Удача – это женщина
- -
- 100%
- +
«Семилетняя Лизандра Лаи Цин наследует многомиллионную финансово-торговую империю после смерти человека, которого она называла своим дедушкой, Мандарина Лаи Цина. Ее матерью является, разумеется, знаменитая Франческа Хэррисон, на которую девочка чрезвычайно похожа».
Далее еще много говорилось о Мандарине и Фрэнси и их прошлом, но Бак не стал читать продолжение. Он смотрел на фотографию Лизандры и думал о Фрэнси, о семи годах, прошедших со дня их разлуки, и знал, что в эту минуту рассматривает потрет своей дочери.
На столе остывал забытый кофе. Бак обхватил голову руками и громко застонал: «Ах, Фрэнси, Фрэнси, почему ты не сказала мне об этом? Ну почему?» Затем он начал размышлять о том, через какие трудности пришлось пройти Фрэнси, не говоря уже о скандале, который вызвало в обществе рождение незаконного ребенка. Потом мысли его переключились на Марианну, спавшую за стеной сном праведницы. Воистину нет справедливости под небом. Он поднял телефонную трубку и попросил его соединить его с Энни Эйсгарт.
Она ответила почти незамедлительно:
– Бак? Что-нибудь случилось? У тебя есть жалобы?
– Я только что просмотрел утренние газеты, – коротко сообщил он.
– Значит, и мне придется это сделать, дружок. До сих пор у меня не было свободной минуты. А что там такого особенно важного?
– Фотография семилетней Лизандры Лаи Цин.
В трубке некоторое время молчали, потом голос Энни тихо произнес:
– Понятно…
Ему казалось, что он в буквальном смысле слова слышит, как его собеседница лихорадочно размышляет. Наконец она сказала:
– Дайте мне собраться с мыслями, а минут через пять приходите в мою мансарду, и мы вместе позавтракаем.
Энни находилась на ногах с шести часов утра, она уже давно приняла ванну, оделась, совершила обход своих владений и разобрала утреннюю почту. И вот теперь она пудрила нос перед зеркалом в серебряной раме, которое принадлежало жене какого-то аристократа восемнадцатого века. Обыкновенно Энни доставляло большое удовольствие размышлять о том, что она, Энни Эйсгарт с Монтгомери-стрит, владеет такой дорогой и изящной вещью, но сейчас ее мысли заняты другим – она напряженно думала, что сказать Баку о Фрэнси и ее ребенке.
В дверь позвонили, и Энни, набрав в грудь побольше воздуха, отправилась открывать. Впустив Бака в свои апартаменты, она решила, что Вингейт, как старый портвейн, с годами становится все более привлекательным. Но она заметила, что за прошедшие годы он похудел, а его густые темные волосы слегка поредели и в них явственно проступила седина. На красивом, породистом лице можно было с легкостью различить приметы ставшего уже привычным утомления, а в спокойных карих глазах поселилась грусть.
Бак поцеловал Энни в щеку, и она шутливо сказала ему:
– Похоже на то, что хороший завтрак не повредит, Бак Вингейт. Разве ваша женушка больше вас не кормит?
Бак неопределенно пожал плечами, уселся в кресло около тяжелого стола со стеклянной крышкой и стал наблюдать, как хозяйка разливает в стаканы апельсиновый сок из большого хрустального кувшина.
– Лизандра Лаи Цин – моя дочь, не так ли? – вдруг спросил он. Энни внимательно посмотрела на него.
– Вы ставите меня в чрезвычайно неудобное положение, Бак…
– Хорошо, можете не отвечать. Я знаю, что это правда. Только прошу вас сказать мне: почему Фрэнси не хотела, чтобы я об этом узнал. Я бы стал заботиться о них, помогать… Знаете, ведь Фрэнси для меня – это все. – Он посмотрел ей в глаза и добавил тихо: – До сих пор.
Энни снова взглянула на сенатора и поняла, что перед ней глубоко несчастный человек. Она представила себе Фрэнси и Лизандру, с одной стороны, и Марианну Вингейт – с другой. Какая чаша весов перевесит? Энни была женщиной, которая предпочитала говорить все, что думает, поэтому она больше не колебалась. Она рассказала Баку о том, как Марианна пришла к Фрэнси с визитом, после которого Фрэнси решила, что не стоит портить ему карьеру и говорить о своей беременности, поскольку это могло быть воспринято как шантаж.
– Фрэнси честная женщина, – с сердцем произнесла Энни, – и не хотела вас ни к чему принуждать. – Она едва не добавила – «не то, что Марианна», но вовремя сдержалась.
