Скоро буду дома. Том II. Торг

Глава 7. Корвенгард

К большому городу мы шли ещё несколько дней. Дорога становилась всё оживлённее — это я замечал по мелочам. Колеи на ней были глубже и ровнее, накатанные тысячами телег. Чаще попадались встречные: купеческие обозы под охраной, крестьянские повозки с зерном, одинокие всадники, что спешили мимо, не глядя на нас. Появились придорожные столбы с вырезанными цифрами, постоялые дворы, распаханные поля за изгородями. После Предела и фронтира, где человек был редкостью, а закон кончался сразу за посёлком, всё это казалось мне почти роскошью. Мир тут был обжитой, плотный, считанный. Кассия за эти дни не стала ни словоохотливее, ни мягче. Я пробовал её разговорить — не из любопытства даже, а по делу: я шёл в чужой огромный город, ничего о нём не зная, и человек, который там бывал, был бы кстати.

— Расскажи про Гильдию, — попросил я как-то. — Как там с разрядами, к кому идти.

— Придёшь — увидишь, — отозвалась она, не сбавляя шага. Так было почти всегда. Она отвечала скупо, односложно, будто каждое слово, отданное мне, было монетой из её кошеля. Не злобно — просто закрыто. Свою броню она снимать не собиралась, и я перестал ломиться. Лишь однажды она сказала больше. Когда речь зашла о городских порядках, она вдруг остановилась и посмотрела на меня в упор.

— Один совет даром, — сказала она. — В большом городе не выспрашивают у встречных-поперечных. Особенно про опасное. Тут у стен есть уши, а у иных вопросов — короткий конец. Захочешь что-то узнать — узнавай только через тех, кому доверяешь. А чужим здесь не доверяй никому. Я молча кивнул. Совет был лишним: бродить по Корвенгарду и расспрашивать первого встречного, где найти тех, кто убил Дорна, я и не думал. О таком вслух не спрашивают.

Зато Элли говорила за двоих. Так звали девочку — Элли, полным именем Элиана. За эти дни она оттаяла. Тот насмерть перепуганный комок, что цеплялся за мой рукав в логове, остался позади; теперь рядом со мной шагала любопытная, болтливая семилетка, которая, отойдя от ужаса, вспомнила, что мир велик и интересен. Ко мне она прилепилась намертво — я был тем, кто её спас, и в её глазах это решало всё. И она рассказывала. Обо всём на свете, без умолку, тем серьёзным, доверительным тоном, каким маленькие дети сообщают тебе самые важные вещи на свете.

— А мой папа — маркиз, — объявила она в первый же день, гордо вскинув подбородок.

— Настоящий. У нас большой дом в городе, с башенками, и ещё земли за рекой. Папа очень важный. Он даже короля видел! И я видела! Один раз, на празднике. Король был весь в золоте и в красном плаще, и у него корона — вот такая. — Она развела ручонки, показывая корону размером с тележное колесо, и сама засмеялась. Я невольно улыбнулся. От неё, от этой простой детской болтовни, я за пару дней узнал о городе больше, чем за всю дорогу от Кассии. Что Корвенгард огромный — «больше, чем можно обойти за целый день». Что посреди него на холме стоит замок короля, а вокруг — дома господ, храмы, мосты через реку, рынки, где «продают всёвсё, даже сладости в виде зверушек». Что у её папы есть стража и слуги, и что её, наверное, уже обыскались, и мама плачет. При последних словах голос у неё всё-таки дрогнул, и я положил руку ей на плечо.

— Скоро будешь дома, — сказал я. И сам, услышав собственные слова, на миг споткнулся: я говорил их себе каждый день, своему сыну, за целым миром отсюда. — Совсем скоро. Мы тебя доведём. Кассия, шедшая впереди, ничего не сказала. Но я заметил, что шаг её на мгновение сбился — будто и до неё долетело что-то, чего она не хотела слышать. В другой раз Элли вдруг спросила, есть ли у меня дома дети.

— Есть, — сказал я. — Сын. Совсем маленький.

— А где он? — Она заглянула мне в лицо.

— Далеко. Очень далеко.

— Дальше Корвенгарда?

— Гораздо дальше. Она задумалась, переваривая это, — кажется, дальше Корвенгарда для неё уже ничего и не было, — а потом серьёзно, убеждённо сказала:

— Ты тоже скоро будешь дома. Как я. Я не нашёлся, что ответить.

