Слепак надевает колпак

Все вокруг то же, что и семь лет назад: пыльный запах одуванчиков, старые дома, березы; только теперь под ногами вспухает растрескавшийся асфальт, на стенах пятиэтажек распускаются черные пятна плесени. Сердце вильнуло, заколотилось, когда из-за поворота выглянул дом бабушки. Светло-серая «панелька», Речная, 37. Несколько лет не виделись. Вспоминая о бабушке, Рита сразу вспоминала и ее вопрос: "Ну, и когда ты ко мне приедешь?"

Апрельск подурнел, как человек после долгой болезни. Рита попыталась рассмотреть соседний дом, что стоял напротив 37-го, но мешали деревья. Что можно было сказать наверняка, так это то, что дом был чересчур короткий. Наконец, Рита сообразила: дом и правда обрезан. Нет одной из секций, правый торец забетонирован. Что тут произошло?

Дом номер 37 оставался целым, но тоже изменился, сильно состарился и обветшал.

«Как будто меня не было лет сто!» — подумала Рита.

Прежде чем подняться на крыльцо, она долго смотрела на холм, возвышавшийся над прибрежной дорогой в нескольких метрах от подъезда. Раньше на холме были только песочница и деревянные лавки, уложенные на торчащие из земли черные пеньки. Теперь тут появились лошадки-качели, между двух скамей расправил плечи двуглавый парковый фонарь с ромбовидными плафонами. Если панельки выглядели так, как будто их перед Ритиным приездом подняли со дна самого синего моря, то вид пригорка производил совсем другое впечатление. Все тут было старомодное, но, в то же время, как будто совсем новое, сделанное недавно. На холм хотелось подняться. Покрутиться на желтой карусели-ракете, оседлать лошадку, провести рукой по золотой гриве. Ускакать в волшебную страну.

Потоки воздуха, плывущие со стороны реки, остужали Ритины щеки, шевелили пряди волос. «Ладно. Успею еще».

Тусклый свет коридорной лампочки, блеск зеркал трельяжа (сразу три Риты столпились в прихожей), скрип половиц. Здесь все было все так, как она помнила. Бабушка Инна спрашивала, как родители додумались отправить Риту одну, почему не позвонили. Стянула с нее сумку — господи, что мать туда положила? — и обняла, обступила Риту теплом. Инна пахла капустными пирожками и валерьянкой.

«Ну, по крайней мере, она меня узнала».

Рита скинула кеды и вымыла руки в крошечной ванной. Привычный запах стирального порошка с лавандой больше прочего убедил ее, что она не спит, а в самом деле приехала в Апрельск. Отражение на этот раз устроило ее. Кажется, она стала выше.

Кухню заливал мягкий солнечный свет.

— Ты же одна не ездила раньше? Хороший был поезд?

— Да, бабуль, нормальный. Немножко вонючий. Ты живешь очень далеко!

На столе стояли тарелки, старый серебристый кофейник. Рита помнила: в доме родителей был такой же, но мать давно его выбросила.

— А соседи? — бабушка поставила тарелку с бутербродами в микроволновку, — тебе папа купе брал?

Рита все озиралась, ища перемены в обстановке и не находя их. Как будто вернулась в прошлое.

— Нет, бабуль, какое купе, я в сидячем ехала, — она повторила то, что говорила Марку: — Мы спонтанно решили.

Есть не хотелось. Рита рассматривала тонкий бабушкин нос, выщипанные «в ниточку» брови с приподнятыми уголками. Очки в тонкой металлической оправе были все те же, и те же были мелкие седые кудри, схваченные над ушами «невидимками». Быстрые карие глаза.

Инна расспрашивала про родителей, про экзамены.

— А друзья твои? Все на лето разъехались?

Рита помотала головой, улыбнулась: откуда Инне знать, что Рита так и не научилась находить друзей. О чем-то задумавшись, бабушка смотрела куда-то за Ритино плечо, в приглушенно светящиеся воланы тюля. Потом перевела взгляд на часы над дверью.

