Удача – это женщина

Глава 36

Фрэнси отплыла из Гонконга в Европу через неделю после путешествия на родину Лаи Цина: Она должна была встретиться в Париже с Энни, а затем они собирались вместе отправиться на поиски стоящей виноградной лозы для прививки своему калифорнийскому винограду. Британский корабль, на котором плыла Фрэнси, был переполнен семьями колониальных чиновников, возвращавшимися в Англию на время отпуска, суровыми пьющими мужчинами, работавшими на каучуковых плантациях в джунглях Малайи, и загорелыми плантаторами с Цейлона, которые занимались выращиванием чайного куста на этой благословенной земле. Кроме того, как обычно, на борту корабля находилась кучка иностранных дипломатов и бизнесменов.

Как тайпан одного из богатейших хонгов, Фрэнси восседала за одним столом с капитаном в окружении наиболее значительных по своему социальному положению пассажиров и вполне справлялась с ролью очень богатой и деловой женщины. Каждый вечер она появлялась в кают-компании одетая скромно, но очень дорого в один из своих парижских туалетов. Волосы она собирала в высокую прическу, куда вкалывала драгоценные булавки из жада, а на шею надевала нитку превосходного жемчуга. И как всегда, ей сопутствовал запах жасминовых духов. Она улыбалась людям, сидевшим с ней за одним столом, и охотно поддерживала беседу, если с ней заговаривали, но никогда не поощряла тех восхищенных взглядов, которыми ее одаривали мужчины, и не задерживалась после обеда ни на минуту. Стоило ей выйти из-за стола и направиться в свою каюту, как оставшиеся тут же начинали судачить о ней и ее богатстве. Впрочем, никто из джентльменов не позволял себе открыто выказывать Фрэнси знаки своего внимания – все знали, что Франческа Хэррисон является наложницей великого тайпана Мандарина Лаи Цина. Фрэнси догадывалась о содержании застольных бесед, но это ее совершенно не волновало – главное, чтобы попутчики не пытались нарушить ее покой.

Корабль тем временем пересек Индийский океан и ненадолго останавливался в Бомбее и Порт-Саиде по пути в Средиземное море. Настроение Фрэнси стало поправляться, как только она увидела заросшие соснами берега Южной Франция. Она пожалела, что у нее не хватит времени, чтобы провести недельку на чудесном курорте в Ницце, где ей предстояло сойти на берег. Но у нее был уже заказан номер в отеле «Риц» в Париже, а Париж во все времена являлся для Фрэнси землей обетованной, куда она стремилась с того самого момента, как начала изучать французский язык с гувернанткой.

Менеджер отеля лично проводил Фрэнси в ее номер, выходивший окнами на рю Карбон, – он был великолепно осведомлен о богатстве и высоком положении в обществе своей новой гостьи. В номере стояли вазы с алыми розами на высоких стеблях, хрустальные блюда со свежими фруктами и бутылка с охлажденным шампанским – дар отеля высокопоставленной посетительнице. Фрэнси тщательно обследовала комнаты, памятуя о наставлениях Энни, и лично убедилась, что пружинная кровать и белье великолепны, а ванная – безупречно чиста. Потом она наконец осознала, что не только номер в гостинице, но и весь Париж в ее полном распоряжении. Поэтому, не желая терять ни секунды, Фрэнси прихватила с собой путеводитель и отправилась исследовать чудеса, которые открывает перед благодарным путешественником столица Франции.

Бак ехал в американское посольство, направляясь прямо из Елисейского дворца, где он, как глава американской торговой миссии, только что имел важную беседу с президентом Французской республики. Бак находился уже три дня в любимом им городе, но ему так и не удалось выкроить ни одной свободной минуты, чтобы насладиться общением с Парижем. Багаж уже был упакован, и через час ему следовало быть на вокзале и отправиться в Шербур, а там пересесть на трансконтинентальный лайнер «Нормандия», который отплывал в Нью-Йорк вечером того же дня.

