- -
- 100%
- +
— А что, это твоя мама, получается, оттуда? — чтобы не заляпать джинсы, Марк держал бутерброд над салфеткой. — Апрельчанка?
— Ага.
Запах «поездного» бутерброда напомнил ей о новогодних закусках, которые готовила мама когда-то очень давно.
— До школы, и еще в первом классе меня отправляли к бабуле на все лето, но потом такого уже не было. Я с тех пор не ездила к ней.
Мимо их столика к стойке прошла пара. Мужик в белой рубашке с закатанными рукавами выглядел как «хозяин жизни», лицо у него было обрюзгшее, но двигался он легко, как спортсмен. Его дама была одета скромно, держалась скованно; Рита решила, что, может, они познакомились только что. От «хозяина» несло одеколоном. Его дама села за столик, а он прошел к стойке. Раздраженно полистал барное меню, попросил пятьдесят граммов коньяка. Официантка с крылатым колесом объяснила, что сейчас есть «Балтика» и «Жигули», а крепкого алкоголя нет, но он и слушать не хотел.
Марк смотрел на мужика со смесью неприязни и тоски.
— Прям как мой батя...
Ветер забрасывал окна водяным зерном, ночь расплывалась по стеклу. Марк поднялся.
— Будешь еще кофе?
Рита покачала головой, в Марк пошел к стойке, заговорил с мужиком. Кажется, спрашивал, куда тот едет, всякое такое. Он вернулся с двумя стаканами. Упал на сиденье, широким движением отодвинул пустые стаканчики.
— Я всю жизнь с отцом, — сказал он, — пару лет назад он сошелся с коллегой. Они поженились. До этого он просто был, знаешь, как говорят, «женат на работе». Он не любитель поболтать, — Марк усмехнулся, — это довело нас с ним до беды.
— А отец пропадает по объектам, — Рита поскребла ногтем край стакана, — он строитель, инженер. Приходит домой поесть. Мы с мамой нормально ладим. В детстве так вообще Даже ходила с ней на работу... — она махнула рукой. — Но это не интересно.
— Да нет, я знаю, — Марк тронул ее руку, кольнув электричеством, — про это я знаю как раз.
Рита дернулась, не успев осмыслить: — Чего?
Марк помолчал секунду и выпалил: — Она подрабатывала, мыла полы, и ты ходила с ней!
Бах! Вагон затрясло, сиденья загорелись синим, белые пятна скатертей ослепляли. Все вокруг сделалось невыносимо ярким, зернистым.
— Ты мне рассказывала! Когда она мыла полы в машинном зале в центре ЭВМ, ты кормила духов пустого бассейна.
Рита зажала уш ладонями; внутри стоял такой звон, за которым непременно следует глухота.
— Замолчи!
Но было поздно. Марк, очевидно, перешел какую-то черту. Сделал что-то, чего делать было нельзя. Содрал «болячку», и под ней обнаружилась, раскрылась черная бездонная дырочка. Лучше бы они остались по-настоящему незнакомы.
— Прости.
Образы, вспыхнувшие в ее памяти, были обрывисты: пустой бассейн, приземистое задние, бронзовая статуя рабочего в монолитных штанах. Старая мамина работа. Старая работа. Ничего особенного.
— Я тебя никогда не видела! — шептала Рита. — Я тебя не знаю. Это было детское воспоминание! И какие еще духи
Бегущий сквозь ночь поезд казался ненастоящим. Марк казался ненастоящим.
— Может быть, ты все вспомнишь в Апрельске, — его голос звучал виновато.
Сквозь затихающий звон в ушах прорвался каркающий кашель. Взгляд Марка соскользнул с Ритиного лица. Она тоже обернулась. Печальной женщины уже не было за столиком, а «хозяин жизни» снова требовал пятьдесят граммов.
