Скоро буду дома. Том IV - Предел

Кассия

Она пробыла у нас ещё день.

И вечером, перед отъездом, я услышал из кухни голоса — Велисса разговаривала с Кассией, и говорила негромко, и я, как последний подлец, остановился в сенях и стал слушать.

— …девка, слушай меня. Я тебе скажу, что с ним будет.

— Не надо, — сказала Кассия.

— Что значит не надо? Ты идёшь с ним. Ты должна знать…

— Не надо, — повторила Кассия. Твёрдо. — Не говори мне.

Молчание.

— Почему? — спросила Велисса.

— Потому что он мне сам скажет, — сказала Кассия. — Когда решит. Это его. Не моё. — Голос у неё был ровный. — Если ты мне сейчас расскажешь, я буду ходить и знать про него то, чего он мне не говорил. И смотреть на него, зная. И жалеть его втихую.

Пауза.

— А он этого не вынесет, — сказала Кассия. — И я не вынесу.

Ведьма что-то проворчала.

— Дура ты, — сказала она. — Или умная. Не разберу.

— И то и другое, — сказала Кассия. — Наливай.

* * *

Велисса уехала на другое утро.

Тамм оставался — ему ещё было чем заняться в Грейфолле, — а её увозил обратно в столицу молчун-возница на лёгкой машине, из тех, что я держал при своей станции. Она забралась на сиденье, устроилась, оглядела с высоты наш двор, грушу, дом, оружейную стену, видную через раскрытую дверь, — и вдруг сказала:

— Хороший у вас дом.

— Спасибо, — сказала Кассия.

— Жалко, — сказала ведьма.

И укатила, не объяснив, чего именно.

Машина фыркнула паром, тронулась, и скоро от неё остался только тающий над трактом дымок.

Глава 8. Трещина

Нагрудник Тамма Кассия примерила в тот же вечер, как уехала Велисса, — деловито, без всякого трепета, как примеряют новый доспех перед боем.

Я разложил на столе то, что принёс из мастерской: лёгкий кожаный нагрудник с капсулами чистой воды вдоль груди и на запястьях — для неё; тяжёлый железный маятник — для себя. Кассия взяла нагрудник, повертела, оценила крепления опытной рукой человека, который всю жизнь носит на теле оружие и снаряжение и знает цену каждой пряжке. Надела. Подвигала плечами, проверяя, не мешает ли замаху. Провела ладонью по капсулам на груди.

— Лёгкая, — сказала она одобрительно. — Старик умеет. Не стесняет. — Она сделала пробное движение, будто уходя от удара, потом другое, будто нанося. — И под клинки не лезет. Хорошо продумал. — Помолчала, глядя на капсулы. — Что тут внутри?

— Чистая вода. На травах Велиссы. Тамм говорит — как своя земля под ногами на чужбине. Не спасёт совсем, но даст время.

— Время. — Кассия сказала это ровно, но что-то в её голосе на этом слове дрогнуло. — Время до чего, Адам?

Я не ответил сразу.

— Ты опять решил, что должен что-то мне объяснить, — сказала она, глядя на меня. — Целый вечер ходишь вокруг, как кот вокруг горячего. Я же вижу. Ну, говори, раз собрался. Только не то, что ты, я думаю, собрался.

— А что я, по-твоему, собрался?

— Каяться, — сказала Кассия просто. — Что уйдёшь домой. Что у той двери выберешь не меня. Что тащишь меня в мёртвую землю, а сам знаешь: дойдёшь до сердца — и в дверь, к жене, к сыну, а я останусь тут вдовой без мужа. — Она чуть усмехнулась, без злости. — Так вот, герой. Не трудись. Я это знаю. Знаю давно, дольше тебя.

Я молчал.

— Я тебе ещё в столице сказала, — продолжала она, — и повторю один раз. Я не спрашиваю у тебя того, чего ты не можешь дать. Я знаю про кольцо на шнурке. Знаю про Миру. Знаю про сына. Знаю, что дорога, которой мы идём, ведёт тебя прочь — домой или в никуда, но прочь от меня. Всё это я знаю и давно с этим сплю в одной постели. Мне хватает, что ты здесь. Мне этого правда хватает, Адам, — и не делай такое лицо, будто тебе меня жалко. Жалко ему.

