Тот, кто в пути

Глава 1. Первый мокрый путь.

«У нас нет нужды в том, чтобы брать под себя острова теплых морей. Мы богато живем: хорошей мясной пищи достает и в наших краях!»

Сага о Пафагаукуре Волдемарссоне, прозванном Невинным.

Спецхран библиотечного фонда Рижской Пущи, СССР

Разница между плаванием из Исландии в Ирландию и из Исландии на материк, конечно, есть. Хотите знать, в чем она заключается?

Сначала в расстоянии, пусть оно и почти одинаково: если выйти из Исафьордюра, то морской путь до Бергена – при хорошей погоде – займет всего на полдня дольше, чем до Бараньего фьорда.

Затем – в водах, которыми придется плыть. Полуночное Норвежское море норов имеет куда более суровый, чем уклоняющаяся к полудню Великая Теплая Река, по которой, пусть и навстречу течению, проложен всякий путь к Зеленому острову.

Воды второго пути почти всегда спокойны. Первый путь обязательно приведет к берегам Норвегии: в тех водах шторма – дело привычное, даже и летом. Именно потому выходцы из полуночных земель и славятся крепким северным обычаем, не в пример изнеженным южанам!

Отличие третье, важнейшее, заключается в том, что в Ирландию мне плыть не надо, или надо, но не сейчас.

Мы и я на моих ногах стояли на носу корабля, но не на той оконечности, что считается носом по обычаю и необходимости. Здесь и сейчас это был именно нос: он оказался срублен куда острее, чем противоположная сторона длинного корабля, и из него вперед торчало нарочитое тонкое бревно.

Очень странный корабль вез нас в Норвегию: вовсе не ладья, будь то драккар или кнорр, и даже гребцов на нем почти что и не оказалось.

– Это особый корабль, океанский, – непрошено просветил меня Хетьяр, сын Сигурда. – Посмотри, как он построен: огромные трюмы, широкая палуба, а сколько парусов!

Мне стало интересно, но виду я не подал: все еще дулся немного на Строителя. Вольно же было тому бросить меня одного в деле важном и опасном!

Сам он, конечно, пробовал объяснить: мол, был сильно занят, да и не мог ничем помочь, и я принял объяснение – умом, но не сердцем.

– Ветер портится, – сообщил, против обыкновения, чей-то третий голос: а я и забыл, что кроме нас с духом-покровителем, на носу корабля есть кто-то еще.

– Вижу, – согласился я, потому, что ветер действительно делался резок и порывист, словом, совсем негоден для доброго плавания.

Вскоре начался шторм: налетел жестокий шквал, и мужи парусного фунда – значительно численнее, чем бывает рёси на иных больших ладьях – принялись сноровисто убирать полотнища бревна моря. Я ведь уже упоминал, что на этом корабле их оказалось больше одного?

Ветер крепчал, росли страшные седые волны. Кормчего, ворочающего большим рулевым веслом, нарочно вделанным в заднюю часть корабля, именуемую кормой, привязали к надежно устроенной прямо на палубе дубовой колоде: об этом я узнал позже, в тот же удар сердца ноги несли меня вниз по крутой лестнице, под верхнюю палубу. Это я послушался опытных в деле морского хода людей, ведь совершенно не годилось оказаться смытым в воду во второй же свой вик!

Сидеть под палубой было скучно и немного страшно: так всегда, когда вокруг происходит что-то важное и опасное, а ты никак не можешь толком понять, что именно.

Будь я не скальд, а просто викинг, или, по возрасту своему, не более, чем мальчишка, хоть и совершенных лет, я бы просто боялся и пережидал. Однако, зачем-то ведь я превосходил науку веселой песни целых три оборота годового колеса!

Поэтому я потащил из чехла утан: он поменьше, чем поющее древо франков, иначе именуемое лютней, и струн на нем не шесть или восемь, а всего три. Мне и другим полуночным скальдам хватает и того, ведь главный песенный смысл не в звоне струн, а в суровом складе саги!

Здешний фунд почти не владеет веслом, но называть его людей я буду, не чинясь, рёси: скальду не годится путаться в словах.

Так вот, рёси загомонили одобрительно, и потащили мешки, на которых сидели, ко мне поближе – стараясь, все же, расположиться по обе руки от меня поровну, сам же я сидел, как и полагается морскому скальду, лицом вперед, по ходу движения корабля.