Когда Рита очнулась от оцепенения, перед Марком стоял новый стакан кофе, парок вился над краем. Казалось, они едут так уже несколько часов. Если Лапантом и катера, Музей и Зоологический сад казались местами из забытого фильма, то мамины подработки в центре ЭВМ точно не были взяты или кино или изобретены Марком. Это точно было в прошлом. Выходит, когда-то, где-то, они двое были знакомы. Если допустить это, просто допустить на секунду
— Значит, это мы? — Рита подняла глаза, — это мы с тобой договорились встретиться в этом поезде?
Марк медленно кивнул. Серые глаза почти победно блестели: может, он еще опасался, что Рита может пойти на попятный, но, во всяком случае радовался, что она уже допускает: они были знакомы.
— Капец как я испугался Надо было сразу сказать тебе про машинный зал! Ты меня чуть не убила, Рита!
Она сидела, закрыв лицо руками.
— Так, — он спешил закрепить ее новую уверенность, пока она не испугалась, не увильнула снова, — почему мы договорились встретиться, да? Надо сказать Потому что ты обещала мне помочь!
Рита убрала руки, подняла голову.
— Ты обещала помочь мне найти отца.
— Чего?
Марк пожал плечами. — Ну, да! Ну, это правда.
Он вздохнул и отвел глаза, будто не мог не сказать, но почему-то стыдился признания.
— А с чего ты взял, — она говорила медленно, не веря услышанному, — что я могу?
— А ты сама предложила.
Рита высоко задрала брови. — Шутишь?
— Нет. Извини, но ты, наверное, сошла с ума, раз ничего не помнишь. Если ты не сможешь его найти, его вообще никто никогда не найдет!
Его голос взлетел, официантка и мужик обернулись; Марк наклонился к столу.
— Обещала мне, — прогудел он.
С треском включилось радио, передавая вспышки мелодий в густом скрежете помех. Рита узнала пронзительный гитарный бой итоскующий голос Томми Шо из группы «Стикс». От тревожного звучания песни ее нервы связывались в узлы.
Она откинулась на спинку сиденья и устало дрейфовала в сумеречном отупении, почти все уже допускающем, безразличном: Марк мог говорить о чем угодно, что угодно доставать из-под черного полога ее потерянной памяти; но чего она уж точно не ждала, так это долга, который ей предъявят. Где-то, когда-то она якобы пообещала человеку, которого не помнит, непредставимую вещь: найти его пропавшего отца. Она что, сыщик? Или ясновидящая? С чего бы ей давать такие обещания?
Через щели в окнах в вагон затекали запахи ночных полей. Тихо звенели радио-гитары. Рита снова думала о бабушке, о зеленом телефоне на тумбочке в прихожей: бабушка стоит, на плече полотенчико, и смотрит на аппарат. Ждет, когда ей позвонит кто-нибудь. Кто-то из дальних светлых дней.
Пусть все это окажется шуткой. Хорошо бы раз! — и проснуться уже у бабули, и пусть она будет в порядке, пусть все будет, как раньше, когда Рита приезжала на лето. Мороженое было сладким, крышечки на бутылках молока — серебряными, и все было еще впереди.
Взгляд Марка прыгал с ее лица на мужика у стойки — тому опять наливали, — и возвращался обратно.
— Если ты не вспомнишь, — сказал Марк, — я останусь совсем один.
От Автозаводска до Москвы — семнадцать часов на поезде. Они будут на Казанском вокзале около десяти утра, потом на автобусе или электричке поедут в Апрельск.
Теперь было около восьми вечера, но глаза у Риты слезились, голова гудела от усталости. Марк постукивал по столешнице пустым стаканом и смотрел на нее. Потом перевернул три стаканчика.
— Дай монетку.
Какое-то время она смотрела на стаканы, потом нашла на столе бумажник, вытряхнула монету в два рубля. Железный кругляш прокатился по столу, и Рита прижала его ладонью. Подвинула к Марку.
— Хочу себя проверить, — сказал он. — Спорим, ты угадаешь?
Стаканы зашуршали по столу, оставляя бледные кофейные разводы.