Город мы увидели на четвёртый день, ближе к полудню, когда дорога взбежала на длинный пологий холм. Я остановился. Не смог не остановиться. Корвенгард лежал в широкой речной долине и был так велик, что у меня в первый миг сжалось что-то в груди. После выжженного Предела, после бревенчатого Грейфолла, который весь умещался в одном взгляде, — это было как удар. Город не помещался в глаза. Серые стены, высокие, как утёсы, опоясывали его кольцом и уходили вдаль, теряясь в дымке. Над стенами вставал лес крыш — черепица всех оттенков, от ржавого до синего, — и из этого леса там и сям поднимались башни: тонкие, острые, с флюгерами и флагами. Над всем, на холме в самой середине, светлой громадой парил замок — тот самый, королевский, с башнями, которые Элли показывала мне ручонками. Реку, разрезавшую город надвое, перечёркивали мосты — настоящие, каменные, с домами и лавками прямо на них. От города в небо тянулись тысячи дымков — печи, кузни, очаги, — и всё это смутно гудело даже отсюда, с холма, тяжёлым, слитным гулом огромного людского улья.

Я повидал на Земле города и побольше — стеклянные, в миллионы огней. Но те я видел обычным человеком, одним из многих. А на каменный Корвенгард я смотрел уже глазами того, кто целый год прожил там, где десяток дворов считался посёлком, а сотня людей — толпой. И от одной мысли, сколько живых судеб гудит сейчас за этими стенами, у меня слегка кружилась голова.

— Дом, — выдохнула Элли счастливо и потянула меня за рукав. — Видишь? Я же говорила. Самый большой.

— Вижу, — сказал я. Я смотрел на эту каменную громаду и думал о том, что где-то там, в этом муравейнике, лежат мои ответы. Настоящий разряд. Цена за хозяйскую искру. Контакт Рейнара. И Орден — вплетённый в этот город так глубоко, что Кассия даже вслух о нём говорить не велела. Я пришёл, куда шёл. Оставалось войти.

Войти оказалось не так просто, как в Грейфолл, куда любой проходил, когда вздумается. У главных ворот стоял блокпост: окованные створки в полтора человеческих роста, стража в одинаковых кольчугах с городским гербом, и — очередь. Телеги, путники, погонщики со скотом тянулись к воротам и по одному проходили мимо стражи и писаря за высокой конторкой. Чужаков не пускали просто так. Здесь был закон, и закон вёл счёт. Кассию пропустили почти без задержки. Она показала писарю какой-то знак — серебряный, гильдейский, — назвала пару слов, кивнула на Элли, и в лицах стражи что-то переменилось: на ребёнка маркиза посмотрели уже иначе, с пониманием. Её работа подходила к концу. А вот мной занялись всерьёз.

— Имя, — не поднимая головы, бросил писарь, обмакивая перо.

— Адам.

— Откуда, по какому делу?

— С фронтира. Из Грейфолла. Искатель. Иду в Гильдию. Писарь наконец поднял на меня глаза — без злобы, но цепко, оценивающе, как смотрят на всякого, кто пришёл издалека и неизвестно с чем. Я выложил на конторку свой бронзовый гильдейский знак. Он повертел его, сверил с чем-то в толстой книге, хмыкнул — бронза с фронтира была здесь, похоже, невеликой птицей, — и записал меня длинной строкой, которую я не разглядел.

— Пошлину, — сказал он. Я заплатил. Несколько монет за право войти в город — мелочь, но сам по себе обычай был мне в новинку. На фронтире никто не брал денег за то, чтобы ты куда-то вошёл; там брали за то, чтобы выйти живым.

— Оружие в городе носить можно, пускать в ход — нет, — отчеканил писарь заученно.

— Набедокуришь — отвечать будешь по городскому закону, а он покруче фронтирного. Проходи. И я прошёл под высокой аркой ворот — из открытого мира в каменное нутро Корвенгарда.

Внутри город обрушился на меня весь сразу. Шум, теснота, запахи — хлеба, дыма, нечистот, специй, конского пота, — всё разом, плотной волной. Улицы кишели людьми: разносчики, носильщики, мастеровые, торговцы, нищие, стража, дети. Изредка толпа расступалась, пропуская карету или богато одетого всадника с верховой охраной, — господа пешком, в общей толчее, здесь не ходили. Лавки лепились одна к другой, зазывалы орали, где-то били молоты, где-то пел колокол. После звенящей пустоты Предела этот живой грохот оглушал. Кассия остановилась на маленькой площади сразу за воротами, поправила на плече тяжёлую сумку и впервые за весь день посмотрела прямо на меня.

