем, что добывал сам. Припасы, какие дала мне в дорогу Бренна, кончились ещё дня три назад, и с тех пор я кормился охотой. Это было нетрудно. Здешний лес, в отличие от Предела, был полон обычной, честной дичи — той, что годится в котелок, а не той, что годится тебя сожрать. А у меня было то, чего нет ни у одного охотника в этом мире. В тот вечер я учуял добычу раньше, чем увидел, — научился за зиму чувствовать живое вокруг. Сошёл с тропы, двинулся беззвучно между деревьев и вышел на небольшую прогалину. На ней, опустив голову к молодой траве, стоял рогатый зверь вроде косули — тонконогий, чуткий, готовый сорваться с места от любого хруста. Я навёл на него «Анализ» — по привычке, не задумываясь. Над зверем всплыло то, что видел только я: имя породы, низкий уровень, скупые строки силы и выносливости

— обычная лесная дичь, ничего опасного. Тот новый, подробный «Анализ», к которому я ещё привыкал, тут был и ни к чему: чтобы добыть ужин, хватило бы и старого. Я не стал тратить на дичь силу. Ни к чему было дробить её ударом в кашу. Я просто метнул нож Дорна — коротко, точно, как старик меня и учил той первой зимой, когда ещё был жив. Зверь дёрнулся раз и упал, не успев даже испугаться.

— Спасибо, старик, — сказал я тихо, вытаскивая его нож. — Кормишь меня до сих пор.

Я освежевал тушу, развёл свой маленький костёр в укромной ложбинке и поджарил мясо на прутьях. Ел молча, глядя в огонь, и думал ни о чём и обо всём сразу. Странное это было состояние. Я был один, на чужой дороге, в чужом мире, за тысячу миров от дома, и впереди у меня был только долгий путь и враг, которого я ещё в глаза не видел. Меня должно было бы раздавить этим. А меня не давило. После Грейфолла во мне будто выгорело всё лишнее — страх, жалость к себе, метания. Осталось простое и твёрдое, как остывший уголь: я иду домой. По пути я найду тех, кто убил Дорна. И ни то, ни другое меня не остановит. Иногда я думал о тех, кого оставил. О Финне — выживет ли он, станет ли тем, кем растил его Дорн, или Предел сожрёт и его, как сожрал отца. О Бренне, о Кессе, о маленьком израненном Грейфолле, что отстраивался сейчас без меня. Я ушёл и, скорее всего, никогда их больше не увижу — так уж устроена дорога. Но я нёс их в себе, всех, вместе с девятнадцатью могилами на холме. Я многих не уберёг. И это была ещё одна причина дойти до конца — чтобы хоть что-то из всего этого оказалось не зря.

Перед сном я, как всегда, достал из поясного кошеля кольцо — то, тёплое, стёртое изнутри. Обручальное. Надел на палец, посмотрел на него в свете углей. Где-то за тысячей миров спала в своей рубашке Мира. Где-то рос без меня Лео — и, может, уже начинал забывать моё лицо, как забывают в три года. Я закрыл глаза и позволил себе одну минуту просто побыть мужем и отцом. Всего одну. Больше я себе не позволял — больше было опасно, больше — и можно сломаться. Потом снял кольцо, спрятал обратно в кошель — туда же, где лежало второе, холодное, чужое, из незнакомого тёмного металла. Тёплое — дом. Холодное — то, чего я ещё не понимал.

— Скоро буду дома, — сказал я в темноту, тихо, одними губами. — Скоро. И уснул под чужими звёздами, у маленького костра, один посреди огромного мира.

Глава 2. Добыча

Их я услышал раньше, чем увидел. К полудню следующего дня дорога вывела меня в холмистый, лесистый край, где она петляла между перелесков, то ныряя в тень, то выбегая на солнце. Я шёл, думал о своём — и вдруг впереди, за поворотом, из-за стены деревьев донеслось то, чего на пустой дороге быть не должно: голоса. Грубый смех, конское фырканье, скрип несмазанных колёс. Несколько человек. Повозка. Зимняя привычка сработала раньше мысли. Я сошёл с колеи и беззвучно скользнул в подлесок — туда, где меня не видно, а мне видно всё. Не потому, что испугался. Просто в Пределе тот, кто выходит к незнакомцам на открытое место первым, чаще всего и умирает первым. А я отвык доверять случайным голосам на дороге. Я залёг в кустах на пригорке над поворотом и стал смотреть.