– Она предоставила вам свободу, – просто сказала Энни, – без веревок и пут на ногах. Чтобы вы могли спокойно двигаться к вершинам своего политического Олимпа.
Она налила кофе и села, с сочувствием глядя на Вингейта. Она догадывалась, какие эмоции и чувства разбудила в его душе своим рассказом, и совершенно не удивилась, когда услышала:
– Мне необходимо с ней увидеться, Энни.
– Она поехала на ранчо с Лизандрой. Уехали они рано, так что, по-видимому, уже добрались до места. – Энни допила залпом кофе и поднялась. – На столе – телефон. А я пойду посмотрю, как мои служащие управляются со своими обязанностями. – У двери она обернулась и ободряюще улыбнулась Баку: – Что касается меня, то я обозвала мисс Хэррисон круглой идиоткой, когда узнала, что она изволила вас прогнать. – После этих слов Энни торопливо вышла из комнаты, оставив Бака в одиночестве.
Номер телефона ранчо Де Сото отпечатался у Бака в мозгу. Он набрал его, услышал гудок и представил себе, как Фрэнси торопится к аппарату, едва ли не бегом пересекая пространство от своей спальни до холла, где стоял телефон.
– Алло, – голос на той стороне провода был юным и певучим и принадлежал явно не Фрэнси.
– Алло, – осторожно ответил Бак. – Прошу прощения, мисс Франческа Хэррисон уже приехала?
– Да, конечно. Я сейчас ее позову…
В трубке послышался щелчок – по-видимому, ее положили на стол, и Бак услышал, как тот же певучий голос прокричал: «Мама, тебя просят к телефону», – а отдаленный голос, который он узнал бы из тысячи других, спросил: «Кто это меня спрашивает?» – «Какой-то мужчина», – ответил певучий голос. Бак понял, что он принадлежит Лизандре, его дочери, и улыбнулся. И в самом деле, ситуация получилась забавная. Его собственная дочь называла его «какой-то мужчина». Впрочем, как раз Лизандра была виновата в этом меньше всех.
– Слушаю вас, – отчетливо прозвучал в трубке голос Фрэнси.
У Бака екнуло сердце, как всегда, когда он видел ее или слышал ее голос.
– Фрэнси, это Бак, – тихо сказал он.
Фрэнси оперлась рукой о столешницу, чтобы не упасть, – неожиданно у нее закружилась голова. Мгновенно она перенеслась на семь лет назад, и вся вселенная съежилась до размеров телефонной трубки, откуда доносился любимый голос.
– Ты мог бы и не называть своего имени, – заметила она, – я бы узнала тебя и так.
– Столько времени прошло…
Фрэнси опустилась на маленький стульчик, стоявший рядом с телефонным столиком.
– Почему ты решил мне позвонить, Бак? Помнится, мы договаривались о другом…
– Это ты поставила мне условия. Не я. Я лично не имел возможности договориться с тобой о чем-либо.
Фрэнси промолчала. И Бак, воспользовавшись паузой, быстро сказал:
– Я разговаривал с Энни, и она посоветовала позвонить сюда. Я сейчас нахожусь у нее в квартире. Сегодня утром я увидел фотографию Лизандры в «Экзаминер». Я знаю, что это фотография моей дочери.
Фрэнси вздохнула:
– О Лизандре тебе сообщила Энни?
– Ей не пришлось. Я догадался сам.
– Она чудесная девочка, Бак, – сказала Фрэнси, прижимая руку к груди, чтобы успокоить разбушевавшееся сердце. – Она ничего не знает о тебе, и мне бы не хотелось, чтобы она узнала.
Бак понял, что Фрэнси не изменила своего решения, но не хотел сдаваться:
– Фрэнси, прошу тебя, не торопись с выводами. Мы должны поговорить. Пожалуйста! Нам есть что обсудить. Нам просто необходимо увидеться.
Фрэнси подумала о прошедших годах, о Лизандре, которую она любила больше жизни, о том, что по-прежнему любит Бака и не сможет говорить с ним спокойно, хотя он имеет на это полное право. Особенно сейчас, когда он узнал о существовании дочери.
– Фрэнси, я должен уезжать завтра утром. Весь день у меня сегодня различные заседания и собрания, но я отменю их и приеду на ранчо…
– Нет, – Фрэнси не хотела, чтобы Бак видел Лизандру. Для нее было бы слишком больно смотреть на них с Баком вдвоем. – Я не хочу, чтобы ты отменял что-либо ради меня. Я сама буду в Сан-Франциско сегодня вечером. Где мы встретимся?
