Скоро буду дома. Том IV - Предел

Первые дни дома я учился заново простым вещам.

Спать в кровати, а не вполглаза на камне. Есть, не считая, сколько осталось воды во фляге. Просыпаться и не тянуться сразу к клинку, потому что над головой не свод яруса, а потолок нашей спальни.

Дом был наш. Тот самый, который Кассия заставила меня купить прошлой осенью — «я не замуж тебя зову, я зову тебя спать на кровати, которую не выдал дворецкий». Два этажа, узкий фасад, кривоватая лестница, окна на восток.

Первое утро этого мира я встретил под открытым небом, на мху, в своей же одежде — в той, в которой вышел из дома, — оглушённый, не понимая ещё, что умер. Очень долго потом я просыпался так, будто это может повториться.

А теперь надо мной был потолок, и я знал на нём каждую трещину.

Странно, как быстро чужое становится своим, когда больше некуда идти.

Колодец нас отпустил. Это надо было осознать, и осознавалось оно медленно, как отходит отмороженная рука: сначала ничего, потом покалывание, потом боль, потом — чувствительность. Мы вернулись с самого дна. Я говорил с тем, кто отвечает за этот мир. И теперь мы оба знали то, чего не знал ни один человек под здешними двумя лунами: зачем всё, и что убивает мир, и где лежит дорога домой.

И первые дни мы просто жили, потому что тел, вернувшихся с той глубины, надолго не хватает на большее.

* * *

Кассия отсыпалась.

Я не видел её спящей так с самого начала нашего знакомства — она всегда просыпалась раньше меня, собранная, с ясными глазами, будто и не ложилась. А тут спала по-настоящему, тяжело, глубоко, отдав наконец телу долг, который копился месяцами спусков.

Я смотрел на неё по утрам — на пепельные волосы на подушке, на лицо без обычной сторожевой готовности — и заново, каждый раз заново, понимал, что она жива.

Что рана, которую я видел на дне сорок девятого яруса, — та, от которой не выживают, — закрыта.

Что Создатель нарушил ради неё своё тысячелетнее правило.

Я не рассказал ей об этом. Про правило. Про то, что бог не имел права её лечить и всё равно вылечил, потому что не смог смотреть, как она уходит, а я держу и не могу удержать.

Я решил, что расскажу когда-нибудь потом. Есть вещи, которые нельзя нести человеку сразу: они слишком тяжёлые, под ними надо сначала выстроить опору.

А сам я не спал.

То есть спал — телу деваться некуда, — но не так, как раньше. Раньше сон был провалом: закрыл глаза, открыл, утро. Теперь я лежал в темноте и слушал.

Слушал тишину.

* * *

Вот что было самым странным и самым тревожным в этом возвращении.

Тьма за моими рёбрами — та, что сидела во мне с провала, что звала меня роднёй в каждой капле чёрной воды, ту, что на сорок девятом сорвало вместе с дверью, с петлями, со стеной, — тьма молчала.

Не была заперта. Не приглушена упражнением Велиссы. Молчала — ровно, полно, как молчит зверь, который наелся и уснул. Я приоткрывал засов ночами, осторожно, на палец, — и не слышал ничего. Ни гула. Ни ритма шагов. Ни слова «ближе», которое почти три года было фоном моей жизни, как шум крови в ушах.

Первые ночи я думал, что это счастье. Что дно что-то во мне выжгло, что я вернулся чистым, что кошмар кончился.

Потом понял: так не бывает.

Тьма не ушла. Я чувствовал её — она была на месте, тёплая, тяжёлая, своя. Она просто молчала.

А молчит зверь по двум причинам: когда его нет и когда он ждёт.

Моего зверя не могло не быть — я дрался им на дне, я вывел им нас из тьмы сорок второго яруса, он был частью меня прочнее, чем рука.

Значит, второе.

Он ждал. И я, кажется, знал чего.

* * *

Груша

Я думал о груше.

Странно было думать о ней здесь, за семьсот вёрст, в каменном городе, где под окном мостовая, водосток и чужая стена в трёх шагах.

Но я думал.

Кассия посадила её прошлой весной, у южной стены баронского дома, и это был тонкий прутик с мешковиной на корнях, и я, честно говоря, не верил, что он приживётся. Она сказала: приживётся. Она сказала это так, как говорят про уже решённое.

Прошлой осенью, когда мы были там в последний раз, из прутика вышло деревце — мне по грудь, с крепким стволиком и тёмными глянцевыми листьями.

Плодов на нём не было. Не могло быть.

— Лет через пять будут груши, — сказала тогда Кассия, стоя рядом и щурясь на солнце. — Проверять приезжай лично. Каждую весну.

Я сказал: приеду.