Она сказала это спокойно, и я понял, что она не рисуется. Она вправду это давно приняла — раньше меня, пока я мучился, она уже всё решила и сложила.

И всё-таки — я слишком хорошо её знал — это спокойствие ей чего-то стоило. Она сидела очень прямо, руки на столе, пальцы чуть сжаты. Так она держалась перед боем, когда нельзя было показать страх, чтобы не заразить им других. Она и сейчас держала лицо — не для двора, для меня. Чтобы мне было легче. И от того, что она делала это для меня, у меня перехватывало горло сильнее, чем от любых слёз.

— Тогда что не так? — сказал я тихо. — Я же вижу — что-то не так. Ты вон пальцы стиснула.

Она посмотрела на свои руки. Разжала их — нарочно, медленно, как разжимают через силу.

— Ишь, — сказала она без улыбки. — Читаешь. Научился.

Кассия помолчала. И вот теперь ушла с лёгкого тона — стала серьёзной, той серьёзностью, что была страшнее любой вспышки.

Она помолчала. Долго. Собиралась — я видел, как собирается, как складывает слова, которые, наверное, не раз проговаривала про себя ночами, пока я спал рядом и думал, что она спит.

— Не так вот что, — сказала она наконец. — Я не боюсь, что ты уйдёшь домой. Правда не боюсь, Адам, поверь мне хоть в этом. Уйдёшь — значит, дошёл, значит, всё было не зря, и я тебя сама в ту дверь подтолкну, если будешь мяться на пороге. — Она подалась вперёд, и голос у неё сел. — Я боюсь другого. Того, о чём тебе не скажет больше никто, потому что никто, кроме меня, этого про тебя не знает.

Она посмотрела мне в глаза.

— Я боюсь, что домой вернёшься не ты.

Я не понял.

— Объясни.

* * *

— Я эту дрянь знаю, — сказала Кассия. — Чёрную воду. Видела, что она делает с людьми. Видела, что она делает с тобой. — Она сглотнула. — Ты не помнишь, а я помню. На тридцать четвёртом, у чёрного берега. Ты стоял и смотрел на воду, и я тебя окликнула — раз, другой, — а ты не обернулся. И лицо у тебя было… не твоё. Пустое и счастливое разом, как у человека, который наконец услышал, что его зовут по имени домой. Я тебя тогда за ворот оттащила — молча, как всегда, — и ты очнулся и посмотрел на меня, будто не понимал, кто я. Одну секунду — не понимал. — Она перевела дыхание. — Вот эту секунду я с тех пор и вижу каждую ночь. Как ты смотришь на меня и не узнаёшь.

Она встала, прошлась мимо оружейной стены к окну, за которым темнел сад с грушей. Постояла спиной ко мне.

— Там, в мёртвой земле, этой дряни будет не капля и не море, — сказала она, не оборачиваясь. — Там её будет столько, что она станет воздухом. И она будет грызть тебя каждый шаг, день за днём, неделю за неделей. И я боюсь, Адам, что к сердцу дойдёт не тот человек, который вышел из дома. Что она отъест от тебя по кусочку — тихо, незаметно, — и до двери доберётся кто-то с твоим лицом, с твоей памятью, но пустой внутри. Не ты. И вот этот — пустой — шагнёт в дверь, придёт домой к твоей Мире, обнимет твоего сына… а тебя там уже не будет. Ты останешься в мёртвой земле, растворённый в чёрной воде по капле.

Она обернулась.

— Вот чего я боюсь. Не двери. Двери я не боюсь — иди в свою дверь, ты заслужил. Я боюсь, что до двери дойдёт не тот, кого я вела.

* * *

Я молчал, потому что она сказала вслух то, чего я сам себе не решался сказать. Это и был мой настоящий страх — не выбор у двери, а то, что выбирать будет уже некому.

— Поэтому я иду с тобой, — сказала Кассия. — Не для того, чтобы отговорить. Не для того, чтобы у двери встать между тобой и домом — не встану, слово даю. Я иду, чтобы довести до этой двери тебя. Настоящего. Того, кто ещё умеет выбирать. Моё дело — держать тебя человеком всю дорогу: смотреть в глаза, не чёрные ли, класть ладонь на грудь, бить по лицу, если понадобится, держать за ворот над каждой ямой. Твоё дело — дойти и выбрать. А выберешь домой — значит, домой. Это будет честный выбор честного тебя, и я его приму.