— У меня дежа-вю, — он улыбался, — сейчас я могу предугадать каждое твое слово.
Марк перехватывал стаканы так быстро, что она не успевала следить.
— Кручу-верчу, запутать хочу
Когда стаканы остановились, Рита покачала головой.
— У тебя руки мошенника, — горло прихватывало, она закашлялась, закрыв рот рукой. Три стаканчика на секунду расплылись, превратились в шесть.
— Не знаю я, где монетка. Если и угадаю, то случайно.
— Никто не ждал, что ты уследишь за рукой Судьбы, — Марк кивнул ей ободряюще. — Угадаешь случайно! Не трусь, ты уже сделала так, — он коснулся пальцем лба, —в моей голове.
Рита указала на крайний левый. Стаканчики стояли, ожидая, и горячая волна страха окатила ее внутренности. Кровь, заглушая стук колес и потренькивание радио, зашумела в ушах.
— Поднимай
Марк поднял стакан, на который указала Рита. В бледном кофейном круге лежала двухрублевая монетка.
Он пожал плечами.
— Чем меньше я сплю, — Марк двинул монетку к Рите, — тем больше помню.
Глава 2. Клад
Поезд несся сквозь ночь. Автозаводск — Жигулевск — Сызрань — Кузнецк Сон сморил Риту, и там, во сне, она очутилась в здании из красного кирпича. Было пасмурное утро, воздух пах талым снегом. Прозвенел звонок на большую перемену, и вместе с другими детьми она спустилась в столовую на первом этаже. Окна в длинном коридоре были распахнуты настежь. Мимо шли первоклашки, болтали друг с другом, из открытых дверей столовой — там, в конце коридора, — разливался запах булочек и какао.
Где-то на улице играла музыка, что-то знакомое. Не обращая ни на кого внимания, Рита вылезла из окна и попала на площадку, засыпанную песком. Здание школы буквой «П» обступало площадку, и отсюда в окнах можно было, как в галерее, рассмотреть куртки на вешалках гардероба, классы, где носились первые классы: прыгающие головы, проблески белых рубашек. По широкому ободу, окаймлявшему площадку, Рита догадалась, что когда-то тут был бассейн. Сейчас он был засыпан песком. Она ступала осторожно. Выслеживая мелодию, Рита скоро оказалась у круглого песчаного холма. От него веяло влагой морского побережья. Она встала на колени и положила ладонь на холодный песок: музыка шла изнутри. Стала копать. Руки быстро замерзли, но она копала и копала, и, наконец, пальцы наткнулись на что-то твердое. Рита нашла клад.
Ей удалось освободить от песка игрушечную железную дорогу, поваленный обруч Колеса Обозрения с разноцветными, тяжелыми кабинками, железного динозавра с проржавевшей челюстью, синий киоск «Кассы». На площадке стоял игрушечный парк аттракционов. Из-за того, что он был похоронен в песке, сильно потрескалась и облупилась краска.
Мелодия была рядом. Старая-престарая песня, которую кто-то выводил устало и нежно, не размыкая губ. Может, так могла бы петь мать, когда ребенок болен и не может уснуть. Уже нет слов, нет сил, мать качает дитя и без слов молится. Так ее плач превращается в песню.
Великаном возвышаясь над маленькой площадью, Рита рассматривала ее. Из-за песчаного пригорка вышли игрушечные деревянные лошадки и принялись щипать сухую траву. Сонный свет старинных фонарей, каждый из которых был размером с карандаш, окутал скамьи на выгнутых ножках. Маленький, ростом с Ритин мизинец, призрачный человечек сидел на одной из скамей. В руках он что-то держал. Новая вспышка молнии окатила игрушечный сквер и лицо человечка, искаженное мукой.
— Мы сияем как звезды, — сказал человечек, — а потом гаснем.