* * *

Я стоял теперь у окна столичного дома, смотрел на мокрую черепицу напротив и считал.

Пять лет.

Через пять лет меня здесь не будет. Ни через пять, ни через четыре, ни, если всё пойдёт как надо, через год. Дорога, которую открыл мне Создатель, ведёт домой — а дом мой не здесь и никогда здесь не был.

Значит, я не увижу ни одной груши с этого дерева.

Значит, я уже соврал ей — тогда, стоя под ним, говоря «приеду».

Я не знал в ту минуту, что вру. Но это ничего не меняет. Тот, кто обещает приезжать каждую весну, и тот, кто уходит навсегда, — два разных человека, и второй в тот день уже стоял внутри первого и молчал.

Я думал: как удобно, что мы посадили её в Грейфолле.

Что мне не надо смотреть на неё каждое утро.

* * *

А потом я попробовал вспомнить, было ли хоть одно дерево у нашего дома там, на Земле.

И не смог.

Мы жили в квартире. Это я помнил твёрдо: пятый этаж, лифт, площадка, дверь. Я выходил утром, шёл к лифту, спускался, садился в машину. Двора у нас не было — то есть был, конечно, какой-то двор внизу, с машинами и качелями, общий, ничей. Росло там что-нибудь? Тополя? Клёны? Была ли под окнами хоть одна ветка, на которую можно смотреть из кухни?

Я честно, изо всех сил, пытался увидеть свой земной двор — и не видел ничего. Пустое место. Серое пятно там, где должна быть картинка.

Вот это меня и напугало.

Не то, что забыл, — забыть можно многое.

А то, что на месте забытого что-то уже стояло.

Потому что, пробуя вспомнить вид из кухонного окна на Земле, я поймал себя на том, что вижу вот эту мокрую черепицу. Эту водосточную трубу. Этот чужой карниз в трёх шагах.

Моя память, не найдя нужного, услужливо подставляла ближайшее — то, что под рукой, то, что вижу каждый день.

Она затирала Землю Вэйлмором.

* * *

Я не забыл их. Я знал, что не забыл: имя жены, лицо сына, восемь лет, кольцо на шнурке под рубахой.

Но за три года я ни разу — ни разу — не заставил себя сесть и вспомнить по-настоящему. Подробно. С мелочами. С тем, какого цвета была плитка на нашей кухне и что стояло на подоконнике.

Я не забывал. Я отворачивался.

Так проще идти. Так вообще возможно идти: назвать три слова — Мира, Лео, дом — и нести их, как несут иконку, не разглядывая. Разглядишь — и уже никуда не пойдёшь, сядешь и завоешь.

И вот теперь, в чужом каменном городе, я стоял и понимал, что за три года память моя их не сохранила.

Она их законсервировала.

И пока я шёл, консервы понемногу портились.

Что Лео, которого я помню трёхлетним, с башней из кубиков на полу гостиной, сейчас не трёхлетний. Что Мира… о Мире я не думал совсем, в подробностях, живьём, — я держал в голове икону, имя и лицо, и не позволял себе идти дальше, потому что дальше начиналась боль, с которой нельзя спускаться в Колодец.

Создатель на пятидесятом ярусе отказался сказать, сколько там прошло времени. «Тебе идти дальше, а знать это нельзя».

Я тогда не настаивал: было не до того, была Кассия, живая после смерти, была вся обрушившаяся на меня правда мира.

А теперь, у окна, вопрос вернулся и встал поперёк горла.

Сколько там прошло? Год? Три, как здесь? Больше?

Кто ждёт меня за той дверью — и ждёт ли ещё?

* * *

Кольцо

Была ещё одна вещь, о которой я не сказал никому. Даже Кассии.

Кольцо.

Не то, тёплое, стёртое изнутри до блеска за восемь лет, — то висело у меня на шнурке под рубахой, у самого сердца, и в Колодец я его не брал никогда. Там ему не место.

Другое.

Простой ободок тусклого металла, без камня и без узора. Тёмный, невзрачный, тяжелее, чем кажется. Брун отдал его мне в Грейфолле, в первую зиму, даром — в придачу к большой покупке. Кольцо лежало в плошке со всяким хламом: пряжками, бляшками, обломками.

Брун тогда махнул рукой: «А, дрянь эта. Принёс один искатель из Предела с полгода назад. Металл незнакомый, не звенит, не гнётся. Ни на что не годно».

Из Предела.

Я много раз потом возвращался к этой фразе — сказанной мимоходом, в дымной кузне, человеком, который сам не понял, что сказал.

Оно было оттуда. Оттуда, куда я теперь шёл.

* * *

«Анализ» его не читал.

Не показывал пустоту, как над простым железом. Не выдавал «???», как над слишком сильной тварью.