Она села рядом — не напротив, рядом. Взяла мою руку, и я почувствовал, что её ладонь чуть дрожит — та самая рука, что не дрожала ни на одном ярусе, ни под одним ударом.

— Об одном прошу. — Она смотрела не на меня, а на наши руки. — Не решай за меня. Не смей решать, что мне делать, когда ты уйдёшь. Останусь я тебя оплакивать, или найду себе жизнь, или ещё что — это моё, не твоё. Ты решаешь только за себя: дойти собой и выбрать. За меня решать не смей.

— Договорились, — сказал я.

— Поклянись. — Она подняла глаза, и в них наконец было то, что она весь вечер держала взаперти: не гнев, не обида — страх. Голый, честный страх за меня. — Поклянись, что дойдёшь собой. Что не дашь ей себя размыть. Что до двери доберёшься ты, а не то, во что она тебя обратит. Мне всё равно, в какую дверь ты войдёшь, слышишь, — только войди в неё сам.

— Клянусь, — сказал я. И это была единственная клятва за весь тот вечер, которую я дал, — и единственная, которую боялся не сдержать.

* * *

Мы просидели так до глубокой ночи — рядом, рука в руке. Ничего не «решилось», потому что решать было нечего: она не требовала выбора, она требовала, чтобы я дошёл живым и собой. Это оказалось и легче, и тяжелее всего, что я себе напридумывал за этот месяц.

Я обнял её, и она не отстранилась, и мы уснули так, поздно, обнявшись, — двое, которые знают, что дорога может развести их навсегда, и всё равно держатся друг за друга, пока она не развела.

Утром Кассия встала первой — как всегда, собранная, с ясными глазами, будто и не было ночного разговора. Она уже точила клинки у оружейной стены, когда я проснулся.

— Вставай, герой, — сказала она, не оборачиваясь. — Дел много. Тебе ещё с Рейнаром говорить, я знаю, ты откладываешь. А поход ждать не будет. — Она провела оселком по лезвию. — Поговорили — и хватит. Дальше живём и делаем, что должно.

Я смотрел на её прямую спину, на пепельные волосы, на руки, знающие клинок, и думал, что люблю её невыносимо, вот сейчас, живую. И что теперь у меня есть не только своя ноша — дойти и выбрать, — но и её страх, который я обязан не оправдать. Дойти собой. Не дать чёрной воде подменить меня по дороге.

Это, как ни странно, было проще, чем нести всё то, что я нёс до этого разговора. У страха теперь было имя и было дело. А с тем, у чего есть имя и дело, я умел управляться.

Оставалось дойти. И дойти — собой.

Но сначала — Рейнар.

Глава 9. Выбор Рейнара

Рейнар пришёл в Грейфолл за три дня до того, как я собрался к нему с самым тяжёлым своим разговором.

Я увидел их с западной стены, куда поднялся поглядеть на учения караула. Сначала — дым: далеко на тракте, у самого края, где дорога уходит в холмы, встал столб бурого дыма, слишком густой и слишком ровный для костра. Потом из-за холма выползла голова колонны, и я узнал то, что узнал бы из тысячи, потому что сам это нарисовал.

Машины.

Их было пять. Не искроходы — те лёгкие, юркие, на двоих-троих. Это были другие: длинные, тяжёлые, сцепленные из короба и котла, с высокими колёсами в рост человека и медной трубой, плюющей паром. То, что я когда-то, ещё до дна, чертил ночами в Академии наук и не знал, доживу ли увидеть: не повозка, а тягач, способный тащить за собой поклажу целого обоза. Пока меня не было, Академия достроила их по моим наброскам — и вот они ползли к моему городу, пять железных зверей, дыша дымом, и земля под ними подрагивала.

Четыре тащили войско и то, что войску нужно: разобранные баллисты, связки копий, бухты каната, окованные сундуки. На платформах и между ними шли люди — пехота, лучники, десяток верховых по бокам. Я прикинул на глаз: около сотни. Не полк, не армия — крепкий отряд, из тех, что фронтир может принять, не надорвавшись. Пятая машина, замыкающая, шла тяжелее прочих, осев на рессорах: припас. Мешки, бочки, солонина, зерно, овёс коням — всё, чем сотня лишних ртов ляжет на город, и без чего эту сотню в голом фронтире не прокормить.