— Дальше мне в другую сторону, — сказала она. — Девчонку я доведу сама — есть кому её передать. — Она помолчала, будто решая, стоит ли говорить дальше. — Тебе

— туда. — Она кивнула вдоль широкой улицы, что поднималась к центру. — Большая Гильдия искателей, на Колоколном холме. Не заблудишься, её видно отовсюду. Спросишь — всякий покажет. Элли вдруг отпустила мой рукав, обхватила меня обеими руками за пояс и крепко, изо всех своих детских сил, прижалась.

— Спасибо, — сказала она в мой плащ. — Ты хороший. Я присел, неловко, как тогда, в логове, и заглянул в её серьёзное личико.

— Беги домой, Элли. К папе и маме. И больше не попадайся плохим людям. Она серьёзно кивнула, будто давала клятву, и вернулась к Кассии. Та подхватила её за руку — почти бережно, что для неё было почти нежностью, — и, не оглядываясь, повела прочь, в боковую улицу. Я смотрел им вслед, пока пёстрая толпа не сомкнулась за ними. Странно. Несколько дней назад я хотел только одного — чтобы эта женщина наконец отстала. А теперь, глядя, как она уходит, я поймал в себе глупый, неуместный укол — будто что-то осталось недосказанным. Я отогнал и эту мысль тоже. У меня были дела. Я повернулся к широкой улице, что вела вверх, к холму, над которым, как и сказала Кассия, виднелась она — огромная, увенчанная колоколом крыша Гильдии искателей. И пошёл туда, в гущу чужого города, навстречу всему, ради чего проделал этот путь.

Глава 8. Столичная гильдия

Гильдию я увидел издалека — Кассия не соврала, её и впрямь было видно отовсюду. Она стояла на вершине Колоколного холма и подавляла всё вокруг. После грейфолльской Гильдии — бревенчатой избы в три окна, где Кесс вёл дела за обшарпанной стойкой, — это казалось мне почти насмешкой. Огромное здание серого камня, в три этажа, с широкой лестницей, с колоннами по фасаду и башней над крышей, увенчанной тем самым колоколом. Над входом висел герб — меч и раскрытый глаз. Туда и оттуда нескончаемо текли люди. Я поднялся по ступеням и вошёл. Внутри был не зал, а целый мир. Высоченный сводчатый потолок терялся в полумраке; свет падал сверху, сквозь узкие окна, длинными пыльными столбами. Под ними гудела толпа — десятки, сотни искателей всех мастей. Я никогда не видел столько разом. Бронзовые наёмники в потёртой коже; серебряные в добротных доспехах, державшиеся особняком и свысока; редкие, окружённые свитой фигуры, на которых я старался не смотреть в упор. Были тут и совсем зелёные мальчишки, явившиеся записываться, и седые ветераны с пустыми рукавами. Звучала разноголосица — наречия, которых я не знал. Вдоль стен тянулись доски с приколотыми контрактами; перед ними толпились, спорили, рвали листки. В одном крыле меняли искры на монету — там стояла отдельная очередь, и я видел, как оценщик за конторкой вертит в пальцах чей-то тусклый камешек и брезгливо называет цену. В другом — выдавали и подтверждали разряды. Всё это работало, как огромная отлаженная машина, перемалывающая чужие судьбы на медь и серебро. В Грейфолле я был силой, которую знали в лицо. Здесь я был никем — ещё одним бронзовым с фронтира, каких тут проходили сотнями.

Я подошёл к длинной стойке у входа. За ней в ряд работали девушки — молодые, все как одна красивые, в одинаковых форменных платьях с гербом Гильдии на груди. После грейфолльской конторы это смотрелось почти как в богатом торговом доме: здесь Гильдию держали не притоном искателей, а настоящим заведением. Я выбрал свободную и выложил перед ней письмо Кесса.

— Мне нужен магистр Гарвен, — сказал я. — От магистра Кесса из Грейфолла. Он ждёт. Администратор — так, наверное, назвали бы её у меня дома — скользнула по мне профессионально-вежливым взглядом, ещё одним за день, но, увидев печать на письме, чуть подобралась. Имя Кесса, видно, что-то здесь да значило. Она попросила меня подождать и отправила мальчишку-посыльного куда-то вглубь здания. Ждал я недолго. Гарвен оказался сухощавым человеком лет пятидесяти, в строгом тёмном костюме без единого лишнего украшения. Не воин — это я понял сразу, по тому, как он держался: вся его сила была не в руках. Цепкие глаза, мягкая, ничего не выражающая улыбка, движения скупые и точные. Он был из той же породы, что и Кесс, только Кесс рядом с ним показался бы базарным менялой. Он бегло прочёл письмо, сложил его, спрятал — и посмотрел на меня уже иначе. С интересом.

