Мияко и печать тьмы

Глава 1

«Сакура цветёт лишь мгновение – так и жизнь человека быстротечна. Но в каждом лепестке – вечность, в каждом вздохе – целая вселенная».

В тот миг, когда Мияко впервые переступила порог окия «Асагиро», ей было всего семь лет. Она не помнила ни родного дома, ни лиц родителей – лишь обрывки ощущений: тепло материнской ладони на щеке, запах свежескошенной травы ранним утром, колыбельную, что звучала, словно далёкое эхо. Всё остальное поглотила тьма – бесследное исчезновение, продажа безымянной сироты в дом гейш, где её научат быть не человеком, а совершенным отражением чужих желаний.

Окия «Асагиро» – «Утренний туман» – стоял в тихом переулке Киото, скрытый от любопытных глаз высокими стенами и бамбуковой изгородью. Тёмно‑синий фасад, каменные фонари с бумажными абажурами у входа, карликовые вишни, цветущие дважды в год… По вечерам их ветви склонялись почти до земли, усыпанные нежными цветами, а в пруду внутреннего дворика мерцали спины золотых карпов, словно маленькие солнца в тёмной воде. Для кого‑то это место было воплощением красоты, для Мияко – клеткой с изящными решётками.

Госпожа Юрико, хозяйка окия, была женщиной строгой и мудрой. Она не просто обучала девушек искусству гейши – она лепила из них кукол, способных очаровать любого. Мияко хорошо помнила их первую встречу: госпожа разглядывала её, как товар на рынке, и говорила:

– Ты слишком худа. Но глаза умные. И хитрая, вижу. Это хорошо. Из хитрых получаются лучшие гейши.

Она учила Мияко главному правилу: люди хотят видеть наивную, лёгкую, недалёкую девушку. Покажи им это. Пусть думают, что ты – просто красивая кукла. А в это время слушай, запоминай, вычисляй. Так Мияко научилась носить маску. На публике она смеялась звонко и наивно, роняла веер «случайно», чтобы привлечь внимание, хлопала ресницами и говорила тихим, мягким голосом. Но в голове она отмечала всё: кто с кем переглянулся, какие слова прозвучали слишком тихо, какие долги висят на ком.

Её дни были расписаны по минутам. Подъём на рассвете, омовение ледяной водой, чтобы пробудить тело и дух. Затем – уроки танцев: бесконечные повторения одних и тех же движений, пока они не станут частью её существа. Пальцы болели от струн кото, но она училась вкладывать в музыку душу. Каждый иероглиф в каллиграфии должен был безупречен, как и каждое её движение в будущем. Чайная церемония – ритуал, где важна каждая деталь: угол наклона чашки, звук наливаемой воды, даже вздох гостя.

По вечерам, когда зажигались фонарики, окия оживал. Посетители – богатые купцы, самураи, иногда даже аристократы из столицы – приходили сюда за красотой и покоем. Они хотели забыть о делах, насладиться искусством и общением.

Среди постоянных гостей был старый торговец чаем, господин Като. Седеющие виски, морщинистые руки, но взгляд всё ещё цепкий. Он обожал, когда Мияко играла на кото «Песню опадающих листьев». Каждый раз он вздыхал и говорил:

– Мияко‑сан, ваш талант так же нежен, как первый снег.

Она улыбалась и кланялась, думая про себя: «А ваш кошелёк так же толст, как ваша талия, господин Като».

Ещё приходил пожилой художник Сато‑сан. Его волосы давно поседели, а руки слегка дрожали, но глаза оставались молодыми – полными жажды запечатлеть красоту. Он молча рисовал её, пока она танцевала. Однажды, закончив очередной набросок, он поднял взгляд и тихо произнёс:

– В ваших глазах что‑то есть… что‑то, чего не видят другие. Будто за этой маской скрывается целая вселенная.

Мияко рассмеялась, стараясь скрыть внезапную дрожь в голосе:

– О, вы слишком много думаете, Сато‑сан! Я просто девушка, которая любит танцевать.

Но в тот момент она поймала себя на мысли: а что, если он прав? Что, если в ней действительно таится что‑то большее, чем безупречные движения и заученные улыбки?