Бак с волнением смотрел на парижские улицы, буквально припав к оконному стеклу роскошного лимузина. В последний раз он был в Париже вместе с Марианной, но ее интересовали только светские рауты и встречи с крупными политическими деятелями. Баку же хотелось просто побродить по городу, постоять на каждом из великолепных мостов, переброшенных через Сену, медленно вбирая в себя прелесть Парижа. Он мечтал посидеть на лавочке в парке среди каштанов, прогуляться по знаменитым бульварам и насладиться сокровищами Лувра. Он хотел не спеша попивать красное вино в одном из многочисленных ресторанчиков, наблюдая за праздно гуляющими нарядными французами и в особенности, конечно, француженками. И, черт возьми, почему бы и в самом деле все это не осуществить!

В посольстве Бак, неожиданно для себя самого, быстро отменил намеченный рейс в Нью-Йорк, попрощался с послом, вернул багаж в отель «Крильон», из которого уже выписался, и, выйдя за чугунную ограду, окружавшую посольство, неторопливо направился через пляс Де-Ля-Конкорд. Присев за столик в уличном кафе и заказав рюмку «перно», он решил наслаждаться свободой. Он был один и впервые за долгое время мог распоряжаться временем по своему усмотрению. Бак скользнул взглядом по даме, сидевшей за столиком справа от него, и вдруг его сердце екнуло. Она сидела спиной к нему и с глубоким вниманием изучала путеводитель, чуть ли не зарывшись в него лицом, но он узнал бы ее где и когда угодно. Прошел почти год с тех пор, как они с Фрэнси пили вместе чай в Нью-Йорке, а он все еще носил в бумажнике письмецо, которое она прислала ему с благодарностью за подаренную картину. За этот год он побывал в Сан-Франциско несколько раз – чаще, чем это было нужно для дела, – в надежде повстречать Франческу, но Энни Эйсгарт хранила молчание, подобно сфинксу, когда Бак расспрашивал ее о Фрэнси, или отвечала, что та уехала к себе на ранчо. И вот теперь, за шесть тысяч миль от Америки, в Париже, судьба вновь посылает ему встречу с этой женщиной.

Фрэнси, как всегда, выглядела великолепно, и ей очень шел Сиреневый шерстяной жакет, обшитый черным кантом. Короткая юбка открывала стройные ноги, затянутые в черный капрон, а светлые волосы были завязаны на затылке черным шелковым бантом.

Почувствовав, что на нее смотрят, Фрэнси обернулась и увидела Бака.

– Господи, – только и могла сказать она и в смущении уронила путеводитель на землю. – Бак Вингейт. Вот это сюрприз.

Она прикусила губу и раскраснелась, как маленькая. Чтобы скрыть свое замешательство, она наклонилась за книгой, но Бак опередил ее и, передавая путеводитель, задержал ее руку в своей и поднес к губам, чтобы поцеловать, как это принято у французов.

– Тоже не могу себе представить большего сюрприза, – произнес Бак, улыбаясь и глядя ей прямо в глаза. – Вам сейчас не дашь и двадцати, и вы выглядите здесь даже лучше, чем в Нью-Йорке.

Фрэнси от души рассмеялась:

– Тут носится в воздухе нечто особенное, что позволяет женщине вновь почувствовать себя девятнадцатилетней. Это или Париж, или, в крайнем случае, «перно». Но что, собственно, здесь делаете вы?

– Да так, приехал по делам. – Он усмехнулся. – В сущности, я ведь сжульничал. Но идее сейчас я должен был находиться на борту «Нормандии», плывущей в Нью-Йорк, но внезапно мне пришло в голову все изменить, словно по мановению волшебной палочки. Я пробыл в Париже три дня и не успел даже забежать ни в одно из своих любимых бистро. Поэтому я решил отложить отплытие, вновь вселился в «Крильон» и, наконец, встретил вас. Вот и скажите мне теперь, Франческа Хэррисон, что это, если не судьба?

Пока Бак говорил, Фрэнси заметила, глядя на него, что, когда он улыбается, в уголках его глаз собираются крохотные морщинки. Еще она заметила, что седины у него на висках прибавилось, но он по-прежнему энергичен, строен и удивительно привлекателен. Она улыбнулась и сказала:

– Что ж, если это судьба, то почему она сводит нас исключительно на уличных перекрестках?

– Ну, это только потому, что встретить вас в каком-нибудь другом месте просто невозможно. Я, признаться, пытался, но Энни Эйсгарт сделала все, чтобы этого не допустить.