Он рябил. Строчки на краю зрения дрожали и плыли, будто система направлялась не на вещь, а на что-то, чему у неё нет ни мерки, ни слова.

Так же он рябил над провалом.

Так же — я узнал это много позже, и лучше бы не узнавал, — он рябит надо мной.

* * *

Оно спасло меня однажды.

В том первом провале, у самого сердца, когда хозяин взял меня мороком: показал прихожую, жёлтый свет, лицо Миры, голос сына, зовущий «па-па», — и я шёл к ним, счастливый, занеся ногу над чёрной щелью, в которую через шаг ушёл бы весь.

Я не помню, как сунул руку в кошель. Это было не решение. Это была судорога — как хватаются за что попало, падая.

Кольцо обожгло.

Не холодом даже — ледяным огнём, болью такой чистой и злой, что морок лопнул, как мыльный пузырь. Прихожая разлетелась в клочья. Вместо тёплого лица жены в полуметре от меня оказалась бледная безглазая морда, а под занесённой ногой — щель.

Меня спас не я сам.

Спасло кольцо.

И в тот единственный миг, пока оно горело на пальце в полную силу, я увидел — не глазами, чем-то другим — то, чего видеть не должен был.

Огромную бледную ткань, протянутую сквозь всё, насквозь. Нити, уходящие в стороны, которых нет. Узлы на нитях.

И себя — узлом.

И таких, как я, было много.

Очень много.

Видение погасло, не оставив ничего, кроме ужаса и одного слова, всплывшего ниоткуда и тут же забытого. Я не вспомнил его до сих пор.

Иногда мне кажется, что я и не хочу вспоминать.

* * *

С тех пор оно молчало.

Лежало в кошеле, тёмное и холодное чуть сильнее, чем положено металлу. Иногда, на самой грани сна, мне казалось, что оно чуть теплеет — отзывается на тьму за моими рёбрами, как отзывается струна на близкий звук. Но проверить это я не мог, а придумывать себе лишнее не хотел.

Один раз оно меня подвело.

Там, внизу, в чёрной воде, когда она позвала по-настоящему — не мороком, а зовом, — я ждал, что оно нальётся холодом и всё прекратится.

Кольцо молчало. Оставалось мёртвым и тёплым.

Потому что это был не морок.

Морок — это ложь. Ложь оно рвало.

А тот зов был правдой. Страшной, но правдой: чёрная вода действительно была мне роднёй, и она действительно меня звала, и в этом не было ни капли обмана.

Против лжи у меня было кольцо.

Против правды — только я сам.

Я запомнил это накрепко. Я и сейчас это помню.

* * *

А теперь — вот что.

Там, на дне, в ту минуту, когда Создатель договорил и луг начал растворяться в свете, — я готов был поклясться, что кольцо в моём кошеле потеплело.

Не обожгло. Не налилось холодом, как перед мороком.

Потеплело. Тихо, ровно, как теплеет камень на солнце.

Я решил тогда, что мерещится. Мне было не до кольца: у меня на руках была живая Кассия и целый перевёрнутый мир в голове.

Зря решил.

Потому что здесь, наверху, разбирая вещи после возвращения, я нашёл его в кошеле — и оно было тёплым.

Не как обручальное. Не как живая ладонь. Слабо. Едва-едва.

Но тёплым — то самое кольцо, которое три года было холоднее всего, что я знал. Которое обжигало льдом. Которое рвало морок ледяным огнём.

Я держал его на ладони в тёмной комнате, и оно грело мне кожу, и я не понимал ничего.

Что-то в нём изменилось на дне. Что-то ему там сказали — или в него положили.

Я не знал что. Я убрал его обратно в кошель и постарался забыть.

Но заноза осталась.

Тёплое кольцо из Предела, три года бывшее ледяным, ждало своего часа так же терпеливо, как ждал молчащий зверь за моими рёбрами.

Весь этот мир будто затаил дыхание.

И я вместе с ним.

* * *

Рейнар

Он пришёл на четвёртый день — живой, целый, злой на собственную праздность, с лицом человека, который отлежался ровно столько, сколько смог вытерпеть, и ни минутой больше.

— Ну, — сказал он с порога, оглядывая наш дом хозяйским взглядом, — я вижу, бронза отсыпается, пока королевство гадает, вернулись его герои с того света или всё-таки нет. Красиво. По-господски.

Он звал меня так с первого дня в Грейфолле, когда я был никем и таскал бронзовую бляху ученика. Ни титул, ни золотая пластина, ни дно Колодца этого не отменили. Я думаю, он и на моих похоронах скажет «бронза». И будет прав.

— Заходи, — сказал я. — Кассия наверху, спит. Не буди — она это заслужила сильнее нас двоих.