В тот вечер всё было особенно торжественно. Госпожа Юрико сказала, что придут важные гости, и Мияко должна показать всё, чему научилась. Девушка готовилась часами. Служанки расчёсывали её волосы до блеска, укладывали их в сложную причёску, закрепляя нефритовыми шпильками с бабочками. Белила легли тонким слоем на лицо – кожа стала фарфоровой, а губы, окрашенные в алый, напоминали лепестки сакуры. Кимоно цвета утренней зари – розовое с переливами золотого, расшитое серебряными журавлями – облегало фигуру, а пояс оби затянули так туго, что дышать стало трудно, но это была цена красоты.

Зал украсили гирляндами бумажных фонариков и ветками цветущей сакуры. Воздух наполнился ароматами благовоний, саке и цветущих деревьев. Гости уже собрались: кто‑то беседовал у пруда, кто‑то пробовал чай, приготовленный старшей гейшей.

Мияко вышла в зал под звуки сямисэна. Все взгляды обратились к ней. Она поклонилась низко, почти касаясь лбом пола, и начала танец. Плавный взмах рукава – как крыло журавля. Наклон головы – будто цветок склоняется под тяжестью росы. Шаг – лёгкий, почти невесомый, как падение лепестка сакуры. Музыка вела её, а она вела гостей в мир грёз. Они забыли о делах, о тревогах, о времени. В эти минуты она была не просто Мияко – она была воплощением красоты, эфемерной, как цветение сакуры, и в то же время вечной, как сама традиция.

Когда танец закончился, зал взорвался аплодисментами. Госпожа Юрико опустила глаза с едва заметной улыбкой – это была высшая похвала. Мияко склонилась в поклоне, скрывая улыбку. Маска была на месте. Никто не догадывался, что за фарфоровым лицом и наивным взглядом скрывается ум, который запоминает каждое слово, каждый жест, каждую тайну.

Но что‑то в тот вечер было иначе. В воздухе витало предчувствие – будто сама сакура шептала ей: «Скоро всё изменится». Лепестки кружились вокруг, падая на пол, словно предвестники грядущих перемен. Мияко глубоко вдохнула аромат весны и почувствовала, как внутри зарождается что‑то новое – то, что уже нельзя будет спрятать за маской наивной красавицы.

Вечер шёл своим чередом: гости продолжали беседовать, пить саке и наслаждаться атмосферой окия. Мияко разливала чай, поддерживала разговоры и улыбалась – так, как её учили. Но внутри её не покидало то странное предчувствие, будто мир вокруг стал чуть прозрачнее, а границы между реальностью и чем‑то иным истончились.

Когда поток комплиментов и просьб сыграть ещё что‑нибудь немного утих, госпожа Юрико едва заметно кивнула ей – знак, что пора заняться делами. Мияко поклонилась гостям, извинилась и отошла в сторону.

В подсобном помещении она взяла метлу и тряпку. Пора было привести в порядок зал после приёма, убрать чашки, подмести лепестки сакуры, усыпавшие пол. Она двигалась бесшумно, стараясь не мешать разговорам, и вслушивалась в обрывки бесед – кто‑то обсуждал цены на шёлк, кто‑то вспоминал прошлогодний фестиваль фонарей.

Закончив с залом, Мияко вышла к главному входу окия. Вечерний воздух был прохладным, пах влажной землёй и цветущими вишнями. Фонарики мягко покачивались на ветру, отбрасывая дрожащие тени на каменные ступени. Она начала подметать, аккуратно сметая лепестки и мелкий мусор к краю дорожки.

И вдруг что‑то заставило её остановиться. Она подняла глаза и замерла.

У соседнего дома, в тени бамбуковой изгороди, стоял силуэт. Высокий, стройный, с плечами чуть шире обычных. Он не двигался – просто стоял и смотрел в её сторону. В свете фонарей его очертания казались размытыми, словно окутанными лёгкой дымкой. В нём было что‑то необычное – не пугающее, но явно выделяющее его из череды обычных прохожих.

Мияко почувствовала, как по спине пробежал холодок, но заставила себя не отступать. Медленно, стараясь не делать резких движений, она поклонилась – низко, почти касаясь лбом каменных ступеней:

– Добрый вечер, уважаемый, – произнесла она тихо, но отчётливо. – Прошу прощения, если потревожила вас.

На мгновение повисла тишина. Ветер стих, и даже стрекот сверчков где‑то вдалеке затих.

Затем незнакомец слегка наклонил голову в ответном поклоне – едва заметном, но полном достоинства. В этот миг она успела уловить блеск его глаз – глубоких, тёмных, с какой‑то затаённой глубиной, будто в них хранились десятки невысказанных историй. Он не произнёс ни слова, но в этом молчании было что‑то… уважительное? Будто он оценил её вежливость и спокойствие.