Фрэнси почувствовала, как при этих словах у нее радостно забилось сердце. Между ними с самой первой встречи образовалось своего рода взаимное притяжение. Она знала, что самым разумным было бы распрощаться с Баком и не видеться с ним больше, но с тех пор, как они расстались с Эдвардом, ее ни к кому не тянуло так властно, как к Вингейту. Кроме того, она была в Париже совершенно одна, а ведь этот город – самый прекрасный и романтичный на свете.

Она задорно взглянула на Бака и произнесла конспиративным шепотом:

– До приезда Энни осталось еще четыре дня, – и оба рассмеялись.

– Может быть, дама нуждается в гиде? – шутливо осведомился Бак. – Я к вашим услугам. Мы можем начать осмотр достопримечательностей прямо сейчас.

Он подхватил ее под руку, и Фрэнси больше не сопротивлялась – она почувствовала себя маленькой девочкой, которой ничего не остается, кроме как последовать за более старшим и опытным. Она позволила Баку усадить себя в такси, и они отправились в Лувр, а потом в собор Парижской Богоматери, где слушали хоровое пение в сопровождении органа, а мягкий свет струился внутрь через высокие готические окна и чудесные витражи на стеклах. Они бродили по лавочкам букинистов, жавшихся на набережной Сены, и лишь изредка останавливались, чтобы немного передохнуть и выпить густой крепкий кофе, который подавали в маленьких чашечках из толстого белого фаянса. Когда же он спросил у нее, где бы она хотела пообедать, то Фрэнси, уже ни в чем не сомневаясь, радостно выпалила: «У «Максима», на что он ответил: «У «Максима» так у «Максима». Решено».

Сомнения пришли позже, когда она стояла у раскрытого гардероба и обдумывала, какое платье надеть по такому знаменательному случаю. Она вынимала их одно за другим и, глядя в зеркало, прикладывала к себе, а затем отшвыривала прочь на кровать. Наконец она остановилась на платье из крепдешина цвета морской волны, доходившем ей до щиколоток и свободно струившемся вокруг тела, с длинными узкими рукавами и глубоким прямоугольным вырезом на груди. По углам выреза она вколола две алмазные булавки в форме листиков, а прическу, по обыкновению, украсила гребнями из драгоценного жада. Потом, немного подумав, вынула гребни и распустила волосы. Нет, лучше она просто зачешет их назад и перетянет сзади бантом – как было днем, когда они с Баком встретились. Бросив на себя последний, так сказать, завершающий взгляд в зеркало, Фрэнси решила, что она довольна собой.

Тем не менее, она подумала, что будет неплохо заставить Бака подождать минут десять, и некоторое время прогуливалась по своему просторному номеру, поглядывая на часы, – пусть сенатор не думает, что ей не терпится броситься к нему на шею. Выждав, таким образом, четверть часа, она спустилась в холл, где была назначена встреча. Бак действительно уже ждал Фрэнси, и она, направляясь к нему, снова подумала, что Бак, несомненно, самый красивый мужчина из всех, кого она когда-либо встречала. Сенатор, в свою очередь, встретил ее столь выразительным взглядом, что Фрэнси почувствовала себя тоже самой привлекательной женщиной в мире.

Метрдотель в ресторане «Максим» узнавал влюбленные парочки с первого взгляда, поэтому, увидев Фрэнси и Бака, он сразу же повел их к столику, расположенному в уютной нише, откуда можно было видеть все происходящее вокруг, не опасаясь при этом проявлений излишнего любопытства по отношению к себе. Как только они устроились, метрдотель незамедлительно предложил им шампанского.

Довольная и счастливая Фрэнси с любопытством разглядывала знаменитый ресторан. Если бы не Бак, ей пришлось бы обедать в одиночестве у себя в гостинице.

– Я до сих пор не могу поверить, что мы встретились именно в Париже, а теперь вместе находимся здесь, у Максима», – воскликнула Фрэнси, не в силах справиться с переполнявшими ее эмоциями. Бак встретил взгляд ее сияющих глаз и тихо, но отчетливо произнес:

– Я тоже, мисс Хэррисон.

И в то же мгновение между ними, из глаз в глаза, пробежала вольтова дуга страсти, настолько отчетливая, что оба отвели взгляд.