— Ждешь кого-нибудь? Жениха?

— Двух, — не отрывая взгляда от часов, Инна кивнула в коридор, где проход перегораживала сумка. — Что у тебя там? Мебель с собой привезла?

— Не-а, всякое барахло. Я же к тебе на все лето!

Рита прошлась по квартире, заглянула в «зал». Никаких перемен. Обои зеленые, как лесной мох, вытертые крашеные полы, чисто. У стены слева рыжий диван, справа старая радиола.

В дальнем углу раскорячился телевизор AKAI, его подарил бабушке с дедом Ритин отец, лет сто назад. По столу у окна расползлась кипа журналов, сдвинула к краю разноцветные жестяные банки с пуговицами. Рита наклонилась к открытой коробке конфет. Больше половины ячеек были пусты. Запах шоколада напоминал о прошлом. В детстве она забирала у бабушки такие коробки и раскладывала в ячейках драгоценности: разноцветные стразы, выпавшие из бабушкиных сережек, бусины, перламутровые осколки речных раковин.

На фотокарточках, втиснутых в щели между стеклами серванта, Рита увидела деда и бабушку на лавочке у подъезда, мать – она только окончила училище, стоит в косухе и белых брюках; следом — новогодняя открытка: огромная белоснежная лошадиная морда лезет в окно, а внизу ухмыляется маленький Дед мороз, похожий на хитрого печенега. Сердце стиснула грусть: в детстве Рита по лошадям с ума сходила. Эту открытку она берегла с детского сада, а потом совсем забыла про нее, думала, что та где-то потерялась. А она была здесь все это время.

«Долго я не приезжала»

Она знала, как зовут белого коня: это Фаладо. Имя из чешской сказки, их раньше часто крутили по телевизору. Обычные имена казались Рите скучными, так что она брала себе и своим игрушкам странные волшебные имена из «Пещеры золотой розы», «Румбурака» и всякого такого. Нашлось тут и ее детское фото: вот она Рита, стоит вполоборота: ей лет девять, выгоревший на солнце «конский» хвост, футболка и шорты, печальный взгляд.

Тикали часы, и время здесь шло в обратную сторону.

— Рита? — голос бабушки разбудил ее; с кухни доносился плеск, позвякивали тарелки. — А мама тебе обратный билет уже взяла? Или я буду брать, ближе к школе?

— Ближе к школе!

Она вышла из зала. Коридор небольшой, темный. Лампочка горит таинственно и мрачно, солнце сюда только утром заглядывает. Узкая дверь, углом ко входной, ведет в гардероб. Половицы, как и много лет назад, скрипят под ногами.

В спальне бабушки — напольные вазы с восточным рисунком, рыжий шкаф и трюмо, светлые обои. Постель такая, что ложишься — и пропал, только на следующее утро снова оживаешь, так глубок сон. Белые невесомые занавески на окнах покачиваются, в приоткрытое окно слышен сонный шум улицы: птичьи голоса, далекий рокот баржи, ползущей по Сороке.

Дверца рыжего шкафа теплая. Про этот большущий шкаф Рите в детстве снилось, что на самом деле это не шкаф, а лифт, а еще снилось, что в спальне бабушки иногда появляется дополнительная дверь, крашеная белой краской. Дверь вела в спрятанную комнату, полную чудес.

Трюмо у противоположной стены украшают советские фарфоровые статуэтки: бело-голубая фигуристка сидит на пуфе, выставив коньки; Иван Царевич в зеленом кафтане смотрит на нее с противоположного края. У его ног сидит лягушка, рядом, в фарфоровой болотной стыни, угадывается стрела. Лица царевича и фигуристки красивы и холодны. Они смотрят друг на друга с разных концов тумбы и ничего не предпринимают.