— Так вот вы какой, — проговорил он негромко. — Кесс пишет о вас сдержанно. Кесс вообще сдержанный человек. Но даже сквозь его сдержанность видно, что он отправил мне кого-то… любопытного. — Он повёл рукой, приглашая. — Здесь слишком людно для любопытных разговоров. Поднимемся ко мне.

Кабинет его был наверху — тихая комната с одним окном, выходящим на крыши города, с тяжёлой дверью, которую он за нами притворил. Сразу стало слышно, как глухо гудит Гильдия внизу — далёкий, безопасный шум.

— Итак, — сказал Гарвен, опускаясь в кресло и складывая пальцы домиком. — Чем же грейфолльский искатель так заинтересовал старого Кесса, что тот пишет мне письма? Я рассказал. Не всё — но достаточно. Я рассказал про Грейфолл. Про то, как из Предела на фронтирный городок пошла орда — не сама пошла, а её пригнали, — как мы держали стену осадными машинами, как из орды поднялось то, чего не брало ни железо, ни огонь. Про то, сколько народу полегло. Гарвен слушал молча, не перебивая, и лицо его оставалось вежливонепроницаемым, но я видел: он не пропускает ни слова. Человек, который всю жизнь покупает и продаёт, умеет слушать. А потом я выложил на стол искру. Я достал её из кошеля и положил перед ним — и в тихом кабинете будто стало светлее. Хозяйская искра. Я взял её в глубине, с того, кого здесь зовут Хозяином, и тащил через полмира, чтобы продать. Она лежала на тёмном дереве стола, тяжёлая, налитая внутренним светом, и даже я, державший её не раз, каждый раз заново чувствовал её мощь. Гарвен замолчал. Вежливая улыбка сошла с его лица. Он подался вперёд, не касаясь искры, долго смотрел на неё, потом достал из ящика какой-то гранёный окуляр, вставил в глаз и склонился ниже. В кабинете стало очень тихо.

— За тридцать лет в этом кресле, — сказал он наконец, очень ровно, — я держал в руках три такие. Эта — четвёртая.

Он откинулся назад, снял окуляр и посмотрел на меня так, будто заново меня оценивал — и заодно прикидывал, насколько я понимаю, чем владею.

— Я мог бы назвать вам цену вполовину меньше настоящей, — сказал он прямо. — С чужаком с фронтира так бы и сделали в любой из здешних лавок, и вы бы ушли счастливым, не зная, что вас обобрали. Но вы — человек Кесса, а с людьми Кесса я веду дела честно. Это выгоднее в долгую. Он назвал цену.

— Семь золотых. Я молчал, и он, видно, принял моё молчание за непонимание, потому что добавил, спокойно и почти буднично:

— Чтобы вы понимали. Здешний искатель за всю жизнь, бывает, не держит в руках ни одного золотого. Семья на один золотой живёт год с лишним. На семь — можно купить дом с землёй в хорошем квартале, открыть дело и до конца дней не знать нужды. Это не плата за камень. Это целое состояние. Я понимал. Я понимал даже лучше, чем он думал, — потому что мне эти семь золотых были не состоянием, а всего лишь дорогой. Ступенькой на пути домой. Деньги меня никогда не держали; они были инструментом, и вот теперь у меня появился очень хороший инструмент.

— Согласен, — сказал я.

Он кивнул, будто иного и не ждал. Носить такую сумму на себе, объяснил он, в Корвенгарде глупо и опасно: часть он выдаст монетой, остальное оставит за мной распиской Гильдии, которую можно обратить в деньги в любое время. Я не спорил. Гарвен убрал искру в стол — бережно, как берут спящего ребёнка, — и впервые за разговор по-настоящему, не одними губами, улыбнулся.

— А теперь, — сказал я, — у меня к вам ещё один вопрос. И, кажется, поопаснее искры. Улыбка его не дрогнула, но что-то в глазах насторожилось.

— Спрашивайте.

— Ту орду на Грейфолл пригнали, — сказал я, понизив голос. — Я видел на тварях знак. Кольцо, перечёркнутое чертой. И на тех, кто за этим стоял, — тот же знак. Я хочу знать, кто они. Надолго стало тихо. Гарвен смотрел на меня, и под вежливой маской я видел, как он быстро, холодно взвешивает — сказать, не сказать, и чего ему будет стоить и то, и другое.