Из-за деревьев на дорогу выкатилась их компания. Восемь человек, пешие и верховые вперемешку, обвешанные оружием не посолдатски, а как попало: топоры, ножи, у одного лук за спиной, у другого — хороший меч. Лица обветренные, наглые, с тем особым самодовольством, какое бывает у людей, привыкших брать чужое и не платить за это. Они не таились — шли по дороге как хозяева, громко, лениво, как ходят там, где их некому остановить. А в середине их шайки тащилась телега. Тяжёлая, доверху гружёная. Я видел тюки, мешки, окованный сундук, свёрнутые ковры, какую-то посуду — вещи, собранное явно не в одном месте и не у одного хозяина. Награбленное. Где-то на дороге, а может, в целой деревне, эти восьмеро взяли всё, что плохо лежало, и теперь везли это к себе, не торопясь, уверенные в своей безнаказанности. Кто они такие, мне сказал «Анализ». Я навёл его на них по очереди, спокойно, как привык теперь читать всё живое, — и над каждым, под именем и уровнем, стояло одно и то же слово: разбойник. За зиму здесь я успел повидать разных людей, но читать их с одного взгляда, как это умели местные, ещё не научился — за меня это делала система. Восьмеро разбойников. Новый, подробный «Анализ» развернул их мне, как открытую книгу: под именами — строки силы, выносливости, здоровья. Я читал их и складывал на ходу. Их старший — коренастый, с проседью в бороде, — стоял повыше остальных уровнем, но и он был мне не страшен. Остальные — мелочь, обычные дорожные шакалы, опасные для безоружного крестьянина или одинокого купца и пустое место для меня. Ни один из них не дотягивал и до половины того, что я носил теперь в себе. Холодный счёт сошёлся быстро: если бы мне понадобилось, я положил бы всех восьмерых, и это не отняло бы у меня и пары минут. Понадобиться, впрочем, не должно было. Меня это не касалось. У меня была своя дорога. Я уже собрался отползти назад и обойти их стороной, переждать, пропустить и идти дальше своим путём — когда увидел то, что было в телеге поверх награбленного.