В саге о моих похождениях будет сказано про то, что и как творил Хетьяр, сын Сигурда, при жизни прозванный Строителем, в мире духов и во время бури: я же узнал об этом после. Случилось вот что:

…Мне сложно было объяснить Амлету, почему я практически бросил его – как говорили в дни моей юности у нас, на улице Журналистов, «на острые камни», я и не смог. Парень на меня сильно обиделся, и было за что. Радовало только то, что, как и большинство знакомых мне теперь детей Севера, псоглавец не умеет долго обижаться: очень отходчивы эти суровые мореходы, отходчивы и наивны порой, словно дети.

Слушайте, ну я ведь действительно собирался поговорить с ним еще раз, более обстоятельно, привести аргументы, но не вышло – просто не успел.

…В этом месте я уже то ли бывал, то ли нет, то ли мне предстояло здесь оказаться когда-то еще… Время в мире духов течет странно, и ладно, если не стоит совсем. С пространством происходит ерунда и почище: понять, как оно все работает и устроено, сложнее сложного, а ведь гиперболическую геометрию мне читал лично Николай Иванович, в нерегулярных пространствах понимавший лучше иных прочих, причем – лет двести подряд!

Лобачевский, кстати, никакой не эльф, несмотря на фамилию: я лично видел его уши, они совсем круглые, да и эфирный слепок у него классический, homo sapiens sapiens basis. Даром, что живет уже лет пятьсот или более того – от человека, подчинившего себе саму суть континуума, стоит ждать и не такого.

В общем, пространство тут устроено еще сложнее времени, причинно-следственными связями в мире духов часто и не пахнет, потому и гости-посетители являются прямо ниоткуда и никогда. Так случилось и в этот раз.

– Ты меня, конечно, не помнишь, – неприятно улыбнулся гость. Я, чтобы немного потянуть время, затеял считать про себя острые, почти акульи, зубы пришедшего: насчитал тридцать два и сбился.

– Тем не менее, я пришел, чтобы спросить, а ты – держи ответ! – если до того мне не понравилось появление рыболюда и его же манера противно улыбаться, то сейчас, натурально, взбесил жалковатый апломб. Я-то помню, что в последнюю нашу встречу победителем спора смыслов вышел вовсе не рыбий шаман!

– Было бы, что помнить, – да, хамоватую манеру поведения я подсмотрел у своего рыжего подопечного, благо, к ситуации она подходила идеально. – Ты ведь даже не представился тогда, зубастик.

Стрела моей иронии цели достигла во всех смыслах: рыболюд скривился, будто сожрал целиком ящик новогодних мандаринов, и тон голоса сделал соответственный.

– Ты меня обманул! – почти взвизгнул тощий и лупоглазый мужик, одетый в набедренную повязку и смешные бисерные браслеты. – Что с человеком, которого тебе надлежало извести? Чего ты ждешь? Как ты вообще вспомнил наш разговор?

Я немного напрягся: требовалось воспроизвести запись на папирусе добуквенно, то есть, конечно, покартиночно. Не стоило давать супостату даже тени намека на то, что знаю о нашем разговоре с чужих слов или их записи.

– Ты сам-то вспомни, как увещевал меня заняться нужным тебе делом, зубастик, – кажется, ехидством моим в тот момент можно было плавить что-то, к кислотам инертное – например, стеклосталь. – Я у тебя и волшебник умелый, и дух могучий, и червей стальных заклинаю по два раза на день… Было?

– Конечно, было, – рыболюд внезапно успокоился, и это было плохо: следовало, по моему скромному мнению, вывести его из равновесия как можно надежнее, и, желательно, надолго. Авось, что называется, и допустит какую глупость в состоянии своего рыбьего аффекта. – Было, и ты ведь купился! Сам пообещал то, что мне нужно, сам! И обещания не сдержал. Вот только, – шаман снова скривился, на этот раз – недоуменно, – почему тогда сработала вторая часть нашего договора?

– Что, ты говоришь, я сделал? – уточнил я тоном максимально нехорошим. – Или не сделал? Не сдержал слова? То есть, солгал?

– Не договорил, скрыл, умолчал… Не знаю! – до шамана вдруг дошло, что духи категорически не умеют лгать: если, конечно, задавать верные вопросы и требовать точного ответа. – Но как-то ты же вывернулся!