— Вы только пришли в город, — наконец произнёс он очень тихо, — а уже задаёте вопросы, за которые здесь иные не доживают до вечера. Совет вам, бесплатно: этот знак вслух не произносите. И того, что за ним стоит, тоже.

— Я не из пугливых.

— Тем хуже для вас. — Он помолчал. — Хорошо. Я скажу то немногое, что знаю, — и только потому, что вы человек Кесса. Но знаю я, по правде, почти ничего, и в этом всё дело. Их как будто и нет. Ни имени, ни лица, ни дома. Шепчут разное: что они старше Гильдии и короны; что они стоят за иными исчезновениями; что у них рука и в подземельях, и наверху, повыше, чем хочется думать. Но всё это — дым. Кто подходил ближе, тот замолкал. Навсегда.

— Должно же быть хоть что-то твёрдое, — сказал я. — За что зацепиться. Гарвен долго молчал. Потом, понизив голос ещё, сказал:

— Есть одно. Не доказательство — так, тень. В городе уже не первый год кто-то скупает искры. Берёт, в общем-то, всякие — но по-настоящему охотится за особыми: за искрами с боссов, с хозяев ярусов. И чем глубже взят босс, тем щедрее платит: втрое, впятеро против цены, не торгуясь, лица не кажет, всё через подставных. Думают — богатый чудак, собиратель редкостей. Может, и так. А может, и нет. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Я не первый год гадаю, кому и зачем нужно столько искр с боссов. И мне не нравится ответ, который выходит. Я ощутил, как внутри что-то подобралось и встало по стойке. Вот оно. Тонкая, но настоящая нить.

— И вот что, — добавил Гарвен, и впервые в его голосе мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Раз уж вы спросили. Ваша искра — с босса, с хозяина, и силы, какой я за тридцать лет видел всего трижды. Это ровно то, за чем он охотится, — только такой мощи ему, готов поспорить, ещё не приносили. О ней уже к вечеру узнают нужные люди: уши есть и у меня, и не только у меня. Так что искать тех, о ком вы спрашиваете, вам, может, и не придётся. Очень возможно, они сами вас найдут. Я молчал, переваривая услышанное. Потом спросил прямо:

— А если я захочу найти его сам? И где вообще берут такие искры? Гарвен усмехнулся — то ли моей прыти, то ли своим мыслям.

— Оба ваших вопроса ведут в одно место, — сказал он. — Вниз. Вы ведь ещё не знаете, на чём стоит этот город. — Он кивнул на окно, за которым гудел Корвенгард. — Под нами Колодец. Самый старый и самый глубокий провал из всех, что известны. Он не растекается вширь, как ваши фронтирные дыры, — он уходит вниз, ярус за ярусом, и дна его не видел никто. За сотни лет искатели расчистили и нанесли на карты тридцать четыре яруса. Тридцать четыре — и всё равно спускаются, и гибнут, и спускаются снова. Колодец древнее самого Корвенгарда. Из-за него тут и поставили столицу: даровой, нескончаемый источник искр и силы. Город нарос вокруг него, как мясо вокруг кости.

— И как по нему спускаются? — спросил я. — Тридцать четыре яруса — это что же, каждый раз пешком сверху?

— В том и хитрость, — сказал Гарвен. — Колодец живой, у него свои законы, и в городе их знает любой мальчишка. Каждый ярус — целый мир, огромный, по нему можно плутать неделями. Но вниз, на следующий ярус, ход всегда заперт, и отпирает его одно: смерть хозяина яруса, главной его твари. Одолел босса — открылся спуск, и карточка отметит тебе новый ярус. Не одолел — сиди где сидишь хоть до старости.

— Карточка? — переспросил я.

— Гильдейская, есть у каждого искателя. В ней Колодец сам помечает, до какого яруса человек добрался своими ногами. И вот что удобно: всякий раз тащиться сверху не нужно — приложи карточку к монументу, что стоит сразу за входом, и Колодец сам перенесёт тебя на твой ярус, будто ты и не уходил. Но глубже отметки — ни шагу: сам Колодец не пустит. Новичок вроде вас начинает с первого. Хотите вниз, на глубину, — либо пройдите все ярусы сами, один за другим, босса за боссом, либо спускайтесь с тем, у кого пропуск уже глубже вашего: он проведёт вас за собой. Я слушал — и чувствовал, как во мне что-то оживает. Вот это было мне понятно. Вот это было по мне. Не плести интриги в чужом городе, а спускаться вниз, ярус за ярусом, брать своё силой и собирать искру за искрой — с тварей, с боссов, — пока не доберусь до той глубины, где меня будут ждать и нужные искры, и ответы. Он помолчал.