Среди тюков и мешков, привалившись спиной к окованному сундуку, со связанными впереди руками, сидела девушка. Молодая — лет двадцать пять, не больше, а может, и меньше. Бледная, стройная, с волосами редкого, необычного цвета: пепельными, светло-серыми, как остывшая зола. Я отметил это коротко, по делу, как отмечал на дороге всё прочее: молодая женщина, связана, брошена в телегу поверх чужого добра. И поймал себя на том, что смотрю на неё дольше, чем нужно. Отвёл взгляд — почти сердито. И всё же посмотрел снова, теперь уже по делу: держала мой взгляд не красота. Другое. Она не плакала. Не дрожала, не вжималась в сундук, не умоляла взглядом. Пленницы так себя не ведут — я насмотрелся на чужой страх и знал ему цену. А эта сидела прямая, спокойная; связанные руки лежали почти расслабленно, словно верёвка была временной досадой, а не бедой, а светлые глаза не метались — двигались медленно, цепко, ощупывая разбойников одного за другим, дорогу, телегу. Так не сидит жертва, которая ждёт спасения. Так сидит тот, кто выжидает свой час. Будто ястреб, которого посадили в клетку: он сидит смирно ровно до тех пор, пока не отыщет в прутьях щель. От её спокойствия мне стало не по себе сильнее, чем от всех восьми топоров. Я навёл на неё «Анализ» — как наводил на любого, кого хотел понять. Он прочёл её ровно, без запинки, как читал разбойников. Имя: Кассия. Уровень — выше, чем у любого в этой шайке. А над уровнем стояло то, от чего вся картина окончательно перестала складываться: искатель, серебряный ранг. Серебро. Не крестьянка и не купеческая дочка, которую сцапали на дороге, — гильдейский боец серебряного ранга, из тех, кто в одиночку спускается в провалы и берёт заказы, какие не всякому отряду по плечу. А восьмеро дорожных шакалов такому рангу были, по уму, на один зуб. И вот серебряный ранг сидел смирно, связанный, в их телеге. Так не бывает. Что-то тут было совсем не так. Один раз её взгляд скользнул по кромке леса — по самым кустам, где я лежал, — и на долю мгновения будто зацепился. Я не шевелился; я умел не шевелиться. Я прятался от тварей в Пределе так, что они проходили в шаге и не чуяли меня. Но под этим скользящим светлым взглядом мне впервые за долгое время стало не по себе — словно меня увидели насквозь. Потом её глаза двинулись дальше, лениво, как ни в чём не бывало. «Показалось», — сказал я себе. Но осадок остался. Один из разбойников, проходя мимо телеги, бросил ей что-то — то ли слово, то ли смешок, я не расслышал, — и лениво потянулся схватить её за подбородок. Я думал, она отшатнётся. Она не отшатнулась. Подняла на него глаза — спокойно, в упор, без страха и без вызова, — просто посмотрела. И здоровенный бородатый мужик с топором на поясе почему-то убрал руку и отошёл, буркнув что-то под нос, будто это он тут был не в своей тарелке, а вовсе не она. Связанная женщина одним взглядом, без единого слова, осадила вооружённого разбойника. «Кто же ты такая?» — подумал я. Я лежал в кустах и чувствовал, как холодный, расчётливый порядок у меня в голове идёт трещинами. Восемь разбойников были задачей. Простой, с известным ответом: обойти и идти дальше. А она задачей не была. Она была загадкой — а загадки я мимо себя пропускать не умел никогда, ни в той жизни, ни в этой. Я лежал тихо и слушал. Обрывки их ленивой болтовни долетали до меня вместе со смехом.

— …до места ещё день тащиться, не меньше, — ворчал один. — Лысый, поди, заждался. — Пущай ждёт. С таким возом не разгонишься.

Их старший, не оборачиваясь, бросил через плечо что-то про «лучшую добычу за всю осень» — и мотнул бородой в сторону телеги. В её сторону. Остальные загоготали, и от этого гогота мне захотелось спуститься к ним прямо сейчас, не дожидаясь ничего. Я разобрал не всё, но главное понял: у них есть логово, где их ждёт какой-то Лысый — судя по всему, главарь всей шайки, — и тащиться им туда ещё долго, не один день. И эту девушку они считают не случайной добычей, а особенной — чем-то, что стоит дороже всех ковров и сундуков в их телеге, вместе взятых.