Оглушающий раскат прокатился над школой и что-то чужое появилось здесь, упало с небес на землю. Зашуршал дождь, зашумел ветер в ветвях деревьев. Присутствие постороннего ощущалось как невидимая плотность, блуждающая в мокрой темноте. Куда бы Рита ни шагнула, она рисковала наткнуться на нечто, укрытое в шорохе дождя, в ветре и мельтешении листвы. Что это было? Ей казалось, она знает, что
Нечто неизбежно приближалось, неслось к ней через пустырь. Там, где оно проплывало, все лишалось звуков, будто уши закладывало при подъеме на высоту.
Прежде, чем упавший с неба сгусток тьмы ее, Рита почувствовала сильный, вышибающий дух, удар в спину.
В тесной кабинке туалета пахло хлоркой, сильно, до рези с носу. Грохотал металлический унитаз. В приоткрытую форточку врывался ветер. Рита все никак не могла вздохнуть: сердце колотилось, а легкие слиплись. Она встала на цыпочки, прижалась к форточке, и ветер набился в рот и нос, как вода.
Она умылась из рукомойника, расчесала пальцами волосы, стянула их в «хвост». В зеркале себя не узнала, этим утром она была какая-то не такая.
Марк не спал. На его грудь свешивался черный овал mp3-плеера на шнурке, в наушниках шуршали колючие басы. Пиксельная змейка на экране Нокии складывалась в три погибели, но Марк ухитрялся избегать соприкосновений хвостовых зигзагов. Лампочки в проходе горели через одну, за окнами неслась косматая тьма. Марк вынул наушник из уха и позволил змейке замигать в предсмертной агонии.
— Тошнит?
Она покачала головой: «нет». Спросила, не разбудила ли его. Марк сказал, что обычно фигово спит ночью, зато часто отключается днем. Рита кивнула, вспомнила, что он дремал, когда она только вошла в поезд. Марк изучающе посмотрел на нее:
— Говорят, если не можешь уснуть, значит, уже снишься кому-то. Типа, ты бодрствуешь, только в чужом сне.
— Ага, — Рита протиснулась к окну, села. — Так, наверное, говорят в тех местах, где молния сжигает черта!
Они поулыбались друг другу. Рита молчала. Если бы пропал кто-то из ее родителей, она тоже не могла бы спать. Светлеющий горизонт вспороли чернели космы леса. Колеса захлебывались стуком. Снова зажегся экран марковой Нокии.
— Полшестого, — он тер глаза так, что они издавали вполне различимый скрип, — ты можешь еще поспать.
Рита вспомнила ночь, поглотившую школьный двор, пробирающийся через дождь сгусток темноты, и сказала, что выспалась. Достала из кармана переднего сиденья шоколадку и поделилась с Марком. Спросила его, где он живет в Самаре.
— Не в Самаре, а в Автозаводске. Сначала жили на Комсомольской, в Старом городе, — он жевал шоколадку, бормотал; остальные пассажиры еще спали, скорчившись на сиденьях, — потом чуток пожили в Новике. На Разина. Там до папиного Института две остановки.
Рита наклонилась, заглядывая ему в лицо, будто пришелец из космической глухомани вдруг превратился в соседа по лестничной клетке:
— Комсомольская же рядом со мной! Я же на Молодежном. Ты ходил в 13-ю школу. Да?
Марк кивнул. — Ну да. Да, мы могли бы случайно встретиться на улице. И ты бы меня не узнала.
Рита буксовала: общались, но не виделись? Переписывались в интернете, что ли? В какой-то параллельной жизни?
Он задержал на ней взгляд.
— Мы никогда не встречались вот так, — Марк кивнул, — да, да, Рита. Это ты не хотела. — Он отсалютовал ей бутылкой аква минерале. — И я теперь понимаю, почему.
— Да, и почему?
— Ты — сколько тебе, типа пятнадцать?.. Ты выглядишь младше, — он опустил руку в проход, отмечая ее предполагаемый рост, — где-то на восьмой класс. Я теперь думаю, ты тупо стеснялась.
Она молчала.