А потом – он исчез.

Просто шагнул глубже в тень и растворился среди бамбуковых стволов, словно его и не было. Только бамбуковые ветви слегка качнулись, да одинокий лепесток сакуры медленно опустился на землю там, где он только что стоял.

Мияко выпрямилась, сжимая в руках метлу. Сердце билось часто, но не от страха – от какого‑то странного волнения. Она видела его. Не просто тень, не игру воображения – настоящего человека, который, казалось, умел сливаться с ночью. И он ответил ей.

«Так вот оно что…» – подумала она, чувствуя, как внутри просыпается что‑то давно забытое. Будто какая‑то часть её, дремавшая все эти годы, вдруг встрепенулась и насторожилась.

Глава 2

Рассвет только занимался, окрашивая небо в бледно‑розовые тона, с проблесками персикового у горизонта. Воздух был ещё прохладным, пропитанным ароматом влажной земли и цветущей сакуры. Мияко уже была на ногах: после ночного приёма нужно было привести окия в порядок. В руках – тряпка и ведро с водой, перед глазами – длинный коридор, усыпанный лепестками сакуры, словно напоминание о вчерашнем вечере. Каждый лепесток казался крошечным шёлковым лоскутком, брошенным капризной рукой судьбы.

– Мияко! – раздался звонкий голос, и из‑за угла появилась Юми, её подруга.

Она была на пару лет старше Мияко, с живыми карими глазами, в которых всегда плясали озорные искорки, и улыбкой, способной растопить даже самое хмурое настроение. Её волосы, собранные в простую причёску, слегка растрепались, выбившиеся пряди обрамляли лицо, придавая ей чуть мальчишеский вид. Кимоно цвета молодой листвы было небрежно подпоясано – видно, что она тоже только проснулась и не успела привести себя в порядок.

Юми подошла ближе и шутливо хлопнула Мияко по плечу:

– Опять ты за своё? Отдохни хоть немного! Ты всю ночь развлекала господ, а теперь опять за тряпку.

Мияко улыбнулась, выжимая тряпку над ведром. Вода стекала тонкими струйками, падая обратно с тихим плеском.

– Если не сделаю сейчас, потом будет ещё больше работы, – ответила она спокойно. – К тому же госпожа Юрико не любит, когда что‑то остаётся на потом.

Юми вздохнула, но в глазах её мелькнуло понимание. Она огляделась по сторонам, будто проверяя, не наблюдает ли кто, затем взяла вторую тряпку, лежавшую у стены.

– Ладно, помогу. Но только потому, что ты моя подруга, а не потому, что я такая послушная, – подмигнула она.

Они принялись за работу, методично протирая деревянные панели стен и собирая лепестки с пола. Дерево под пальцами было гладким, отполированным годами прикосновений, а лепестки – нежными, почти невесомыми.

Юми вдруг заговорила, её голос звучал чуть тише, задумчивее:

– Знаешь, иногда я ловлю себя на мысли, что это всё… как сон. Будто моя настоящая жизнь осталась где‑то далеко, а здесь – только отражение. Но потом вспоминаю, как отец писал мне в последнем письме: «Ты сделала нас гордыми, дочка». И понимаю, что всё не зря.

Мияко кивнула, понимая её чувства лучше, чем кто‑либо другой. Она осторожно собрала горсть лепестков и бросила их в ведро – те поплыли по поверхности воды, как крошечные кораблики.

– Мы все иногда об этом мечтаем, – тихо сказала она. – Но куда бежать? Мир за стенами окия такой же жестокий.

Они продолжили работать, перебрасываясь шутками и вспоминая забавные случаи с гостями.

– Помнишь того старого картографа, господина Хаяси? – рассмеялась Юми, вытирая пыль с низкой полки. – Он принёс огромную карту Киото и пытался объяснить нам, где мы находимся относительно императорского дворца. Так увлёкся, что забыл, зачем вообще пришёл!

– А потом ещё полчаса искал свои очки, – подхватила Мияко, стараясь не рассмеяться слишком громко. – И всё время спрашивал: «Где же они? Где же они?» Будто мы могли знать ответ!

Обе девушки дружно рассмеялись, и на мгновение тяжесть обязанностей отступила, оставив только лёгкость дружбы и теплоту воспоминаний. Их смех эхом отозвался в пустом коридоре, словно пробуждая дом ото сна.