Когда Рита открыла дверь в комнату дедушки, что-то случилось. Ее бросило в жар, потом стало холодно, как будто ветер, дунувший с края света, вышиб ее из тела. Пальцы легли на косяк двери, и он был теплый, а ее глаза холодило от слез. Она вдруг как-то по-особенному глубоко поняла, что ее деда больше нет.

«Его здесь нет».

В родительском доме его фотографии смотрели на нее со стен, и сейчас она не подумала о том, что не увидит его самого в этом доме. Казалось, он должен быть здесь В прошлый ее приезд он был еще жив.

Рита осторожно вошла в комнату и осмотрелась. Дедушки нет. Но все здесь так, как было при нем. В комнате стоит старая, грубая мебель: огромный книжный шкаф цвета перележалого шоколада с розовеющими, стертыми углами, письменный стол и журнальный столик. Пол укрыт тяжелым ковром, крадущим шаги. Все хрупкое, сухое. Она открыла шкаф и полистала книжки, дедовы любимые: «Три мушкетера», «Проклятые короли». Страницы пахли пылью и сдобой. Она попыталась вспомнить, как умер ее дед, и не могла. Помнила, что он долго лежал в больнице, и мать ездила в Апрельск. А Рита оставалась с отцом и ходила в школу. Как будто ничего не происходит.

Восточную стену занимала большая карта мира, выгоревшая на солнце. Когда Рита была маленькой, то пыталась ее как-то обновить, подписать, но только испортила. Бабушка отругала ее, а дед сказал, что теперь она может с этой картой делать все, что ей захочется. Рита разбросала по морям новые острова, соединила континенты акварельными мостами.

Обойдя комнату, она вернулась на кухню через лоджию. С балкона были видны ивы, заслоняющие от глаз детскую площадку.

— Новая площадка у вас очень милая.

— Да? — Инна, склонившись над раковиной, снимала ножом картофельную шкурку. — А я и не заметила.

Помолчав, Инна добавила, что на площади все тоже переделывают.

— Общежитие какое для спортсменов отгрохали!

Рита пока не видела, не ходила еще по Тихому. Бабушка включила воду, поставила кастрюлю под струю. Разогнулась, потерла поясницу.

— Теперь иногда смотришь: какая-нибудь красота появилась. В сквере, на холме, новая скульптура. Каменные фигуры. Огромные! Как у вас в парке в Автозаводске были, помнишь, в Комсомольском когда вы жили?

— Там были железные, — Рита прислонилась к подоконнику, солнце грело ей шею, она подняла волосы в «пучок», — вроде, сказочные герои. Баба Яга, еще кто-то. Плохо помню. Меня тогда лошади больше интересовали. Там лошадка бегала вокруг парка, катала детей, помнишь? Я мечтала ее освободить.

Бабушка кивала: — Ты о-о, ты та еще освободительница была!

Гладкий холод коснулся Ритиной руки, она обернулась: на подоконнике стояла старая мраморная пепельница в виде лебедя, сунувшего голову под крыло. Это была пепельница деда. Давным-давно он отдал ее Рите, и, приезжая в Апрельск, она хранила там сережки и резинки для волос.

— Ты куришь, бабушка?

— Ну, вот еще!

Инна наклонилась над конфоркой, чиркнула спичкой. Рита подумала, что, может быть, бабушка взяла лебедя для Жанны; то была стариннейшая подруга Инны; она жила как раз напротив, в «Обрезанном» доме. Рита спросила, что случилось с баб Жанниным домом, и Инна рассказала, что еще в апреле там взорвался газ. Пятиэтажки в этом районе все на газу, и как-то ночью рвануло.

— Тут кипело все. Скорые, пожарные, мигалки, сирены. Очень много погибло. Но кому-то и повезло, — бабушка подсела к столу, наклонила кофейник над чашкой. — Моя напарница в смену была. А Новиковы всей семьей в инфекционке лежали. Люди думали, дадут новое жилье, но все забетонировали, замазали. Новиковым дали такую квартиру, жить не станешь. От алкашей в том же доме оставались квартиры, им и отдали. Кто-то до сих пор у родственников живет.