— Это глупая причина, но я же не знал. Я не спорил, думал, когда-нибудь все равно увидимся. Кто же знал, что ты вот так все забудешь.
Небо продолжало светлеть, поезд сбавлял скорость. Постоял минут десять у станции, не открывая дверей. Побежал дальше. Мимо проплывали лески, деревни, пустоши с одинокими домиками. Изредка появлялись городки в низинах, маленькие, затерянные, живущие в собственном времени. Вчерашний испуг Риты превратился в сухую почву соснового леса, улегся прочно, собираясь остаться надолго. Рядом с Марком она каждую минуту сомневалась в собственной нормальности, в том, в чем обычно людям нет нужды сомневаться: было или не было? Правда или шутка?
Марка шутил, что, пока она «подгружается», он, наверное, доест ее шоколад.
— Я не выгляжу на восьмой класс, — пробормотала Рита. — Бред какой-то.
— Ты очень маленькая. Извини, и это же не плохо! Я узнал тебя по лицу. По глазам.
В половину одиннадцатого они стояли на перроне. Казанский вокзал, наполненный эхом и прохладными ветерками, чадил горящими урнами. Нырнули в метро.
Там Рита подремала. От усталости казалось, что они провели в пути неделю. Она привыкла, что Марк рядом. Мальчишка вел себя так, что ей не приходилось думать о том, как она выглядит, себя как-то по-особенному. Хуже было, что он как будто ждал, когда же она «включится» и начнет вести себя «как друг». Но Рита запретила ему говорить о Лапантоме и всяком таком, а истории Марка о его жизни с отцом ни о чем ей не напомнили.
Как бы то ни было, Рита быстро привыкла к тому, как Марк говорит и двигается, к зомби на его футболке и к подпрыгивающему голосу.
На Выхино они сели в 324-й, междугородний автобус, который помчал их трассой, пролёгшей меж полей. Просвечивающие насквозь, дрожащие тополи щекотали небо по обе стороны шоссе. В просветах между ними туманились поля.
Рита написала сообщение матери: «почти доехала».
Марк поглядывал в окна на замелькавшую в кустах мусорную «перхоть», быстро превратившуюся в пестрые кручи.
— Еще пара лет, и свалка будет, как у дороги на Раменское. Лисы совьют гнезда в диванных валиках и пакетах из-под молока, в подгузниках и пластиковых бутылках...
Рита сунула телефон в карман ветровки.
— Лисы не вьют гнезда. Не беспокойся. В один прекрасный день случится какой-нибудь катаклизм, и все это исчезнет. Останутся только твои лисы и коровы. Вьюнок и березка.
Марк улыбнулся. — Звучит неплохо. Ты сегодня очень похожа на старую Риту.
Он зевнул и отвернулся, глядя в окно, а она вспомнила, как Марк заявил вчера про неосуществимое: «Ты обещала найти моего отца». Рита наклонила голову в одну сторону, другую, разминая шею. Вот это она, конечно, молодец! Пообещала, так пообещала.
«Да пьяная я была, что ли?..»
— Ну, городок, — Марк хмурился. — Скоро, что ли, нет? Встань ко мне передом, а к лесу задом!
Минут через десять автобус протащился мимо длинного забора под колючей проволокой, окружавшего военную часть, миновал заброшенную колокольню и въехал в город. Было уже совсем светло. Облака плыли низко, белые клубы нагромождались друг на друга и так застывали. Ветер нес их дальше, как летучие башни.
— Снова это дерьмо, — Марк тоже смотрел в окно, обкусывал губы.
Она подняла брови: «что случилось?»
— Дежа вю. Как будто я так уже возвращался.
Автобус обогнул светлый прямоугольник центральной площади, разлинованный красными дорожками. Площадь выглядела более дико, чем помнила Рита по прошлому приезду: в цветнике слева рвался к небу гигантский кипарис, окруженный поникшими розами; на площадке справа, где раньше был фонтан с алебастровыми коньками, громоздился большой дощатый короб размером с контейнер для перевозки мебели: скульптуру, по всей видимости, демонтировали.