Я лежал в кустах и торговался сам с собой. Доводы рассудка были ясны и холодны, как лезвие. Это не моё дело. У меня одна дорога — на север, в Корвенгард, к Мире, к Лео, к Ордену. Ввязаться в чужую драку с восемью бандитами из-за незнакомой женщины — значит наследить, привлечь внимание, потерять время, а то и схлопотать дурную рану в самом начале пути. Я дал себе слово: тихо, незаметно, мимо. Самое умное сейчас — отползти назад и забыть, что я их видел. Через час они уйдут, и дорога снова будет моей. Так говорил расчёт. А что-то другое во мне говорило иначе. Я вспомнил Грейфолл. Девятнадцать у Гильдии. Лица тех, к кому я не успел. Я слишком хорошо знал теперь, каково это — пройти мимо чужой беды и потом носить её в себе. И вот передо мной — связанная женщина в телеге разбойников, которых я мог раскидать одной рукой. Если я сейчас отползу и уйду, я буду знать, к чему её везут. И это знание я тоже понесу с собой, добавлю к остальным. А ещё было третье — то, в чём я себе пока не признавался. Её лицо. Пепел этих волос. И сама она вся — загадка, которую мне до зуда хотелось разгадать. Я взвесил всё это — и нашёл, как водится, удобный, разумный с виду выход. Серединку. Не бросаться вниз с обнажённым мечом, очертя голову, — это было бы глупо и не похоже на меня. Но и не уходить. Проследить. Идти за ними тихо, лесом, поодаль, и посмотреть, куда они её везут и что это вообще такое. А там, на месте, спокойно решить — вмешиваться или нет. Так я сказал себе. Что просто посмотрю. Что ещё ничего не решено, что я ни во что не ввязываюсь, что это всего лишь разведка — а разведка ни к чему не обязывает. Это был хороший торг. Убедительный. Я ведь умел убеждать — себя в первую очередь; всю прежнюю жизнь я только тем и занимался, что подбирал цифрам и решениям красивое, разумное оправдание. Вот и теперь я разложил всё по полочкам так гладко, что выходило: осторожный, трезвый человек просто проявляет осмотрительность, не более того. Ни слова о пепельных волосах. Ни слова о том, что тянуло меня вниз, к этой телеге, помимо всякого расчёта. Телега, скрипя, прокатилась подо мной и скрылась за поворотом. Голоса и смех стали глуше. Я выждал, поднялся, отряхнул с плаща хвою — и беззвучно двинулся следом, держась деревьев, не выпуская из виду серое пятно её волос среди чужого награбленного добра.

Глава 3. Расчёт

Они встали на ночлег, когда солнце село. Весь день я шёл за ними лесом, поодаль, не теряя из виду телегу. Это было нетрудно: они и не думали таиться или заметать след — кому таиться, когда ты сам гроза этих дорог. К вечеру разбойники свернули с колеи на широкую поляну, явно знакомую и обжитую, распрягли коней, развели большой костёр и устроились так, будто были у себя дома. Я залёг в темноте, за кромкой деревьев, и стал смотреть. Они ели, пили, громко смеялись. По кругу пошёл мех с выпивкой, и языки у них быстро развязались. Караульного выставили одного, да и тот скоро уселся у костра, грея спину и поглядывая больше в огонь, чем в темноту за спиной. Эти люди не ждали беды. За ними не стояло закона, который мог бы их догнать, не было силы, которой стоило бояться. Так им казалось. До меня долетали обрывки их пьяного хвастовства. Они были довольны собой — добычей, лёгкой дорогой, тем, что ждёт впереди. Раз или два в болтовне снова мелькнул Лысый, и снова — она, та, что сидела у колеса. О ней говорили с гадким, предвкушающим смешком, и слов я разбирать не стал: довольно было смешка. Кассию стащили с телеги и бросили у дальнего колеса, в стороне от огня, всё так же со связанными руками. Она не съёжилась, не забилась в тень. Сидела, привалившись к колесу, и смотрела на их гулянку тем же спокойным, цепким взглядом, что и днём. Один раз её глаза медленно прошлись по тёмной стене леса — по тому самому краю, где лежал я, — и мне снова, как утром, показалось, что она знает: в темноте кто-то есть. Чего-то она ждала. Только не спасения.

Я лежал в темноте и торговался с собой в последний раз. Доводы остались те же и были всё так же разумны. Не моё дело. Своя дорога. Лишний риск, лишний след. Но к ним прибавилось то, чего днём ещё не было: я слишком долго на неё смотрел. Видел, как её стащили с телеги и швырнули к колесу, — и где-то внутри тяжело, глухо повернулось, помимо всякого расчёта. Я мог бы привести себе тысячу причин. Что не пройду мимо связанного человека — после Грейфолла, после девятнадцати у Гильдии. Что эти восьмеро не люди, а волки, и мир без них станет только чище. Всё это было правдой. Но я уже знал за собой слабость — подбирать поступку красивое оправдание задним числом. Решение я принял раньше, чем нашёл ему причины. Принял ещё там, в кустах над дорогой, когда не ушёл. Значит, так тому и быть. Я перестал спорить с собой и начал считать.