Но их веселье прервал резкий голос:

– Что это за шум? – в коридоре появилась Казуко, известная гейша окия.

Она двигалась с грацией хищницы – плавно, но целеустремлённо, словно кошка, выслеживающая добычу. Высокая и стройная, с горделивой осанкой, она будто не шла, а скользила над полом. Её кимоно цвета тёмной сливы было украшено серебряной вышивкой, изображающей павлинов, а пояс оби стягивал талию так туго, что казалось, она вот‑вот задохнётся. Волосы уложены в сложную причёску с нефритовыми шпильками, лицо – маска безупречности: белила идеально ровны, губы – алые, как спелая вишня. Даже воздух вокруг неё, казалось, стал холоднее.

Казуко остановилась перед ними, скрестив руки на груди. Её взгляд скользил по ним свысока, задерживаясь на каждой детали – на растрепанных волосах Юми, на слегка запачканном рукаве кимоно Мияко.

– Вы что, забыли, где находитесь? – процедила она. – Это окия «Асагиро», а не деревенская ярмарка. Где ваше достоинство? Где осанка? Где уважение к традициям?

Мияко выпрямилась, стараясь не показывать раздражения. Она почувствовала, как Юми рядом сжала тряпку в кулаке, но удержалась от ответа.

– Мы просто прибираемся после вчерашнего приёма, Казуко‑сан, – ответила Мияко спокойно, склонив голову в почтительном поклоне.

– Прибираетесь? – Казуко фыркнула, её губы искривились в презрительной усмешке. – Выглядит это так, будто вы устроили здесь пикник. Посмотри на себя, Мияко. Твоя осанка – как у крестьянки, собирающей рис. Твои движения – резкие, некрасивые. Ты позоришь окия одним своим видом.

– Простите, если мы вас потревожили, – тихо произнесла Юми, стараясь смягчить ситуацию. – Мы уже заканчиваем.

Казуко резко повернулась к ней, сверкнув глазами:

– Ты бы лучше следила за своими манерами, а не за чужими извинениями. Думаешь, я не вижу, как ты распускаешь язык за моей спиной?

– Я никогда… – начала Юми, но Казуко перебила её.

– Молчи. Ты и так уже достаточно наговорила.

Юми прикусила губу, но промолчала. Мияко почувствовала, как внутри закипает гнев, но заставила себя оставаться спокойной.

– Позвольте мне показать, как это делается правильно, – Казуко выхватила у Мияко тряпку и демонстративно провела ею по панели. – Видишь? Плавно, без рывков. Каждое движение должно быть как в танце. А ты… ты просто машешь руками, как пугало на поле.

Она бросила тряпку обратно Мияко, чуть ли не в лицо.

– И ещё, – добавила она, понизив голос, – сегодня вечером придут важные гости. Господин Ито и его друзья. Они хотят видеть настоящую гейшу, а не майко, которая только учится держать веер. Постарайся не попасться им на глаза, пока не научишься вести себя достойно.

Мияко сжала тряпку в руках, чувствуя, как внутри закипает гнев. Но ответила спокойно, склонив голову:

– Благодарю за наставления, Казуко‑сан. Я постараюсь исправиться.

Казуко удовлетворённо улыбнулась – она получила то, что хотела: её власть была подтверждена, смирение Мияко стало ещё одним кирпичиком в её репутации.

– Вот и хорошо. Помни своё место, Мияко, – бросила она через плечо, уходя. – И не забывай, кто здесь главная.

Как только она скрылась за поворотом, Юми возмущённо выдохнула:

– Ну и язва! Как её только терпят?

– Её терпят, потому что она умеет очаровывать гостей, – вздохнула Мияко, снова принимаясь за работу. – Господин Ито без ума от неё. Вчера он шептал ей что‑то на ухо, а она смеялась так сладко, будто мёд пила.

– Да, – кивнула Юми. – Она знает, как понравиться богатым господам. Улыбка, взгляд исподлобья, лёгкий вздох… Мужчины тают, как воск. Но это не значит, что она лучше нас. Просто она научилась играть по их правилам.

Они продолжили уборку в молчании. Солнце поднималось выше, заливая коридор тёплым светом. Лепестки сакуры, которые они собирали, казались крошечными каплями крови на деревянном полу.

– Знаешь что? – вдруг сказала Юми, снова улыбаясь. – Пусть она главная, пусть её любят господа. Но у нас есть то, чего у неё нет.

– Что? – спросила Мияко, поднимая глаза.