На другой стороне дороги, за площадью, торчала сухопарая кирпичная колокольня, рядом с ней — беленая церковь о пяти куполах. Купола были синие, в золотых звездах.
Центр Апрельска походил на набросок случайного, безымянного уездного городка: небрежный, типовой, сделанный от нечего делать.
— Это уже было.
Голос Марка звучал подавленно, и Рита подумала, что, если бы у нее пропал отец, она тоже мучилась бы каждую секунду каждого дня, и еще неизвестно, как воспринимала бы окружающее.
— Такое мерзкое чувство, — Марк бросил на нее взгляд, будто сверяясь: она знает, каково это? — увидел, что не знает. — Как будто сходишь с ума.
Только теперь, присмотревшись, Рита увидела, что бессонная ночь не прошла для него даром: лицо отливает желтизной, веки опухли, лоб блестит от пота. Глаза Марка за ночь выцвели. Стало ясно: никакие не серые — болотно-зеленые с рыжим ореолом вокруг зрачка. Взгляд его уходил куда-то за пределы координат, и Рита снова подумала, что юность не защищает от безумия. Она не спросила вчера, как давно пропал его отец; как-то не до того было с его «шутками». Если сам Марк не исчезнет из ее жизни так же внезапно, как появился, ей придется поскорее узнать о нем больше. О его обычной жизни. И о той, где прятались Лапантом, Пристань, Музей.
— Эй, — Рита двинула локтем, заставляя его отвернуться от окна, — не накручивай себя. Дежа вю и всякие такие штуки бывают от усталости. От бессонницы.
Он вздохнул: — Ну конечно.
— Мы разберемся, — Рита не смогла промолчать, — я помогу, раз обещала.
Рядом с автостанцией, за невысокой оградой, виднелись лотки продуктового рынка. Сонно вились над лужами и прилавками осы. Немногочисленные лоточники, закинув ногу на ногу, сидели на раскладных табуретах, обмахивались газетами или лениво листали их. Окна табачного ларька были гостеприимно распахнуты, но никто не подходил к ним, дверь магазинчика «Товары в дорогу» была открыта и подперта кирпичом, но туда тоже никто не торопился войти. Дверь салона отъехала с шипением, внутрь вплыло облако свежего воздуха, пахнущего укропом и цветами. Все, кто ехал в автобусе, вышли здесь. Рита помнила, что до конечной редко кто остается.
Марк зажмурился, как будто хотел чихнуть, но вместо этого широко зевнул.
— Когда ты в последний раз была здесь?
— Года три назад, — она поморщилась. — Вокзал да церковь — вот и весь город!
— А зачем тебе большой город?
— Не знаю, — она вздохнула, — вроде бы, здесь есть школа?
— Даже две. И почта есть. Больница. Радиостанция «Голос Апрельска» к твоим услугам. Что еще?
— М-м, кинотеатр?
— Кинотеатра нет. Уж извини! Есть в Раменском. А ты что, большая любительница кино?
Рите показалось, что Марк обиделся за Апрельск. Она покачала головой:
— Не такая большая, чтобы ездить в другой город.
Когда Рита была здесь в прошлый раз, скучно было до смерти. Она видела подростков, сидящих на трибунах на той стороне озера, и завидовала: они загорали, танцевали под музыку из портативных колонок, дурачились у воды. За церковью был сквер на холме: деревянная эстрада, лавочки. На травяном склоне, спускавшемся к воде, молодежь собиралась, чтобы поиграть на гитаре. Рита не знала, как с кем-то подружиться. В тот раз только и думала, что о возвращении в Автозаводск.
Автобус остановился на остановке «Старые дома».— Ребят, я на Горку не еду! — крикнул водитель. — Тока до Речной.
Марк натянул джемпер, скатал в рулон плащ и прицепил его к рюкзаку. Снял сумку Риты с багажной полки. Она с тревогой наблюдала за ним.