Он вошёл, сел за стол, и я увидел, что за лёгкостью в нём сидит то же, что во мне.

До луга под невозможным солнцем он не дошёл. На сорок девятом туман накрыл нас всех троих, но к Создателю забрал меня одного. Рейнар очнулся уже наверху, у монумента, рядом с нами: мы с Кассией лежали без сознания, и её рана закрывалась у него на глазах.

Он нёс своё.

— Рассказывай, — сказал он тихо, уже без всякой лёгкости. — Всё. Что там было, на дне. Куда тебя дели. Я очнулся наверху рядом с двумя людьми: один растворился в тумане у меня на глазах, а другая умирала — и вдруг перестала. Я имею право знать.

Он имел право.

Я налил нам обоим и рассказал.

Про луг под невозможным солнцем. Про человека в простой одежде, оказавшегося тем, кого в храмах зовут Создателем. Про семя в сердце Предела, которое пьёт жизнь мира. Про чёрную воду — тьму этого семени. Про Орден, что молится ей, не понимая. Про то, что дорога домой существует и лежит она через поглощение семени. Что спасти этот мир и вернуться к своим — одно и то же движение.

И что цена этого движения мне пока неизвестна, но, судя по тому, как Создатель на меня смотрел, — велика.

Про кольцо я не сказал.

Сам не знаю почему.

* * *

Рейнар слушал молча, не перебивая, и лицо его делалось всё серьёзнее. Когда я закончил, он долго молчал, вертя в пальцах кружку.

— Значит, ты пойдёшь в Предел, — сказал он наконец. Не спросил. — До самого сердца.

— Пойду. Когда наберусь сил. Другого пути домой нет.

— А здесь? — спросил он.

— А здесь, — сказал я, — начинается вторая война. Орден не сможет помешать мне там, куда я пойду, — им туда хода нет. Значит, они будут мешать здесь. Всем, что у них есть. И времени у них ровно столько, сколько я пробуду здесь.

Рейнар кивнул — медленно, как кивают, приняв на плечи вес.

— Значит, будет две войны, — сказал он. — Твоя — в Пределе. И наша — здесь. — Он посмотрел на меня. — И я так понимаю, ты уже прикидываешь, кого куда поставить. У тебя такое лицо. Считающее.

Он знал меня хорошо.

Я действительно считал — с той самой минуты, как понял, что не могу быть в двух местах сразу. В Предел пойду я, и только я: моя тьма проведёт меня там, где тонули все. А здесь нужен кто-то, кому я доверю не спину даже — весь тыл. Весь мир, который я оставляю, уходя.

Я посмотрел на Рейнара — на Светлого Клинка, на человека, который два года дрался со мной плечом к плечу, который на приёме отказался от службы наверху ради того, чтобы идти со мной вниз, — и понял, что самый тяжёлый разговор этого возвращения у меня будет именно с ним.

Потому что на этот раз я должен буду попросить его об обратном.

Остаться. Наверху. Без меня.

Но это был разговор не сегодняшнего дня.

* * *

Сегодня мы просто сидели за столом, двое вернувшихся, и пили, и молчали, и за окном шёл мелкий столичный дождь, и наверху спала Кассия.

— Что будешь делать? — спросил он.

— Отосплюсь. Схожу к Тамму — узнаю, во что он превратил свою мастерскую, пока нас не было. — Я покрутил кружку. — А там начну считать всерьёз. Кого куда. Что успеть.

— А Грейфолл?

— Позже. Кассии нужна будет её песочница, мне — тот дом, груша, тишина. Но это не сейчас. Сейчас всё главное решается здесь, в столице.

Рейнар кивнул и не стал расспрашивать. Он вообще редко расспрашивал — брал, что дают, и ждал остального.

* * *

Затишье. Я снова знал это слово. И на этот раз я его слышал.

Тьма за рёбрами молчала и ждала. Тёплое кольцо из Предела лежало в кошеле и тоже ждало. Где-то на юге Орден делал своё дело — я не знал какое, но знал, что делает, потому что такие не отдыхают. За краем всех миров шло время в доме, которого я почти не помнил.

А передо мной, на расстоянии одного последнего похода, лежало сердце того, что убивало этот мир, — и оно же было моей единственной дорогой домой.

Я допил и поставил кружку.

Пора было вставать. Отдых кончился — я почувствовал это так же ясно, как чувствовал когда-то приближение хозяина яруса. Впереди было слишком много дел для человека, у которого на счету каждый день: две войны, один поход и одно обещание, которое я дал три года назад в другом мире — у двери, натягивая куртку, когда сын висел у меня на шее.

Скоро буду дома.

Впервые за долгое время — почти веря.

Оставалось дойти.