– Дружба, – просто ответила она. – И способность радоваться мелочам. А это, поверь мне, дороже всех её шпилек и шёлков.

Мияко рассмеялась, и на душе стало легче. Может, Казуко и была любимицей гостей, но у неё была Юми – и это стоило больше всех комплиментов богатых господ.

Повседневная жизнь в окия шла своим чередом, размеренная и предсказуемая, словно течение реки, что много веков омывает одни и те же камни.

В тот день, закончив с уроками каллиграфии, Мияко взяла метлу и направилась к главному входу окия – туда, где накануне вечером она видела загадочного незнакомца. Солнце стояло высоко, заливая двор тёплым светом, и тени от бамбуковых стволов лежали на земле чёткими линиями.

Она начала подметать, аккуратно сметая сухие листья и лепестки к краю дорожки. Движения были привычными, почти медитативными, но взгляд невольно скользил к бамбуковой изгороди – туда, где он стоял. Сейчас там никого не было. Только ветер шевелил листья, да стрекозы кружились над прудом, сверкая прозрачными крыльями в солнечных лучах.

Мияко остановилась на мгновение, чтобы вытереть пот со лба. Воздух был наполнен ароматами жасмина и цветущей сакуры, а где‑то вдалеке слышалось пение птиц. Она глубоко вдохнула, пытаясь успокоить мысли. Но образ незнакомца никак не выходил из головы: его глубокий, внимательный взгляд, молчание, полное смысла, едва заметный поклон в ответ на её приветствие…

И вдруг она услышала шёпот.

Он раздался прямо у самого уха – тихий, прерывистый, будто переговаривались дети, стараясь не привлекать внимания. Мияко замерла, метла повисла в воздухе. Она обернулась – никого. Осмотрела окрестности: сад, пруд, дорожку, ведущую к воротам. Ни души.

Но шёпот не прекращался.

Он звучал то слева, то справа, то будто прямо внутри головы. Слов разобрать было нельзя, но интонация была любопытной, почти восторженной, словно кто‑то восхищался чем‑то удивительным. Мияко почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она сделала шаг в сторону, потом ещё один, пытаясь определить источник звука. Листья под ногами слегка шуршали, подчёркивая неестественную тишину вокруг.

– Кто здесь? – громко спросила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. – Покажитесь!

Шёпот оборвался так же внезапно, как и начался. В наступившей тишине было слышно только, как жужжит пчела над кустом жасмина и где‑то далеко поет соловей. Мияко глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Она снова взялась за метлу, но теперь движения были менее уверенными, а взгляд то и дело возвращался к изгороди.

Остаток дня прошёл как в тумане. Мияко старалась сосредоточиться на делах – помогала на кухне, раскладывала кимоно для вечернего приёма, поливала цветы во внутреннем дворике, – но шёпот всё звучал в ушах: тихий, настойчивый, загадочный. Она пыталась убедить себя, что это был просто ветер или игра воображения, но что‑то внутри подсказывало: это было реально.

Вечером, когда все гости разошлись, а окия затих, Мияко лежала на своём футоне, глядя в потолок. Сон не шёл. Она ворочалась с боку на бок, натягивала одеяло, потом сбрасывала его – ничего не помогало. В голове снова и снова звучали обрывки того шёпота. Теперь она смогла разобрать несколько фраз:

– Она… она…

– Чувствуем… божественную силу…

– Но не можем понять, где её источник…

«Божественная сила?» – думала Мияко, приподнимаясь на локте.

– Что это значит? И почему они говорят обо мне? Может, это какой‑то знак? Или предупреждение?»

Она села на футоне, обхватив колени руками. В окне виднелась луна – полная, яркая, заливающая двор серебристым светом. Тени от деревьев шевелились на стене, словно живые, будто пытались что‑то сказать.

Мияко вспомнила незнакомца у изгороди. Его взгляд, глубокий и внимательный. Его молчание, полное смысла. И шёпот, который будто бы знал о чём‑то, чего она сама ещё не понимала.

«Что со мной происходит?» – подумала она, вглядываясь в лунный свет.

Вопросы крутились в голове, сплетаясь в клубок, который невозможно было распутать. Она легла обратно, закрыла глаза, но перед внутренним взором всё равно стояли тени, смотрящие из темноты.