Я смотрел, как они подходят, и во мне мешалось разное. Гордость мастера — вот оно, моё, поехало, повезло, потащило. И холодок — потому что я рисовал эти машины, чтобы возить хлеб и спасать людей, а первое, что они привезли к моим стенам, была война.

Впрочем, войну они привезли, чтобы её выиграть. Так я себе сказал. И пошёл со стены вниз — встречать.

* * *

Грейфолл встретил войско, как встречает всякий малый город нежданный гарнизон: с опаской, любопытством и немедленной головной болью насчёт того, где всех разместить.

Сотня человек — это сотня человек. Их надо расселить, накормить, дать где спать, где чинить снаряжение, куда девать лошадей. Постоялый двор Бренны забили под крышу. Пустые амбары у станции превратили в казармы. Часть встала лагерем прямо за южной стеной, у машин, и к вечеру там горели костры, пахло кашей и конским потом, и над лагерем стоял ровный гул сотни мужчин, какого Грейфолл не слышал никогда. Кассия, глянув на всё это со двора школы, сказала только: «Ну, теперь мои щенки хоть посмотрят на настоящих солдат. Полезно». И ушла гонять своих дальше.

А во главе всего этого стоял Рейнар.

Король, едва до столицы дошли первые вести Эрвейна о том, что Орден стягивает силы к фронтиру, послал сюда лучшего из своих новых командиров — и дал ему войско и машины, чтобы дойти быстро. Рейнар дошёл за неполную неделю там, где обоз плёлся бы месяц. Он был здесь уже три дня, обживал оборону, объезжал стены, считал, прикидывал, — делал ровно то, ради чего король дал ему чин.

И вот к этому Рейнару — командующему, при войске, при деле, — я и шёл со своим разговором.

Шёл, зная, что должен сломать ему то, ради чего он полгода назад отказался от королевской милости.

Это был единственный разговор из всех, что предстояли мне перед походом, которого я по-настоящему боялся. С королём было тяжело, но там я приносил государю неизбежность, и он принял её как государь. С Таммом было горько, но старик сам решил остаться. С Кассией было больно, но там боль была общая, и мы несли её вдвоём. А тут я шёл просить друга о том, что было против всего, что он есть.

Той зимой, на приёме, где мне давали графскую цепь, а Рейнару — высокий военный чин, король предложил ему службу в столице: полк, гарнизон, покой. Всё, о чём мечтает солдат к концу пути. А Рейнар отказался — при полном тронном зале, дерзко, на грани приличия. Сказал, что у него в Колодце команда, двое, с которыми он ходит за край карты, и бросить их сейчас — дезертирство, как ни назови. Попросил дозволения принять чин, а службу при нём начать позже. Когда мы закончим дело. Если закончим.

И вот я шёл сказать ему: не начинай позже. Начинай сейчас. Останься здесь. Не иди с нами в Предел.

Против всего, что он тогда выбрал. Против его слова, данного в тронном зале. Против его сути — верного, который не бросает своих. Я шёл просить Светлого Клинка стать тем, кем он отказался быть той зимой, — и не знал, какими словами это сделать, чтобы не оскорбить.

Потому что причина была простая и оскорбительная: он мне нужнее здесь, чем в мёртвой земле. В мёртвой земле от него не будет проку — в Предел ему хода нет, чёрная вода не пустит человека без родной тьмы, он утонет в ней, как утонул бы Тамм. А здесь, пока я в Пределе, кто-то должен держать войну. Настоящий командир, которому доверяет армия, которого знает король, который вытянет фронт. И такой человек у меня был один. Мой лучший друг. Которого я должен был оставить, уходя туда, куда он всю жизнь рвался идти со мной.

Я репетировал этот разговор всю дорогу и не придумал ничего, что не звучало бы как предательство.

* * *

Рейнара я застал во дворе дома, отведённого ему под штаб, — и застал за делом, от которого у меня всё внутри опустилось.

Он собирал снаряжение. Для похода.