Бак быстро все обдумал.
– Приходи в «Эйсгарт», в мансарду Энни в восемь часов. – И еще, Фрэнси, – спасибо тебе…
Она положила трубку дрожащей рукой. Лизандра с любопытством разглядывала мать. Она еще не видела ее такой взволнованной.
– Кто это был, мамочка? Кто-нибудь гадкий, да? Ты стала такая печальная.
Фрэнси озадаченно посмотрела на дочь, потом отрицательно покачала головой и улыбнулась.
– Нет, доченька. Он вовсе не гадкий. Просто… просто старый друг – вот и все.
– Старый друг? А почему же я его не знаю?
Лизандра наклонила голову слегка набок и вопросительно взирала на мать в ожидании ответа. Точно так же всегда поступала и сама Фрэнси. Она поняла, что Лизандра ее бессознательно копирует, и расхохоталась.
– Потому что, дорогая, тебе только семь лет, а старые друзья твоей мамы гораздо старше.
Неожиданно для себя самой Фрэнси обхватила Лизандру за плечи и закружилась с ней по комнате, совсем как маленькая. Однако, быстро опомнившись, она отпустила дочь, взяла корзину с цветами и, отнеся ее на кухню, стала вынимать цветок за цветком, подрезать и ставить в вазу – как будто ничего не случилось. Но все это время она ощущала трепет в груди от предстоящего свидания с Баком.
Гарри проснулся поздно, все еще продолжая злиться на Марианну. Усевшись за стол и приступив к привычно обильному завтраку, он сердито спрашивал себя о причинах ее подчеркнуто высокомерного отношения к нему. Интересно, за кого она себя принимает? Подумаешь, первая леди Америки! А как она кривлялась, закатывала глаза и морщила носик, когда он завел разговор об инвестициях в его нефтяные скважины. Ей, видите ли, необходимо точно знать, когда она сможет вернуть свои денежки. А откуда он, черт побери, может это знать? Ведь он же не Господь Бог!
Впрочем, принявшись за жареные почки и яичницу, он на время позабыл о делах, придя к выводу, что его отношения с Марианной с самого начала строились на неверной основе. Он позволил ей захватить первенство, как будто она – босс, а он всего-навсего наемный служащий. Богиня из рода Брэттлов смотрела на него как на прах под колесами ее золоченой колесницы. Настала пора преподать Марианне хороший урок.
Он позвонил ей сразу после завтрака. Было полдвенадцатого, а Марианна все еще зевала и потягивалась, и голос ее звучал недовольно.
– С чего это вы решили позвонить, Гарри? Мы ведь виделись с вами несколько часов назад на вашем скучнейшем приеме. Какие-то киношники… Мне стоило большого труда объяснить Баку, с какой стати мы вообще к вам приехали.
Гарри выругался про себя и решил не вступать с ней в ненужные пререкания. От четы Вингейтов требовалось одно только присутствие, чтобы Гарри, беседуя с Зевом Абрамсом, мог при случае намекнуть, что сам Бак Вингейт с женой уже кое-что вложили в бурение. И никто бы в этом не усомнился – ведь сенатор только что сидел со всеми за одним столом и любезно разговаривал с Гарри и его гостями.
– Нам нужно поговорить, Марианна, – бархатным голосом заявил Гарри.
Марианна откинулась на подушки и даже застонала от его назойливости.
– Боже мой, Гарри, о чем нам с вами разговаривать? Учтите, у меня мало времени – я чрезвычайно занята.
– Но, надеюсь, не настолько, чтобы отказаться от встречи со мной?
Марианна отодвинула трубку от уха и несколько секунд с брезгливым выражением на лице разглядывала ее как назойливое насекомое. Однако когда она снова заговорила, в голосе ее звучала искренняя благожелательность.
– А вы не могли бы мне рассказать все по телефону?
– Нет. Я должен встретиться с вами лично. Сегодня вечером в восемь часов у меня дома, – Гарри начал терять терпение.
– Нет, я никак не могу. Что я скажу Баку?
– Ну, скажете, что вас пригласил на обед старый школьный приятель или, еще лучше, подруга. По своему богатому опыту я знаю, что это срабатывает лучше всего.
– Неужели? – поинтересовалась Марианна с издевкой в голосе, которой Гарри не заметил.
– Итак, запомните, в восемь часов, – отрезал он и повесил трубку.