– Кто тебе, рыба, сказал, что я вообще выворачивался? – передо мной не было зеркала, но я знал откуда-то, что сейчас образ мой все более подобен такому, знаете, архетипическому пацанчику из Казан Уруклар, живущему в районе Советской площади, или и вовсе дальше по Космонавтов, в сторону Поселка Нефтяников. Сам я таких застал только краешком детства, но повадки их и внешность немного помнил, и были они сейчас весьма кстати.

– Короче, дело к ночи. За базар ответить есть желание? – я ловко сплюнул прямо перед собой сквозь зубы: при жизни профессорский сын так, конечно, не умел. Плевок угодил туда, куда и целил – аккурат в колено оппоненту. По всем понятиям, что местным дофеодальным, что советским – современным моему детству, выходило: я оскорбил шамана сознательно, специально, нарываясь на драку.

– Я тебе что обещал, дура ты безжаберная? – я решил обострить окончательно, желая если не решить вопрос раз и навсегда, то, как минимум, обозначить, кто есть кто. – Поступить с мальчишкой по своему обыкновению! Откуда тебе, мокрому, знать, каким бывает обыкновение у демонов?

Главное в этой речи, наглой, но проникновенной, было не ляпнуть что-то наподобие «у нас, демонов» – про-не-жив в мире духов несколько земных лет, я уже представлял себе возможные последствия действия плохо привязанной метлы.

– Ты выкрутился! – заорал мне в лицо шаман. – Вы всегда выкручиваетесь! Нам потом за вас отвечать!

– Именно, – я ухмыльнулся как можно гнуснее, всеми силами стараясь показать не только вполне существующий клык, но и отродясь не водившуюся в моем рту золотую фиксу. – Поди вон, мокрый, проотвечаешься!

Интересно, он понимал, что сотворенную прямо за тощей спиной острогу я ощущал с самого начала сотворения, то есть, здешних не-минут с две или три?

Потом, я, конечно, не Амлет, и время тормозить не умею, но отчего шаман решил, будто его неторопливый замах имеет хоть какой-то боевой смысл?

В общем, острогой шаман в меня не попал. И подлым заклинанием, приготовленным на другой руке, не попал. И ничем никуда не попал, потому, что следом за острогой и водяным копьем улетел и сам: всего-то и надо было, что немного поправить траекторию движения мосластого тела, почти не вкладывая в бросок эфирных сил! Да, «самбо – оно тебе не просто так», как говаривал в годы моей юности динамовец Камалов.

Дальше было совсем неинтересно: шаман рыболюдей очень зря решил биться на моем поле и моим же оружием, то есть бороться. Проиграл он позорно, потратил массу сил обычных и эфирных (я воспринял их немедленно и с большим толком), выставил себя редкостным идиотом, и главное – дал мне доподлинно понять, что за сволочь такая мешает жить моему мохнатому студенту… И как с ней, сволочью, теперь предстоит бороться.

Знаете, что еще? Пока зубастый изображал из себя старшего из братьев Мадьяровых, я успел довольно точно срисовать его эфирный слепок: они тут, в этом дремучем времени, совершенно не умеют его прикрывать, ни случайно, ни нарочно! В срисованном предстояло еще разобраться, но одно я понял точно, и в том готов был поручиться. Эфирные нити направления, мотивации и исполнения приказа, который мне пытался заново отдать шаман, оказались неотличимо похожи на те, взбудоражившие честных жителей Исафьордюра, и заставившие Амлета отправиться в странное свое изгнание. Говоря проще, у обоих событий оказался один и тот же заказчик, и я, кажется, уже догадывался, кто именно это был…

Хетьяр, сын Сигурда, редкостный шутник, но не лгун. Напротив, присуще ему особое свойство: какой бы героический поступок тот ни совершил, всякий раз оказывается, что рассказал он о таковом скромно, роль свою, скорее, умаляя, чем увеличивая.

Так оказалось и на этот раз. С шаманом, по словам самого Сигурдссона, справиться оказалось легко, никакой особенной волшбы творить не пришлось, урона наносить не потребовалось, а то, что противника изгнан за пределы восприятия и понимания – так этот тот сам мокрый дурак: вольно было ему надеяться справиться с духом в его же, духа, обители!