«Анализом» я прошёлся по каждому — медленно, по одному. Гадать, кто из них чего стоит, мне больше не приходилось: система раскрывала их до последней строки, а я складывал из этих строк план. Лучник был опаснее всех — не сам по себе, а из-за лука. Сила и выносливость у него стояли скромные, ловкость повыше прочих; против меня он не выстоял бы и трёх ударов, но, дай ему время натянуть тетиву, в темноте он мог всадить стрелу раньше, чем я до него дойду. Значит — первый. Сразу и тихо. Старший, тот, с проседью в бороде, был крепче остальных, но день пути и выпивка своё взяли: выносливость у него просела чуть не вдвое. Не противник. Двое у костра уже клевали носом, разморённые выпивкой. Караульный сидел спиной к лесу — ко мне. Ещё трое возились с лошадьми у дальнего края поляны. Я расставил их всех по местам и по очереди — в каком порядке буду гасить, откуда заходить, где оставлять за спиной живых, а где нет. Восемь целей, восемь шагов. На бумаге — пара минут работы. В Пределе я усвоил простую вещь: бой выигрывают до того, как обнажат меч. Кто продумал, откуда зайти, кого снять первым, куда уходить, — тот побеждает; кто лезет наугад — гибнет, даже будучи сильным. Этих восьмерых я уже победил, лёжа в траве. Оставалось встать и сделать то, что я и так решил. Оставалось дождаться, когда ночь и выпивка сделают за меня половину.

Ждать пришлось недолго. Костёр прогорел, разговоры стихли, головы поникли. Когда последний у огня уронил подбородок на грудь, а караульный окончательно перестал смотреть в темноту, я поднялся из травы — и пошёл.

Двигался я быстро и беззвучно, как научился в Пределе, где громкий шаг означал смерть. Лучник так и не понял, что произошло, — я снял его первым, у края поляны, прежде чем он успел повернуть голову к своему луку. Караульный у костра что-то услышал, но услышал поздно: начал подниматься, начал открывать рот, чтобы крикнуть, — и не успел ни того, ни другого. А потом поляна проснулась, и стало громко. Кто-то заорал, поднимая остальных. Спящие вскидывались, спросонья не понимая, откуда пришла смерть, шарили в траве в поисках оружия. Один, ближе всех к телеге, выхватил нож и кинулся на меня — я пропустил его руку мимо, перехватил и уронил его наземь прежде, чем он сообразил, что промахнулся. Другой встал в стойку с топором — широко, заученно, как привык махать на тех, кто не может ответить. Эта привычка его и подвела: он рубил так, будто перед ним крестьянин с вилами. Крестьянина перед ним не было. Их было много, и трусами они не были — но численность против скорости и силы не значит ничего, если этой скорости и силы довольно. Я не давал им собраться вместе, встать спина к спине, опомниться. Одного встретил на полушаге, другого достал, когда тот ещё шарил в траве оброненный нож. Поляна, минуту назад полная пьяных, уверенных в себе людей, быстро превращалась в свалку тел. Я шёл сквозь них, и они ничего не могли мне противопоставить. Меч Бруна ходил в руках легко, как никогда. То, на что год назад ушли бы все мои силы, теперь не стоило почти ничего. Ни азарта, ни ярости — только холодная, ровная точность. Цель. Шаг. Удар. Следующая. Эти люди привыкли быть волками; впервые за долгое время им встретился кто-то, кто стоял в той же цепи выше. Старший продержался дольше всех — успел вскинуть топор и даже разок махнуть, метя мне в голову. Я ушёл от удара, как уходят от заранее видной, ленивой ветки, шагнул внутрь и кончил его одним движением. И в самой гуще всего этого я на миг поймал её взгляд. Кассия не вжалась в колесо, не отвернулась — она смотрела на бой неотрывно, цепко, и в лице у неё не было ни ужаса, ни страха за себя. Так смотрит не жертва. Так боец разбирает работу другого бойца — оценивая, взвешивая, запоминая. Я отметил это и тут же забыл: было не до того.