На расстеленной холстине лежало разложенное по порядку: крепкие сапоги, мотки верёвки, наконечники, точильные камни, фляги, сушёный припас — всё то, что мы брали с собой в Колодец десятки раз, только фляг было втрое больше обычного: он уже знал, что там, куда мы идём, воды не будет. Рейнар стоял над этим добром на коленях, придирчиво перебирал, откладывал негодное, и лицо у него было такое, какого я не видел у него давно, — светлое. Предвкушающее. Лицо человека, который наконец дождался, что кончилось безделье, что снова в поход, снова за край, снова втроём.

— А, бронза! — Он поднял голову, увидел меня и расплылся. — Вовремя. Смотри, я тут ревизию устроил. Половину снаряги за зиму мыши погрызли, представляешь, боевой запас Светлого Клинка — и мыши. Позорище. Но я уже новое заказал, к походу всё будет. — Он поднял моток верёвки, показал. — Вот эту помнишь? С ней тебя на тридцать пятом вытаскивали, когда ты в расщелину съехал. Хорошая верёвка. Проверенная. Её беру обязательно.

Я стоял и смотрел на него, стоящего на коленях над снаряжением, счастливого, готовящегося идти со мной в мёртвую землю, — и не мог выговорить ни слова из того, что репетировал. Каждое слово застревало. Как сказать человеку с таким лицом: положи верёвку. Ты не идёшь.

— Рейнар, — начал я и остановился.

Он что-то услышал в моём голосе. Поднял глаза внимательнее. Улыбка на его лице дрогнула, но ещё держалась.

— Что? — сказал он. — У тебя лицо человека, который пришёл сообщить, что похороны переносятся. Что стряслось?

— Нам надо поговорить. Про поход.

— Ну так говори. — Он сел на пятки, вытер руки. — Только если ты пришёл сказать, что уходите без меня, потому что там опасно, — не трудись. Мы это уже проходили, зимой, в тронном зале. Я тебе тогда что сказал? Моя команда — вы двое. Я с вами. Точка. Опасно — значит, тем более с вами.

И вот здесь, когда он сам, с ходу, повторил то самое, ради чего тогда восстал против короля, — я понял, что не смогу. Что не выговорю просьбу остаться. Что легче мне будет взять его с собой, зная, что он там сгинет впустую, чем сломать вот это его — верность, из-за которой он и есть Рейнар.

Я малодушно молчал. И, наверное, промолчал бы, и всё сложилось бы хуже, — если бы в эту минуту во двор не влетел всадник.

* * *

Гонец был королевский — я узнал ливрею, — и загнанный: лошадь в мыле, сам серый от пыли, значит, гнал без остановки. Он осадил коня у ворот, спрыгнул, увидел Рейнара и меня, шагнул к нам, доставая из-за пазухи запечатанный пакет.

— Господину командующему, — выдохнул он. — Срочно. Из столицы. От маркиза Эрвейна через короля.

Рейнар поднялся с колен — уже не тот, что перебирал верёвки минуту назад, а другой, собранный, командир. Взял пакет, сломал печать, развернул. Стал читать.

Я смотрел, как меняется его лицо. Как уходит с него свет, как проступает то, что я редко на нём видел, — тяжесть человека, отвечающего за живых людей. Он дочитал, опустил лист, постоял, глядя в никуда. Потом протянул пакет мне.

— Читай, — сказал он глухо. — Тебя это касается тоже.

Я прочёл. Эрвейн, оставшийся в столице вести тайную войну, доносил коротко и страшно: Орден кончил стягиваться и выступил. То, что до сих пор медленно сходилось к фронтиру со всех сторон — наёмные отряды, фанатики, вооружённые копатели, обозы с оружием, — сдвинулось разом и пошло. Цель прежняя, теперь уже открытая: Грейфолл. Ключ ко всему фронтиру, к дыре, к добыче чёрной воды. По расчёту Эрвейна — считанные недели, может, дни, прежде чем первые их отряды выйдут к южным подступам. Он писал, что медлить больше нельзя ни часу: либо командующий берёт войско в руки сейчас и готовит город к осаде, либо, когда Орден подойдёт, оборонять будет уже поздно и некому.

Я дочитал и поднял глаза на Рейнара.

Он смотрел на своё разложенное снаряжение — на верёвку, с которой меня вытаскивали на тридцать пятом, на фляги, на всё это добро для похода, которого не будет. Смотрел долго. Потом медленно, очень медленно, расстегнул и снял пояс — свой командирский пояс, с которым собирался идти с нами, — и положил его на холстину, поверх снаряжения.