Получалось, что все то время, пока мы с рёси и другими достойными мужами бревна моря развлекались песнями и сагами, пережидая не такой уж и страшный, как оказалось, шторм, Строитель бился не на жизнь, а на смерть, и бился за меня и нас, а я, недостойный сын своей матери, ничем ему не помог!

Я не помог, но Хетьяр не обиделся: вот же он, болтает, веселится, напевает вовсе лишенные гальдура песенки своего далекого народа… Раз не обиделся дух, то тем паче не след так поступать и мне. Решено – расспрошу его о корабле!

Шторм, тем временем, совсем утих, ветер же не переменился: рёси снова выставили два больших паруса, и мы полетели по волнам даже и без особой Песни. Берген был все ближе, и я волновался, но виду не показывал: невместно.

– Я хотел расспросить тебя о корабле, который сейчас плывет по нашему делу и с нами на палубе, – я легко воплотил зримый образ сына Сигурда и искательно заглянул в его слегка раскосые глаза. – Вот ты сказал, что он предназначен для океана. Так ведь и кнорр…

– Сейчас надо не об этом, Амлет, – видимо, мой дух-покровитель все же немного обиделся. – Есть и более важные вещи, которые надо обсудить. Считай это, кстати, уроком – попробую восполнить пробелы, оставленные твоим предыдущим, скажем так, наставником.

Я навострил уши. Речь, оказывается, не шла об обиде, но о чем-то важном, раз уж Строитель решил упомянуть это важное вот так, сходу.

– Итак, для того, чтобы прикрыться от чужих магических эманаций, – начал Хетьяр, – что входящих, что исходящих, нужно…

В Берген мы так и не зашли: немного постояли в гавани, обновили – при помощи шустрых лодочников – запасы воды и провизии, да и были таковы: путь наш лежал в земли иберов, по следам достославного Чаки, сына Сензангаконы – пусть и не оставляет корабль, идущий по водам, столь долгих следов!

– Немного огорчительно, – поделился я с Хетьяром. Слово «обида» мы, по некоему молчаливому соглашению, решили пока не употреблять. – Было интересно – каков он, Берген.

– Если я правильно понимаю суть жителей полуночи, – ответил Хетьяр ехидно, – а я ее уже понимаю, то Берген до крайности похож на Рейкьявик, только очень большой. И чего ты не видел в том Рейкьявике?

Каково было наше дальнейшее плавание? До несмешного обыденное.

Да, какие-то города и села по богатым берегам новых морей – но нам не надо было с ними торговать.

Да, лодки, корабли и суда, от стремительных, но маленьких, куррахов (или чего-то, до крайности на них похожего), до огромных, в три длинных ряда весел, галер далекого полудня – но мы не собирались их грабить.

Да, новые лица и чужой говор – но с лодочными торговцами, как и везде, можно было сговориться на пальцах, показывая, какие именно монеты у нас при себе, и они, эти монеты, неизменно оказывались в ходу.

Я понимал, что это не совсем правильно: мне, по одним только юным моим летам, полагалось интересоваться всем происходящим без меры, требовать захода в гавани, расспрашивать окружающих о местах новых и для меня неизведанных… Но я этого, отчего-то, не делал.

Днем становилось очень тепло и даже жарко: покамест, спасал ветер, набегавший на корабль с разных сторон и неизменно сносивший удушливую жару с палубы долой. Ночью же всем было холодно, мне же – наоборот, на то я и мохнат, будто полуночный волк, даром, что масти не белой, а рыжей! Думать о том, как буду себя чувствовать – хоть язык высовывай – по настоящей жаре, мне совершенно в тот момент не хотелось.

Путешествие, даже такое, странным образом неинтересное, должно подойти к концу. Так заповедано могучими асами – если ты, конечно, не сын альвского ярла, теми же асами принужденный вечно таскать по небу то ли Луну, то ли Венеру – Хетьяр мне рассказывал, но делал это скучно и с чужих слов, и я почти ничего не запомнил.

Не было крика «земля!», обычного в конце пересечения обширной страны тюленей: мы довольно давно уже шли вдоль берега, и орать было совершенно незачем. Просто впереди вставали крепкие, с самого моря видимые, стены морского города.

– Корунья, – сообщил Хетьяр Сигурдссон странное. – Портус Магнус Артаброрум, – уточнил он еще непонятнее. – Впрочем… Главное, что мы почти в Иберии, и это – конечная точка нашего с тобой нынешнего плавания.