Марианна откинулась на подушки, недоумевая и размышляя, что ей следует предпринять. Гарри с его настырностью превращался в проблему, а каждую нежелательную проблему следует решать – и побыстрей. Впрочем, Марианна еще не представляла себе, как решить эту. Она глубоко вздохнула – в данный момент делать было больше нечего.
Глава 40
Марианна вздохнула с облегчением, когда Бак сообщил ей, что будет занят вечером. По крайней мере, ей не придется искать предлог, чтобы отлучиться на некоторое время из гостиницы.
– Не беспокойся обо мне, дорогой, – сказала она мужу. – Я попрошу, чтобы мне принесли обед в номер. В последнее время я чувствую себя несколько усталой, – и Марианна притворно зевнула.
Бак пристально посмотрел на жену, удивленный, что она не спрашивает, куда он собирается вечером, но, с другой стороны, общение между ними давно свелось к деловым разговорам или обсуждению домашних дел. Марианна спокойно пудрила нос, разглядывая себя в зеркальце на крышке золотой пудреницы от Картье, на которой рубинами были выложены ее инициалы, – подарок, который Бак преподнес ей на Рождество много лет назад. Да, что и говорить – он женился на холодной, себялюбивой и тщеславной женщине, которая была готова на все, только бы стать первой леди Америки. Бак пожал плечами – пусть ее, с некоторых пор он не испытывал к ней ничего, кроме равнодушия. Его сердце согревала мысль о Лизандре – своей неожиданно обретенной дочери, и о Фрэнси, которую он надеялся увидеть через несколько минут.
Марианна, облаченная в атласное персикового цвета платье, полулежа на диване, наблюдала за тем, как Бак надевает пальто и собирается уходить.
– До свидания, дорогой, – пропела она, посылая ему воздушный поцелуй. Приторно-ласковое выражение на ее лице сразу же сменилось злым, когда Бак, даже не повернув головы, холодно попрощался с ней и вышел, плотно прикрыв дверь.
Она взглянула на часы. Чтобы успеть к Гарри и вернуться до прихода мужа, ей следовало торопиться. Неожиданно Марианне пришло на ум, что она даже не знает, когда, собственно, вернется Бак и куда он только что ушел, но на размышления времени не оставалось. Она быстро переоделась в черное шерстяное платье, надела черные замшевые туфли и изумрудного цвета плащ с капюшоном из кашемира, подбитый мехом норки. Марианна в свое время решила, что для нее уместнее будет носить пальто с норковой подбивкой, нежели манто или шубу из норки. Бака называли в газетах и на публике «человеком из народа», и поэтому не следовало лишний раз демонстрировать людям свое богатство и роскошные наряды. Она взяла со стола сумочку, положила в нее ключи, губную помаду, записную книжку в переплете из крокодиловой кожи, белоснежный носовой платок и золотую пудреницу – подарок Бака. Снарядившись таким образом, она вышла из номера и поспешила к лифту. Холл внизу был переполнен. Марианна быстро огляделась вокруг и незаметно проскользнула сквозь вертящиеся двери отеля на улицу.
Энни находилась в одной из гостиных, здороваясь с друзьями из числа посетителей и гостей, перед тем как пойти в обеденный зал и лично проконтролировать священный ритуал подготовки к обеду. Впрочем, сегодня вечером эта важная церемония занимала ее мысли лишь отчасти. Она уже отвела Бака в свой кабинет в мансарде и оставила там, а сама, попутно занимаясь делами, с нетерпением ожидала прихода Фрэнси. Наконец, она заметила, как та торопливо пробирается сквозь толпу в фойе. Энни проследила за тем, как Фрэнси достала из сумочки ключи и вошла в двери ее личного лифта. Как только бронзовые с позолотой дверцы захлопнулись и лифт повлек Франческу Хэррисон вверх, Энни мысленно пожелала ей удачи. Она полагала, что устроила все совершенно правильно.
Фрэнси закрыла глаза в ожидании, когда лифт доставит ее на двадцатый этаж. Лифт остановился, двери распахнулись, Фрэнси открыла глаза и сразу же увидела Бака, который поджидал ее прямо у лифта.
– Фрэнси, – произнес он и не поверил сам себе – словно и не было разделявших их долгих семи лет.
– Бак! – Фрэнси вышла из кабинки и протянула ему руку. – Ты совсем не изменился, разве что постарел чуточку.