Рита задумалась. Почему мать не рассказывала ей об этом случае со взрывом? Может, бабушка боится жить тут одна? Может, она больше не будет отказываться от переезда.

В зале было по-хорошему сумеречно, прохладно. Рита раскинулась на диване и щелкала пультом, а Инна устроилась за столом и перебирала журналы с ленточками-закладками. Рита решила спросить про дачный поселок, о котором говорил Марк.

— А вот ты знаешь что-нибудь о Восточной окраине?

Бабуля удивленно посмотрела на Риту поверх очков.

— Ну, конечно. Конечно, я знаю.

Она рассказала, что это было такое художественное объединение. Во времена ее молодости эта группа, что-то вроде профсоюза, заправляла в городе всей культурной жизнью.

— Они организовывали тут выставки, ярмарки. Жили все там, — бабушка махнула рукой, — на том берегу. Тогда там дачи художницкие стояли.

Рита решила пока не рассказывать бабушке про своего попутчика: «Может, мы с ним и не увидимся больше».

— Мне кажется, они уже там не живут, — добавила Инна. — Дачи раньше было видно с нашего балкона.

Слюнявя палец, она листала журнал. Пожелтевшие страницы роняли на ее подол полупрозрачные выкройки из кальки, похожие на стрекозиные крылья.

— Поуезжали, наверное. Как им тут работать? Все деньги жрет Москва.

Рита спросила о ее работе в котельной.

— Рита, никому ничего не нужно! Котельная по швам трещит, вчера котлы останавливали. Буду увольняться. Просто страшно уже.

Еще в детстве Рита мечтала попасть к бабушке на работу, посрисовывать вентили и датчики, лабиринты труб. Решила: надо успеть провернуть это, пока бабушка не уволилась.

Она потягивалась и зевала, чувствовала, как растет, вытягивается под сонным солнцем. Инна тоже будто бы дремала; глаза ее не были закрыты, но спина округлилась, ладонь спокойно горбилась на странице, взгляд утонул в рассеянном свете и переливах тюля. На ковре лежали выкройки, как недописанные карты дальних стран. Коробка конфет опасно кренилась на краю стола.

«Наверное, сейчас можно ее спросить. Подходящий момент».

Рита перестала растягиваться в длину и облокотилась на локоть, чтобы лучше видеть бабушкино лицо; поймать ее на лжи или шутке, — но, пожалуйста, не на болезни.

— Бабуль, как ты смотришь на то, чтобы переехать в Автозаводск? — Рита старалась говорить тихо и мягко, не как врач, но как доверенное лицо, — мама с отцом в большой комнате, мы с тобой — в моей. Мне было бы хорошо — прихожу из школы, а ты дома!

Тикали часы. Бабуля поправила коробку конфет. Подняла взгляд на часы, висящие над телевизором.

— Переехать?

— Ну да. Переехать к нам. Насовсем.

За окнами прогрохотало, и как-то сразу шумно пошел сверкающий летний дождь. Он был совершенно не похож на автозаводские грозы. Там, дома, гроза разламывала город пополам и швыряла в воду осколки районов. Хотелось спрятаться под стол от раскатов грома. Тут же, в Апрельске, кто-то наверху комкал подарочную упаковку. Не самый приятный звук, но терпимо. Один раз скомкал и бросил, другой. Туча заволокла солнце. Рита с бабушкой зачарованно смотрели, как щедро сыплет, забрызгивает балконное окно.

Инна перевела взгляд на внучку, ее локоть повис над краем стола. Вот-вот столкнет конфеты.

— Мать, что ли, хочет? Я, вроде, до магазина дойти могу. До аптеки. Помощь мне никакая не нужна. Что это она? Или ей самой надо помогать?