– Чака, – уже куда понятнее объяснил Строитель далее, – друг твоего отца, покорил как раз эти земли.

Глава 2. Первые полудня.

Шкурой морского знатного зверя его оберни.

В три слоя его оберни, придави свою жадность!

После сундук зачаруй, что из дуба на бронзовых клепках

Внутрь сундука положи, да и цепью трехкратно внахлест!

Снорри Ульварссон,

«Сага о дальнем пути», фрагмент

Реликварий Балина, Казань, СССР

Хетьяр, сын Сигурда, владеет многими тайными знаниями, и даже не все из них относятся к волшебным секретам его народа. Он часто рассказывает о чем-то, не несущем ни клочка гальдура, но неизменно полезном: таково оказалось единство противоположностей, называемое им на старый полуденный манер «диалектика».

Не знаю, правильно ли я понял его объяснения, но жизнь моя этой самой диалектикой полна неизбывно: так вышло, к примеру, с Коруньей, каковую я сразу же обозвал на полуночный лад. Корунсфьорд, Коронный Залив, оказался и интересен, и нет.

Интересными в нем были стена и башни, видимые с большой воды, неинтересным – все остальное.

В самом начале я так обрадовался возможности сойти на берег и посмотреть на невиданную доселе разновидность прибрежного города, что все увиденное казалось мне прямо замечательным. Стены виделись высокими, башни – крепкими, краски – яркими, девушки же… Наверное, красивыми: ни одной девы своего народа на этом берегу я не встретил.

Потом мне стало скучно, затем – жарко. Вместе с ощущением душной жары пришло понимание: все не такое, каким сначала показалось. Стена – всего одна и полуразрушенная, на башнях нет ни крыш, ни стрелометных машин, краски яркие только потому, что на полудне ярче само солнце. Положение же с прекрасными девами осталось неизменным – все так же, ни одной.

В город мы так и не пошли. Еще на пристани оказалось, что ярл Чака в городе отсутствует, и даже более того – обычно держит свой стол еще в одном городе, название которого не имеет понятного человеку смысла, и звучит так: Бригантиум.

– Отплываем нынче же, – уведомил нас с Сигурдссоном водитель корабля. – Если отпустить команду на берег… Собирать их по всем окрестным бирхусам придется несколько дней, а мы, кажется, торопимся?

Мы действительно торопились, хотя я и не понимал, куда и зачем: наверное, просто хотелось побыстрее закончить эту часть долгого пути.

Бригантиум снова имел два названия, как, кажется, и вообще все в этой слишком жаркой стране. Второе имя чаемого города – Бетансос – мне понравилось больше, поскольку точно так же не имело никакого смысла, но хотя был стоял этот город на одноименной реке, Бетанзе.

– Плыть недалеко, скальд, – утешил меня водитель корабля. – Бригантиум выстроен в глубине соседней бухты, более удобной и защищенной от ветра. Река, опять же, довольно полноводная…

Вопреки ожиданию, второй город, он же Бригантиум, он же – нынешняя столица ярла Чаки, понравился мне куда больше, чем Корунсфьорд. Этот город оказался больше, новее и как-то наряднее: по мнению Хетьяра, так сказывалось то, что все купцы тянутся поближе к столице и двору ярла.

С неизбывной купеческой тягой я согласиться был готов, но как это влияет на высоту стен?

– Экономика, Амлет, – поучающе поднял вверх палец зримо проявившийся дух-покровитель. – Ты же помнишь, мы обсуждали. Давай, попробуй теперь сам.

Я напрягся: рассуждения такого рода давались мне нелегко, но ведь не глупее же я южан, придумавших любомудрствовать с постоянного перепою, и совершенно случайно додумавшихся до верного и имеющего смысл?

– Купцы продают товары, – начал я. Хетьяр согласно кивнул: мол, продолжай.

– Когда купец продает товар, – продолжил я, – он платит пошлину. Часть пошлины идет напрямую ярлу, за защиту от разбойников и других лихих людей, изрядную же долю оставляет себе городская община.

– Пока все верно, – согласился сын Сигурда. – Только здесь нет городской общины, есть совет богатейших жителей города.