— Ты дорогу-то найдешь?
— К бабушке? Я же была там сто раз.
— Нет, ко мне. Я живу на Восточной окраине, — он покачал головой, — все время забываю, что ты ни черта не помнишь.
Автобус пополз дальше. Рита закрыла улыбку ладонью.
— Марк, ты как какой-то волшебный персонаж! Такой, с придурью. Я не знаю, где какая в Апрельске окраина!
— Тогда давай через пару дней встретимся у Дома творчества. Тебе любой скажет, где это. Ну, там после обеда. Мне, — он махнул рукой в сторону реки, — удобнее идти от автопарка. Я у моста выйду! — крикнул он водителю.
— По мосту на ту сторону, — объяснил он Рите, — и я на месте.
— Я думала, там никто не живет— она тоже махнула рукой, — дома, вроде, только там уже, дальше, в деревне? По дороге на Раменское.
— Нет. Мои дед с бабкой живут на том берегу реки. Там раньше был большой поселок. Дачи. Сейчас заросло все, и с вашего берега домов, наверное, и правда не видно, — он пожал плечами, — но там очень красиво. Вот придешь к нам, увидишь.
Рита хмурилась: казалось, Марк придумывает все на ходу.
— Может, дед этим летом опять подаст заявку на кружок в Доме творчества. Он там подрабатывал, вел студию мозаики. Если будет интересно, запишешься.
— Это прям его работа? Прям настоящий мозаичист?
— Ну, вообще-то основная его работа на Ювелирке, он там рисует эскизы. А студия в «ДТ» это хобби. Он интересно преподает. Прошлым летом я втянулся, прям ждал занятий.
Марк пересел на соседнее сиденье, смотрел, как Рита выбирается в проход, вешает на плечо сумку. Достал из кармана рюкзака связку ключей и отцепил брелок: прозрачный дельфин с ракушками внутри, плавающими в синем геле.
— На. А то еще решишь, что я тебе приснился, и, такая: «пошел бы он к черту, придурок»!
Тяжесть дельфина на ладони была приятной. Призрачная щекотка в середине мозга чуть было не разродилась воспоминанием, но обманула, растаяла.
Рита прошлась пальцами по ветровке, зацепила значок, самолетик на верхнем кармане. Она купила его в прошлый свой приезд в Апрельск, на авиасалоне в Жуковском, и носила с тех пор постоянно, перецепляя с куртки на куртку. Секунду помешкав, она отстегнула его и протянула Марку.
Он с любопытством рассматривал самолетик: — Какой хороший, какой отличный... Слушай, мне кажется, у меня такой уже был. Ты его где взяла?
— Ты совсем, да?
— Дежа вю, — так, будто это все объясняло, сообщил Марк и развел руками. Он оттянул ткань джемпера, протыкая ее булавкой самолетика.
— Это истребитель, — сказал он. — Тебе нравятся самолеты? Ты, вообще, разбираешься?
Автобус остановился. Водитель развернулся в кресле. — Вы там выходите? Или я теперь все время с вами буду ездить?
— До встречи, Марк.
— Да, маленькая Рита, — он прощально потрепал ее за плечо, — типа того.
Спрыгнув со ступенек, Рита взглянула в окно отъезжающего автобуса и поднесла к уху оттопыренные большой и мизинец: «Позвони».
И успела увидеть ужас в его глазах: телефонами они так и не обменялись.
Глава 3. Речная, 37
Рите все это снилось не раз. Вот ларек, где дедушка «с получки» покупал дорогие ароматные сигареты, вот парикмахерская с выгоревшими плакатами за пыльным стеклом: блондинка под грозовым небом, ее волосы развеваются на ветру, а на соседней витрине смотрит в синий горизонт загорелый яхтсмен с квадратным подбородком. Широкая дорога меж домов частного сектора — Рите туда, где розовеет справа розовый двухэтажный «дом военных», к туманящейся зелени перекрестка. Потом направо, и она увидит бабушкин дом.