Первый тост они подняли за Париж, а затем отведали крошечных белонских устриц, поданных на серебряном блюде и обложенных мелконаколотым льдом. Бак рассказал Фрэнси о своей торговой миссии, а она – о путешествии в Гонконг, сохранив, правда, про себя тайны Мандарина, да и свои собственные. Зато они попробовали мусс из белого шоколада, причем у Фрэнси даже глаза округлились от удовольствия, так что Бак не выдержал и рассмеялся. Фрэнси чувствовала, что превращается в раскованную и легкомысленную особу, и все благодаря шампанскому. Она старалась и не могла припомнить, когда вела себя подобным образом, и то и дело смеялась. Такой она не была даже с Эдвардом.

Фрэнси обвела взглядом переполненный зал ресторана. В нем не было ни единого человека, который мог бы ее узнать. И тогда она обратилась к Баку с ехидным вопросом, иронически выгнув бровь:

– Интересно, что сказали бы люди, если бы вдруг узнали, что сенатор от штата Калифорния обедает у «Максима» с печально знаменитой Франческой Хэррисон.

Бак протянул через стол руку и нежно сжал запястье Фрэнси:

– Они бы сказали, что мне очень повезло.

– А что сказала бы Марианна?

Бак задумался, а потом ответил серьезно и решительно:

– Мы с Марианной не любим друг друга, и я сомневаюсь, что вообще когда-нибудь любили. Я уже неоднократно подумывал о разводе. И знаете что? В последний раз эта мысль пришла мне в голову в рождественское утро. Помните? Я ведь обещал, что буду вспоминать вас. – Фрэнси утвердительно кивнула, а Бак продолжал: – Да, именно в рождественское утро. На первый взгляд на нашем празднике присутствовали все атрибуты Рождества – украшенная елка, огонь в камине, многочисленные подарки, от души веселившиеся дети и наши с Марианной так называемые друзья. Но, как и в нашей семейной жизни, в этом празднике, кроме дорогого фасада, ничего не было, а главное – в нем не было души. Бесконечно любимое мной в детстве Рождество превратилось в очередную показуху, и мне захотелось оказаться как можно дальше от этого домашнего спектакля. – Голубые глаза Фрэнси встретились с его глазами, и он произнес нежно и с оттенком грусти: – Мне захотелось оказаться рядом с вами. Фрэнси молча слушала Бака, и тогда он вынул из кармана бумажник и достал ее письмо. Лист истрепался по краям и линиям сгиба, но не узнать его было невозможно. Бак протянул ей письмо.

– Помните это? Ваше письмо теперь всегда со мной – с того самого дня, как я его получил. И поверьте, я не раз задавался вопросом: отчего я ношу его с собой? Но только сейчас, мне кажется, я нашел ответ.

Он положил потрепанный листок на стол между ними и тихо сказал:

– Фрэнси Хэррисон, возможно, мои слова покажутся вам бредом, но должен вам сообщить, что я, по-видимому, в вас влюблен.

Их глаза снова встретились. Фрэнси ощутила в душе одновременно и спокойствие, и сильнейшую радость, буквально захлестнувшую ее. Могла ли она подумать, повстречав Бака в Нью-Йорке, что когда-нибудь наступит этот чудесный день. Однако жизнь научила Фрэнси во всем сомневаться, и она, не отрывая от Бака глаз, недоверчиво покачала головой:

– Но разве такое возможно? Мы ведь едва знакомы.

– Время не имеет к любви ни малейшего отношения.

– Ну, тогда, возможно, волшебство Парижа…

– Я мог бы сказать вам то же самое и в Детройте, – возразил Бак и поцеловал ее руку.

– Но как же распознать, что это действительно любовь? Он снова поцеловал ее пальцы, и Фрэнси ощутила, как по ее спине сверху вниз пробежали крохотные искорки возбуждения.

– Судьбе не задают вопросов, а берут с благодарностью то, что она предлагает.

Она испуганно взглянула на него и пробормотала:

– Мне пора уходить…

Вингейт подозвал официанта и попросил счет. Потом они вышли из ресторана, погруженные в свои переживания и не замечая устремленных на них любопытных взглядов.

Фрэнси хранила молчание и в такси. Она была растеряна – в своей жизни она знала только двух мужчин, но было ли то чувство, которое она испытывала по отношению к ним, любовью?.. «Судьбе не задают вопросов…» – сказал Бак, и когда они подошли к позолоченной клетке лифта, Фрэнси решилась.