– Толково придумано, – решил я. – Это прямо как твоя демократия, помнишь? И места для нее подходящие, жарко, виноградная брага, наверное, дешевая, много рабов из дальних стран…

– Ты продолжай, – потребовал Хетьяр. Я продолжил.

– Так вот, получив часть пошлины, совет богатейших принимает решение, даже два: как обратить в серебро полученные товары и на что потратить вырученное серебро, – я показал на ту самую стену с башнями, что понравилась мне тут больше, чем в том, другом, городе полудня. – Так как богатейшие люди не хотят стать беднейшими, им интересно, чтобы город был хорошо защищен. Следовательно, – ввернул я кстати умное слово…

– Все верно, Амлет, все верно. Уроки не прошли даром, пусть и не все, – прозванный при жизни Строителем выглядел зримо довольным. – Кстати, о пошлинах. Приготовь медную монету из тех, что выдал тебе твой дядя: в этих краях нужно платить за право прохода городских ворот!

Это мы, за полезным разговором, преодолели недлинный путь от пристани до городской стены и широких ворот, устроенных в стене. Медной монеты мне было жаль, но, раз уж таков обычай…

Еще я утешился, что пусть небольшая, но часть, этой платы, пойдет в казну ярла Чаки, а значит, дружина друга моего отца будет от того лучше накормлена, снаряжена и вооружена.

По городу прошли быстро: на поверку, Бригантиум оказался не сильно больше Рейкьявика, и уж точно меньше, чем виденный с моря Берген.

Как водится, город, хороший снаружи, диалектически оказался очень так себе изнутри.

Я и мы на моих ногах шли сейчас по каменной мостовой, частично разобранной для непонятных нужд и во многих местах заросшей грязью и даже прямо нечистотами. Видно было, что улицы мостили очень давно, и с тех пор даже и не думали не то, чтобы подновлять, но и попросту убирать с них мусор!

– Думаю, Амлет, что ты неправ, – решительно возразил мне Хетьяр, стоило мне обратить его внимание на состояние улицы. – Если бы тут совсем не убирались, по улице нельзя было бы пройти. Просто… Видишь канавы?

Я видел, ну и кивнул. Канавы, тоже, кстати, забранные камнем, шли по обеим сторонам от каждой улицы, и даже были перекрыты там, где одна улица пересекалась с другой.

– Давно не было дождя, вот что, – догадался я сам. – Тут ведь так, наверное, устроено, что дождь смывает всю дрянь с улиц прямо в море?

– Думаю, да, – согласился Хетьяр.

Чуть было не стали искать дом-корабль, приличествующий ярлу: кто-то из нас двоих вовремя вспомнил, что Чака родился и вырос в краях, лежащих к полудню даже от этих жарких мест. Это значило что к местному обычаю строить дома яррл привычен больше, чем к исландскому, датскому или даже ирландскому: отсюда и эти жители Зеленого Острова выглядят северянами!

– Давай просто поищем самый большой дом, – предложил сын Сигурда, – и чтобы стоял в самой середине. Это и будет дворец ярла.

Дворец отыскали быстро.

Это и вправду оказался большой, в три поверха, дом, выстроенный местным обычаем. Сложен он был какого-то камня вперемешку с бревнами, снаружи стены его оказались покрыты толстым слоем чего-то, похожего на пустой соломенный кирпич, только белый и размазанный тонким слоем по всему дому.

– Саман, – непонятно сказал Строитель. – Странно, мне казалось, что в этих краях еще должны строить из чистого камня и дерева, не так уж тут и жарко, да и дожди…

– Если это – «не жарко», то я искренне не хотел бы побывать в тех местах, где, по-твоему… – начал я.

– А ведь придется, и совсем скоро, – порадовал меня спутник, незримый для всех прочих. – Борг Константинов южнее этих мест, пусть и ненамного.

Широкие, дубовые, богато украшенные и укрепленные дорогим железом, двери дома распахнулись даже раньше, чем мы и я успели постучаться: нас уже ждали.

Как оказалось, не нас: едва не сбив меня с ног, в дверь вкатился муж достоинств превеликих – про таких у нас говорят, что он поперек себя самого шире. Все это невероятное, сравнимое, разве что, со знатным морским зверем объемом телес, было затянуто в шитый шелк и бархат: про второе я уверен не был, поскольку до того ни разу не видел, но уверился, что выглядит он как-то примерно так.