– Ровно на семь лет, – напомнил ей Бак. Позже он вспоминал и не мог вспомнить, во что была одета Фрэнси, только заметил, что наряд подчеркивал цвет ее глаз, а волосы свободно лежали на плечах длинными прядями, в то время как женщины давно предпочитали короткую стрижку или завивку.
– Ты так и не остригла волосы, – заметил он, невольно напоминая Фрэнси о ее обещании, и она утвердительно кивнула.
– Хорошо. Иначе мне бы не понравилось, – сказал он. – Я всегда вспоминал тебя именно такой.
Взгляды их встретились, и Фрэнси вновь ощутила старое, но незабытое чувство к этому мужчине, отцу ее ребенка. Если она раньше и сомневалась, что будет любить его до своего смертного часа, то теперь была в этом уверена. Но он был мужем другой женщины и звездой первой величины на политическом небосклоне.
– Мне не следовало приезжать сюда, – нервно сказала она. – Мне кажется, нам нечего сказать друг другу.
– Нет, ты говоришь неправду, – Бак взял ее руку и прижал ее к своей щеке, а затем принялся нежно целовать ее пальцы, – Похоже на то, что все эти семь лет я находился в спячке, а вот теперь проснулся. И мы снова вместе, словно и не разлучались. Жизнь не столь уж сложна, если я буду любить тебя, а ты – меня.
Фрэнси освободила руку.
– Но ведь это не так! Жизнь не стоит на месте и никогда не бывает простой. Я решила жить для себя. У меня есть работа, я занимаюсь благотворительностью, а главное – у меня растет дочь. Мне надоело лгать и скрываться и хочется одного лишь покоя.
Она направилась к длинному белому дивану у окна и села, потому что ноги отказывались ее держать, сердце в груди бешено колотилось, и единственное, чего она хотела на самом деле – это броситься в его объятия. Но она не могла себе этого позволить. Прежде всего ей надо было думать о Лизандре. Фрэнси обхватила колени руками и, подавшись вперед, пристально разглядывала Бака, как будто видела его впервые.
– Марианна приходила к тебе с визитом, как я понимаю? – спросил он.
Фрэнси пожала плечами.
– А если даже и так? Как бы то ни было – она оказалась права.
– Почему же ты не позвонила мне, не поговорила со мной?..
Он произнес эти слова с таким отчаянием, что ей захотелось взять его за руку и сказать ему – по-прежнему любимому и дорогому, – что все хорошо, что в ее отношении к нему ничего не изменилось.
– Я была беременна, а ты – женат. У тебя есть свои собственные дети, о которых ты должен заботиться. Ну и разумеется, твоя карьера. Мне было просто необходимо принять решение.
– Но это твое решение, Фрэнси. Я в этом не участвовал, хотя всегда считал, что нас двое. Согласись, я имел право принять участие в обсуждении, и на моей стороне должна была оказаться как минимум половина голосов.
Бак требовательно смотрел на Фрэнси, и она вздохнула.
– Я пришла сюда не для того, чтобы обсуждать наши с тобой отношения. Я приехала из-за Лизандры. Она не подозревает о том, что ты ее отец, и я, со своей стороны, не хочу, чтобы она об этом знала. Я сказала ей, что с ее отцом мы расстались еще до ее рождения, и она приняла это как данность. Ей только семь лет, но она начинает задавать мне вопросы, и я рассказываю ей, каким был ее отец, говорю, что он любил бы ее, если бы знал о ее рождении. Естественно, пока она еще мала, но, быть может, когда Лизандра вырастет и сама станет женщиной, она меня поймет.
Бак подумал о собственных детях, которые были настолько погружены в свои дела, что крайне редко уделяли внимание отцу, подумал о вновь обретенной дочери, которую ему не хотели показывать, и воскликнул:
– Где, где же я ошибся? Моя жизнь пуста, у меня нет ничего своего!..
– О, Бак, не говори так, пожалуйста, прошу тебя, не говори! – потрясенная его словами, в свою очередь, воскликнула Фрэнси.
– Но это правда, – произнес он с горечью. – Когда мы встретились в тобой в Париже, я сказал себе, что моя так называемая личная жизнь – не более чем декорация. Один фасад – и больше ничего. С тех пор мало что изменилось.
– Но у тебя есть любимая работа, – возразила Фрэнси, – и тебя ожидает блестящее будущее, по крайней мере, все так считают.
Бак промолчал, и тогда она поднялась с дивана и подошла к нему, а он принял ее в свои объятия. Их губы слились, и Фрэнси слышала, как под ее рукой бешено колотится его сердце, а ее волосы слегка колышутся от его теплого дыхания. Казалось, ворота рая приоткрылись и впустили ее внутрь, правда, лишь на несколько минут.