Рита молчала. Матьдо сих пор не позвонила, не спросила, как Рита добралась.

Не дождавшись ответа, Инна поднялась и вышла в кухню. Слышно было, как она закрывает окна на лоджии. Риту грыз стыд за мать и за себя, изнутри она как будто почернела вся с ног до головы.

«Почему я не приезжала к бабушке? Потому, что тут за мной некому смотреть? Она здесь совсем одна, ей за семьдесят. Почему мы не навещали ее?»

Иннины тапочки прошаркали в коридор. Что-то хрустнуло. Она сняла трубку телефона.

Тревога разливалась в крови, Рита уже не могла валяться на диване. Села. До ломоты в костях ей хотелось выскочить из квартиры и дернуть на автобусную остановку. И дальше, дальше, через мост! Но — чтобы что, — побежать к Марку? Она не найдет его дома, номер бабушкиного телефона он не знает. Да и как тут уйти. Только приехала, и уже сбежит от бабушки, с которой не виделась сто лет?

Беспокойство нагнетала непогода, сама сумеречность комнат, и хуже всего было то, что беспокойство смешивалось с предвкушением ужасного: "Что-то будет?"

Инна говорила с кем-то по телефону. Рита видела ее спину в дверном проеме. Наклонившись к аппарату, бабушка говорила: «Приехала наша Маргарита! Да, да!», и «Да выросла, на улице встретишь — не узнаешь!» Она говорила громко, будто ее собеседник был глуховат. Когда Инна звонила семье дочери в Автозаводск, она тоже так кричала: «Алло, алло! Рита, говори громче, я тебя плохо слышу!»

На то, что ее дочь, — Ритина, значит, мать, — даже не позвонила, чтоб предупредить, Инна тоже собеседнику пожаловалась. А дождь за окном все шуршал, солнце появлялось и пропадало, так быстро ветер гнал тучи. Выходило так, что автозаводская гроза все-таки догнала Риту. Рита над ней смеялась, а гроза за ней шла.

«Что? — Инна еще повысила голос и несколько раз повторила: — Что, что?»

И выругалась, — «гадский потрох!» — и бросила трубку.

Рита обхватила плечи руками. В комнате как будто мгновенно стемнело. Инна вернулась, снова села за стол. Захлопала по карманам халата, проверяя, не там ли очки; рассеянно уставилась на журналы.

— Мы с тобой отдохнем, потом за дела. Ужин мне поможешь приготовить.

Рите уже не хотелось нестись на Окраину. Лучше было бы завернуться в плед и дремать, пока снова не выглянет солнце. Ее бабушка молчала, и тогда она поднялась и подошла к ней. Тронула круглое плечо, вспоминая, что этот же вот синий халат в мелкий цветочек Инна носила, когда Рита и в прошлый раз гостила здесь.

— Бабуль?

Та вздрогнула: — Что-то он сказал мне.

Пальцы Инны, бледные, с розоватыми утолщениями на фалангах, бестолково шарили по лицу длинноволосой красавицы в брючном костюме цвета топленого молока. Красавица лежала у стога сена и исподлобья смотрела в камеру. В детстве Рита не раз пыталась срисовать ее, но все не выходило схватить этот ее взгляд, этот вызов.

Глядя в колеблющийся тюль, Инна шарила пальцами по странице, как будто вслепую читала статью. Рита наклонилась к ней.

— Бабуль, кто сказал?

Рита присела на корточки рядом с бабушкой, будто так, почти стоя на коленях, могла вытянуть из Инны печальную тайну. Кто позвонил ей?

— С кем ты говорила, бабуль?

— С твоим дедом, — доверительно прошептала Инна, — но я не поняла. Плохая связь, — она поднесла руку к уху. Рука дрожала и постукивала по бледной раковине:

— Алло, алло? А он бормочет... И не разобрать ничего.