— Значит, вот как, — сказал он тихо. — Вот, значит, как оно решается.

— Рейнар…

— Погоди. — Он поднял руку. — Дай сказать. Я это скажу один раз, а то потом не смогу.

Он выпрямился и посмотрел на меня — прямо, ясно, и в глазах у него была боль, но не было ни капли колебания.

— Я зимой сказал королю: моя команда — вы двое. Помнишь? Гордился собой, дерзил государю, чувствовал себя верным до последнего. — Он усмехнулся, невесело. — А теперь читаю вот это, — он кивнул на пакет в моих руках, — и понимаю, что был мальчишкой с красивыми словами. Потому что за эти полгода у меня, оказывается, стала другая команда, Адам. Больше. Раньше моей командой были вы двое. — Он обвёл рукой на юг, туда, где сходились к Грейфоллу силы Ордена. — А теперь их несколько сотен. Сотня солдат, которых мне дал король. Люди Грейфолла, которых я знаю по именам. Финн и мальчишки из Кассииной песочницы. Бренна. Весь фронтир, который поднимется, если Орден пойдёт на них, и который ляжет весь, если им не будет кому командовать. Это теперь моя команда. И она больше не помещается в двух человек, как бы я их ни любил.

Он замолчал. Я молчал тоже, потому что понимал: происходит то, ради чего я шёл, — но происходит само, его волей, а не моей просьбой. Он снимал с меня самую тяжёлую тяжесть этого возвращения — необходимость просить. Делал за меня то, что я не смог выговорить.

— Ты ведь за этим пришёл, — сказал Рейнар. Не спросил. — Просить меня остаться. Я видел по твоему лицу, ещё когда ты вошёл. Ты весь извёлся, пока шёл, придумывал слова. Да?

— Да, — признал я. — За этим. И не смог.

— И не надо. — Он положил мне руку на плечо. — Не надо, Адам. Ты хороший друг, раз тебе это далось так тяжело. Но ты плохо считаешь, когда дело касается людей, а не ярусов. Тебе не нужно было меня просить. Мне нужно было просто прочитать вот это. — Он снова кивнул на пакет. — Я командир. У меня чин, который я зимой взял, а служить при нём отказался. Так вот — время служить пришло. Ты идёшь в Предел спасать мир. А я останусь здесь и сделаю так, чтобы было куда тебе вернуться. Чтобы был Грейфолл. Чтобы был фронтир. Чтобы, когда ты выйдешь из Предела — раненый, выжатый, какой угодно, — тебя встретила не пустошь, выжженная Орденом, а живые люди и твой король. Вот моя война, Адам. Она не хуже твоей. Она просто другая.

* * *

Мы стояли во дворе, двое, над разложенным походным снаряжением — тем самым, что он собирал, чтобы идти со мной в Предел, и которое теперь останется в Грейфолле, как остаётся он сам, — и я думал, что это, наверное, и есть то, что называют взрослением, — когда человек перерастает собственную верность одному ради ответственности за многих. Той зимой Рейнар выбрал двоих против целого мира. Сегодня он выбрал мир — и это был не отказ от нас, а рост из нас. Он не бросал меня. Он вырос настолько, что смог отпустить меня туда, куда сам всю жизнь рвался идти рядом.

— Знаешь, что самое обидное? — сказал он вдруг, и в голосе прорезалось что-то от прежнего Рейнара, лёгкого. — Что вы с Кассией пойдёте в самое интересное место за всю нашу службу — в сердце этого вашего Предела, куда ни один живой не ступал, — а я буду командовать обозами и считать копья. Я, Светлый Клинок. Обозы. — Он покачал головой. — Расскажешь потом, ладно? Если… — он запнулся, и лёгкость ушла, — если будет кому рассказывать. Расскажешь, что там, в сердце. Я хочу знать, за что мы всё это.

— Расскажу, — сказал я. И мы оба знали, что, скорее всего, не расскажу, — потому что если я дойду до сердца и сделаю, что должен, то уйду в дверь и мы больше не увидимся. Но мы оба сделали вид, что это возможно. Есть вещи, которые говорят не потому, что они правда, а потому, что без них нельзя расстаться.