Постепенно усталость взяла своё. Дыхание стало ровным, мысли замедлились. Но даже во сне Мияко продолжала слышать тот шёпот – далёкий, но настойчивый:

– Источник… источник… мы найдём его…

Проснулась она резко, словно от толчка. В комнате было ещё темно – предрассветные сумерки только начинали сереть у окон. Сердце билось часто, ладони вспотели. Мияко села, пытаясь отдышаться. Сон смешался с реальностью: она всё ещё слышала шёпот, но теперь он звучал иначе – не восторженно, а тревожно.

– Опасно… – донеслось откуда‑то из глубины сознания.

– Слишком рано… нужно спасаться…

Мияко встала, подошла к окну и распахнула сёдзи. Прохладный утренний воздух окутал её, прогоняя остатки сна. Во дворе всё было спокойно: сакура роняла последние лепестки, пруд мерцал в лунном свете, бамбуковая изгородь стояла неподвижно. Но что‑то изменилось. Она чувствовала это каждой клеточкой тела – мир вокруг стал другим. И ей предстояло понять, что всё это значит.

Глава 3

Жизнь в окия текла своим размеренным чередом: уроки, репетиции, приёмы гостей, уборка, снова уроки. Дни складывались в недели, а Мияко всё чаще ловила себя на мысли, что шёпот, который она слышала у главного входа, не был игрой воображения. Он возвращался к ней в тишине ночи, звучал эхом в шорохе листьев, мерещился в отблесках воды в пруду.

Однажды утром, закончив с уборкой внутренних помещений, Мияко вышла во двор с ведром и тряпкой – нужно было протереть низкие столики и скамейки, расставленные вдоль дорожки к пруду. Воздух был свеж, наполнен ароматом жасмина и цветущей глицинии. Первые лучи солнца пробивались сквозь ветви деревьев, рисуя на земле причудливые узоры теней.

Мияко опустилась на колени у края пруда, окунула тряпку в воду и начала протирать деревянную поверхность столика. Она любила эти утренние часы – когда окия ещё не наполнился голосами гостей, а мир казался чистым и новым, как только что распустившийся цветок.

Она наклонилась, чтобы достать до дальнего края скамейки, и вдруг замерла. В отражении воды, за своей спиной, она увидела кого‑то.

Мияко резко обернулась.

У бамбуковой изгороди стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами, слегка растрёпанными ветром. Его лицо поражало какой‑то необычной, почти дикой красотой: резкие черты, высокие скулы, прямой нос и глаза – тёмные, пронзительные, с отблеском чего‑то неукротимого, словно в них таилась сила дикой природы. В его облике было что‑то волчье – не в уродстве, а в грации хищника, в лёгкости движений, в том, как он держал голову, чуть склонив её набок и изучая Мияко с нескрываемым любопытством.

Он был одет просто – в тёмное кимоно без украшений, подпоясанное грубой верёвкой. Никаких знаков статуса, никаких дорогих тканей. Но даже в этой простоте он выглядел так, будто мог оказаться где угодно – и в покоях даймё, и в глухом лесу.

– Прошу прощения, если напугал вас, – его голос был низким, мягким, но с едва уловимой хрипотцой. – Я не хотел мешать.

Мияко поднялась на ноги, поправила рукав кимоно и поклонилась:

– Ничего страшного. Вы… кто вы?

– О, всего лишь слуга, – он слегка улыбнулся, и от этой улыбки по спине Мияко пробежал странный холодок. – Работаю у одного господина неподалёку. Пришёл забрать кое‑какие вещи из храма Инари и решил срезать путь через этот переулок.

Он сделал шаг вперёд, и Мияко невольно отступила. Что‑то в его взгляде заставляло её нервничать – он смотрел на неё так, будто видел насквозь, будто знал что‑то, чего не должна знать она.

– Вы здесь работаете? – спросил он, оглядывая окия.

– Да, я майко из этого дома, – ответила Мияко, стараясь говорить спокойно.

– Интересно, – протянул он, снова глядя на неё. – А как вы сюда попали? Вы родились в Киото?

Вопрос застал её врасплох. Никто из посторонних не задавал таких личных вопросов.

– Это… это долгая история, – уклончиво ответила она. – Да и не особо интересная.

– О, я люблю долгие истории, – он сделал ещё шаг ближе. – Особенно, если они о людях с такой… необычной аурой.

Мияко почувствовала, как внутри всё сжалось. «Аура? Что он знает?»

– А вы сами откуда? – быстро спросила она, переводя разговор. – Вы не похожи на обычного слугу.

Он рассмеялся – коротко, но искренне.