— С дедом?..

— Всегда плохая связь

Инна некрасиво передернулась, но не заплакала. Ее глаза блестели, губы некрасиво скривились. Она смотрела в тюль, будто за ним могло быть другое окно, а за окном — другой Апрельск, где ярко светит солнце и дедушка Риты жив-здоров, паркует у подъезда свою белую «Оку».

Рита встала. Дед ее давно умер. Бабушка сидела, одеревенев, только кисти рук подергивались. Она как будто все вдумывалась во что-то, все всматривалась. Но не в окно, не в буквы, вглубь себя.

Едва слышно забормотала: «от желтого глаза, от белого глаза»

Рита вспомнила: уже слышала эти слова. Всплыло воспоминание: бабушка держит ее на коленях, тихонечко причтает: «от желтого глаза, от белого глаза, от всех дум и наваждений»

Трудно стало дышать, грудь сдавило от страха и предчувствия беды. А Инна, переборов свое негибкое тело, перелистнула страницу. На черный глянец фотографии упала капля пота. Лицо ее было сморщенное и красное, будто она долго плакала или парилась в бане. Парилась и плакала. Она уперла узловатый палец в картинку. Палец указывал на черный оборчатый сарафан.

— Такой тебе надо сшить, — сказала она неподходяще молодым голосом, облизнула губы. — В августе тут будет, знаешь, как? — она вытянула из складок халата носовой платок и прижала его к уголкам губ. А потом широко вытерла лоб и шею. — Пекло.

Ритее мучительно хотелось в туалет, как бывает в поезде, когда там толпа народу, и ты попадешь в грохочущую кабинку не меньше чем через час. Но уйти не могла; примерзла к полу, а взгляд Инны мало-помалу прояснялся, она постепенно возвращалась из дальней дали, ее лицо менялось, разглаживалось, и вот она снова, уже буднично, погрузилась в описания летней одежды. Как будто ничего не произошло.

— В семидесятые-восьмидесятые годы мы очень хорошо одевались, — сказала Ритина бабуля, переворачивая страницу «Burda moden». — Была хорошая мода. Не то, что сейчас. Все с большим вкусом одевались. Ну, вот посмотри. Красота!

Белые стены ванной, маленькая старая стиральная машинка и округлая, кукольная ванная — все мерцало, распадалось на пляшущие пятна. Ритина грудь превратилась в баллон, из которого выкачали воздух. Она дышала насильно, считала вдохи.

Древний бабушкин телефон сюда не принести, значит, придется звонить родителям тайком, когда бабушка уйдет в свою комнату. И ждать нельзя — насчет ее болезни.

«Надо брать билеты и везти ее в Автозаводск, госпитализировать. Как можно скорее устроить переезд, чтобы бабушка жила с нами, а не одна у черта на рогах. Видно, болезнь ее пустила корни глубоко».

Судя по стукам из спальни, Инна переместилась туда и проверяла швейную машинку. Шуршала, бормотала. Потом зашлепала педаль.

Рита встала. Из ванной выходить не хотелось. Здесь, по крайне мере, все было знакомо и обыденно, как было, когда Рита приезжала сюда ребенком. Как будто дед был жив, бабушка — здорова и бодра, Рите снова девять лет, скоро выйдет на балкон пить растворимый сок «Зуко» и смотреть, как другие дети веселятся и плещутся у Поплавка.

Некстати вспомнился железно-дождевой запах ветра, пробивающийся сквозь щели тамбура, взволнованный голос Марка. Похоже, с ним Рите никак не увидеться до отъезда.

Она открыла дверь ванной и подкралась к аппарату. Неслышно подняла телефонную трубку. Казалось, длинные гудки так оглушительно громки, что Инна из спальни может услышать их. Стараясь подстроиться под погромыхивание педали, едва попадая пальцем в отверстия, Рита «проциркала» код Автозаводска и номер. Сколько сейчас времени? Есть кто-нибудь дома? И тут желудок окатило холодом: мать еще на работе; отец вернется и того позднее, не раньше семи.