– Фрэнси, возвращайся ко мне, – нежно уговаривал ее Бак. – Давай начнем все сначала – ведь я люблю тебя.
Фрэнси всей душой хотелось сказать «да». Но она высвободилась из его объятий и проговорила:
– Скажи мне одну вещь, Бак. Если бы тогда, семь лет назад, я попросила бы тебя все бросить и жениться на мне, ты бы это сделал?
Бак заколебался.
– Не могу тебе лгать, дорогая, – сказал он тихо. – Честно говоря, не знаю.
Фрэнси печально кивнула – именно такого ответа она и ждала.
Она подняла с дивана пальто и накинула его на плечи.
– Прошу тебя, не пытайся увидеть Лизандру. Это будет несправедливо по отношению к ней. И ко мне тоже. В равной степени. – С трудом ей удалось изобразить бледную улыбку на губах. – Да, пожалуй, и по отношению к тебе, – добавила она.
– Фрэнси, – Бак попытался удержать ее за плечи, – пожалуйста, не уходи. Я просто не знаю, что буду без тебя делать.
– Не волнуйся, Бак, все будет нормально. Мы будем продолжать жить точно так же, как жили все эти годы.
Она вырвалась из рук Бака и побежала к лифту. Металлическая позолоченная дверца захлопнулась с сухим щелчком, вновь разделив Фрэнси и Бака Вингейта. Когда кабинка тронулась вниз, они успели в последний раз обменяться взглядами, после чего лифт скрылся в темном провале шахты.
Гарри Хэррисон предоставил слугам свободный вечер – ему хотелось, чтобы им с Марианной никто не мешал. В библиотеке ярко горел камин, а на освещенной поверхности стола тысячами граней переливались искусной работы хрустальный графин с дорогим французским коньяком и тончайшие хрустальные бокалы. Когда раздался звонок в дверь, Гарри лично отправился ее открывать, чему Марианна немало удивилась.
– А где же ваш дворецкий? – спросила она, озираясь в просторном холле.
– Бедняга отпросился навестить больного приятеля, – привычно соврал Гарри, – и я дал ему отпуск до завтрашнего утра.
Он сам принял от Марианны подбитый мехом плащ и перекинул его через спинку резного дубового стула, относившегося к эпохе Стюартов. Марианна подозрительно взглянула на него:
– А где твой ливрейный лакей, Гарри? Или хотя бы горничная?
– Вы же понимаете, что в эти тяжелые времена, «когда воспоминания о Великой Депрессии еще свежи в наших сердцах», – тут он процитировал собственные слова Марианны, – я решил, что содержать лакея – излишняя роскошь. Теперь я просто нанимаю обслуживающий персонал на тот срок, который мне нужен, – как, например, для вчерашнего приема. Горничные же обыкновенно приходят днем. Сегодня им пришлось изрядно потрудиться, чтобы привести в порядок дом после празднества, поэтому я и отпустил их пораньше.
Глаза Марианны недоверчиво сузились.
– С каких это пор, Гарри, вы сделались таким добреньким? На Хэррисоне был модный бархатный смокинг, на губах блуждала довольная улыбка, и Марианна ни капельки ему не доверяла. Она последовала за ним в библиотеку и сразу отметила, что Гарри готовился к ее приходу – был затоплен камин, мягкий свет струили свечи в канделябрах и настольная лампа, а люстра, наоборот, была потушена. На столе блестела дорогая посуда и янтарно искрился в графине французский коньяк.
– Садитесь сюда, Марианна, рядом со мной, – Гарри похлопал ладонью по кожаному сиденью дивана, к которому был придвинут стол.
Не обращая на него ни малейшего внимания, Марианна проследовала к большому креслу с подлокотниками, находившемуся у камина, и расположилась в нем.
– Может быть, коньяку? – предложил ей Гарри и начал разливать ароматный напиток по рюмкам.
Марианна заколебалась – вообще-то пила она крайне редко, но сейчас чувствовала, что немного выпить необходимо, чтобы успокоить нервы. Гарри к чему-то готовился, но она никак не могла взять в толк, к чему.
– Спасибо, – кивнула она и приняла пузатую рюмку из рук хозяина. Гарри расположился со своим бокалом у камина так, чтобы видеть лицо Марианны.
– Рад нашей встрече, Марианна, – сказал он. – Нам не часто удается побыть наедине.