– Как вы думаете, что скажут окружающие, если я приглашу сенатора к себе в номер выпить кофе?

Он счастливо улыбнулся и притянул ее к себе.

– Пусть говорят все, что им заблагорассудится.

Лампы, затененные шелковыми абажурами, по-прежнему горели, а бутылка шампанского дожидалась своего часа в серебряном ведерке со льдом. Бак открыл шампанское и разлил его по бокалам, затем поднял свой и сказал:

– У меня есть новый тост, Фрэнси, – за любовь!

Она выпила свой бокал до дна, затем поставила его на стол, взяла Бака за руку и повела в спальню. Тяжелые вышитые шторы были задернуты, и мягкий свет позолотил лицо Фрэнси.

– Я не знаю, что делать, – беспомощно прошептала она.

– А тебе ничего и не надо знать, – так же тихо сказал Бак и заключил ее в объятия.

Ему показалось, что раздевать Фрэнси – то же самое, что открывать суть цветка, отгибая лепесток за лепестком. Он снимал с нее один шелковый покров за другим, пока она, наконец, не предстала перед ним обнаженной, тронув его сердце своей стыдливостью и красотой. Бак нежно прижал ее к себе и стал гладить бархатистую кожу, чувствуя, как она, подобно цветку, раскрывается для его объятий. Ему нравилось ощущать теплую наготу ее тела, а потом, после нежных и страстных ласк, он медленно вошел в нее и столь же медленно и нежно проделал весь путь до обжигающего пронзительного конца.

– Не могу себе представить, что мне придется уехать от тебя именно в тот момент, когда я тебя обрел, – сказал он ей тихо, когда восторги любви сменились приятной, обволакивающей усталостью. – Мне кажется, что именно тебя я искал всю мою жизнь, – он взял ее лицо в руки и долго в него всматривался. – Пожалуйста, не пропадай больше никогда.

– Тс-с, – Фрэнси прижала указательный палец к губам, – так говорить нельзя. – Она выбралась из его объятий и села на постели, отбросив рукой волосы со лба. – Давай хоть некоторое время постараемся ни о чем не думать, а будем наслаждаться тем, что есть.

Она продолжала сидеть, обхватив руками колени, а ее прекрасные золотистые волосы струились по плечам и груди. Бак смотрел на нее во все глаза и думал, как мало в ней самоуверенности и самолюбования, столь свойственных Марианне, – казалось, Фрэнси даже не подозревает о своей красоте, она была естественна с головы до пят.

– Как скажешь, – произнес он, вновь обнимая ее, – кроме тебя, мне никто не нужен.

В его руках она чувствовала себя любимой и защищенной от мира, хотя знала, что долго это не продлится и, следуя логике, этого ни в коем случае не следовало допускать. Но ей было так хорошо, что не хотелось двигаться – ни выбираться из кольца его рук, ни вылезать из кровати, а уж тем более – уезжать из Парижа… Холодная и суровая реальность была позабыта на время, загнана в глубины подсознания. Пусть счастье окажется мимолетным, но пусть все же оно осенит ее своим крылом.

– Это сейчас, Бак, – прошептала она, лучась от нежности к нему. – На каких-нибудь три дня.

– Навсегда, – уверенно пообещал он, покрывая ее лицо поцелуями. – Я тебя больше от себя не отпущу.

И они снова предались любви, и Фрэнси подумала, изнемогая от наслаждения, что, может быть, хотя бы отчасти, его слова окажутся правдой.

Они не могли друг от друга оторваться. Вингейт выписался из «Крильона» и снял номер в отеле «Риц» на том же этаже, где жила Фрэнси. Таким образом, комната Фрэнси и ее роскошная постель превратилась в центр их маленькой вселенной. Время от времени они покидали свое убежище и вырывались на простор парижских улиц. Они сидели в кафе на левом берегу Сены, бродили по лабиринту узеньких улочек старого города, спорили о достоинствах той или иной картины в художественных галереях и обедали в крохотных уютных бистро, где хозяин являлся поваром, а его жена – официанткой и где никому не было до них никакого дела. Они могли сколь угодно долго сидеть, прижавшись друг к другу и сцепив под столом руки, перед графином красного вина и не думать о будущем.