«Нет никого»

Шли долгие, томительные гудки. Трубку никто не брал. Значит, надо перезвонить им вечером. Пусть до этого ничего не случится; то есть, не случится снова того, что Рита уже видела.

Бабушка позвала ее из спальни, и голос ее казался далеким и мирным, такой Рита слышала ее утром. Голос из прошлого, голос совершенно здорового человека, собирающегося «пошить» новый сарафан. Последняя попытка: Рита снова набрала номер домашнего в Автозаводске. Длинные гудки оборвались в звенящую прямую. Глухо.

Остаток дня Рита не спускала с бабушки глаз. Инна отказалась измерить давление и больше не чудила. Может быть, ее движения были слегка отрывистыми, немного другими, чем утром. Утреннее ее поведение Рита взяла за эталон, утром бабушка была совершенно нормальная. Выбор кроя, настройка машинки и бег строчек по лоскуткам отвлекали ее. Рита решила, что, хотя бабушка читала в «сиесту» журналы и примерялась к выкройкам, она близко не подходила к швейной машинке. Рита спросила: как давно бабушка не шьет?

— С тех пор, как ты уехала, — сказала Инна. — Не для кого было.

Ближе к вечеру, когда жара спала, они и в самом деле сходили на рынок у автостанции. Подвяленная за день зелень деревьев оживала, на город спускалась вечерняя дымка, в частном секторе топились бани. Снова Риту удивила маленькость, игрушечность Апрельска. Кажется, он стал еще меньше, чем был раньше.

Когда они вернулись, Инна нарезала салат, подогрела картошку. Открывая пластиковую упаковку, Рита облилась селедочным маслом. Хотела помочь накрыть стол, но Инна сказала, что все сделает сама.

Рита снова звонила в Автозаводск. Набирала номер несколько раз, с восьмеркой и без, с кодом города и только сам номер — ничего не срабатывало. Тянулись длинные гудки или сыпались короткие, — противные, резкие, даже гадкие, как капли ржавой воды из водопроводного крана. Инна заметила. Сложно было скрыть судорожные попытки Риты дозвониться. Рита уже и не скрывала. А Инна сказала, что, наверное, отец с матерью просто пошли в кино или к кому-нибудь в гости.

— Надо же им отметить первый день «каникул» своих, Рита. Пускай. Не дергай их. Утром позвоним, или сами позвонят.

За ужином Рита убеждала себя, что случившееся с бабушкой днем не было скачком давления или признаком старческого слабоумия.

«Я так неожиданно приехала. Она переволновалась. Может, это была истерика? От долгого одиночества?»

Как бы то ни было, она больше не собиралась оставлять бабушку одну.

Инна даже достала из холодильника бутылку «маленькой», которую держала «на уколы» и выпила рюмку. Рита пыталась ее отговорить, но Инна и слушать не стала.

— С приездом, — сказала она.

Стоя перед сном на балконе, Рита смотрела на улицу. Косматые кроныбыли черны. Синий воздух пах пылью и мокрым асфальтом, внизу, в темноте, пели сверчки. Розовые глаза фонарей детской площадки моргали сквозь ветки ив, ветер гладил ее по рукам. Она и забыла, что в Апрельске может быть так хорошо.

Дорога, бегущая вдоль черной реки Сороки, метрах в ста от дома 37 разветвлялась. Один ее «рукав» так и тянулся вдоль реки, уходя вправо, огибая полуостров со спортшколой, а второй оставался в городе и вел по берегу озера Тихого к центру.

Рита облокотилась о железные перила. Там, на противоположном берегу Сороки, где все заросло деревьями и кустами, стояли когда-то дачи художников. Но, как ни вглядывалась, не смогла различить в черноте ни одной крыши, ни одного огня.