Крепость в тайге

Глава 8

Февраль принёс долгожданное облегчение, и людям и животным. Днём минус тридцать семь, ночью до сорока пяти — после января это казалось почти теплом. Можно было выходить без угрозы обморожения, и люди потянулись наружу — проверить технику, пройтись до коровника, просто постоять на крыльце, вдохнуть обжигающий, но уже не смертельный воздух. Мороз ещё кусал щёки, но уже не рвал лицо, как в январе. Дышалось легче. Снег скрипел под ногами иначе — не так жёстко и звонко, а чуть глубже, чуть мягче. Над крышами курились дымки, и в этих дымках теперь чудилось что-то весеннее.

Возобновили редкие конные рейды в сторону Сылгы-Юряха. Лошади шли бодро, хрустели снегом, фыркали паром. Сбруя поскрипывала на морозе. Село по-прежнему стояло пустым — ни следов, ни дымов, ни звуков. Только ветер гулял между домов. Олег поручил усилить наблюдение: если кто-то и пережил зиму в городе, весной они могут двинуться в поисках еды.

Всё так же собирались на просмотры кино по вечерам. Иногда пересматривали лучшие фильмы. Книг, привезённых из села, хватило на всю зиму — читали «Тихий Дон», «Вечный зов», сборник рассказов Джека Лондона. Северные рассказы слушали особенно внимательно: люди за стеной, мороз, голод — всё это теперь читалось иначе, как будто Лондон писал про них. Голоса чтецов звучали ровно, и под этот ровный голос обычно женщины штопали одежду, мужики чинили упряжь, дети рисовали угольками на бересте.

В феврале мастерская и лаборатория работали каждый день. Мороз ослаб, и люди могли проводить больше времени за работой — пальцы уже не коченели через пять минут, инструмент не обжигал холодом. Все помещения, где трудились, отапливались — печки топили круглосуточно, дрова были сухие, лиственничные, колотые ещё осенью. В мастерской пахло деревом, железом, дёгтем и ещё чем-то неуловимым — может быть весной и надеждой.

Софья не сразу, но наладила производство мыла. Свои запасы уже иссякали, приходилось экономить, использовать только в бане. Золу собирали всю зиму — от печей, от газогенератора, от костра под навесом. Теперь её заливали горячей водой, настаивали, сливали щёлок — едкий, мылкий на ощупь. В железном баке щёлок смешивали с топлёным животным жиром — от забоя скота и медвежьим, что остался с осени. Варили долго, помешивая деревянным веслом, пока смесь не начинала густеть. Первые партии получались жидковатыми, но Софья добавила соли для густоты, и дело пошло. Мыло нарезали брусками, сушили на полках у печки. Запах у него был не фабричный — тяжёлый, животный, — но мылилось оно хорошо, и это было главное. К концу месяца у каждого дома было по два бруска, и это считалось роскошью.

Андрей с механиками восстанавливали аккумуляторы. Рабочих аккумуляторов уже было не так много Старые автомобильные батареи, привезённые из села, промывали дистиллированной водой — её гнали здесь же, из снега, в самодельном змеевике. Змеевик потел, капли стекали в стеклянную банку — медленно, по одной. Заливали свежий электролит: серную кислоту Софья получила ещё в декабре, осторожно выпаривая её из старых аккумуляторов под вытяжкой. Работали в респираторах, найденных в сельской котельной ещё осенью — старых, с советскими фильтрами. Кислота обжигала, и работали в перчатках из толстой резины, единственных на всю крепость. Из десяти мёртвых батарей удалось реанимировать четыре. Ещё две оставили на запчасти. Когда первая ожившая батарея дала напряжение, Андрей молча показал большой палец — Олег, Илья и Софья улыбнулись.— Что мы бы делали без авиаинженера.Андрей пошутил. .— Уже бегали в тайге в шкурах и с копьями.Посмеялись вместе.

Рядом на верстаке стояла стационарная КВ-рация — старая советская «Ангара-1». Ее притащили из здания заброшенной метеостанции в Сылгы-Юряхе .В век интернета её, видимо, уже давно не использовали на метео, она лежала в коробке в кладовке станции как аварийный резерв связи. Корпус был целым, под пломбами, но Андрей, как бывший авиаинженер, знал: техника не прощает суеты. Вместо того чтобы сразу воткнуть провода в аккумулятор, он колдовал над ней третий день. Спецприборов не было — всё осталось на аэродроме. Из инструментов — только паяльник для мелочей да простенький китайский мультиметр. Андрей матерился, тщательно вычищал окислившиеся от сырости контакты, проверял тестером сопротивление цепей питания и прозванивал силовой кабель, восстанавливая схему подключения по памяти.

Наконец, вечером, он аккуратно накинул клеммы на старый автомобильный аккумулятор и щелкнул тяжелым тумблером.

В динамике затрещало. Андрей крутанул ручку шумоподавителя — рация ожила, мгновенно наполнив комнату густым, живым шумом эфира.

— Приёмник чистый, небо слышит, — констатировал он. — Теперь надо проверить, выдает ли она что-то на передачу. Вхолостую кнопку не жать, без нагрузки сразу спалим выходной каскад.

Настоящего коаксиального эквивалента антенны у него не было. Андрей нашел в ящике верстака обычную двенадцати вольтовую лампочку от автомобильной приборной панели. Для дилетанта это была просто игрушка, но авиаинженер знал: спираль накала — это отличная активная нагрузка для проверки КВ-тракта. Он тонкими проводками прикрутил один контакт лампы к центральной жиле антенного гнезда, а второй — бросил на массу металлического корпуса рации.

Взяв в руку тяжелую пластиковую тангенту, Андрей зажал клавишу приема-передачи и четко, по-авиационному, громко произнес в микрофон:— Проверка модуляции. Раз, два, три, четыре, пять.

Маленькая лампочка на верстаке мгновенно вспыхнула ярким, лихорадочным желтым светом, чутко подрагивая в такт его голосу.

Андрей откинулся на табурете, вытер лоб испачканным в канифоли рукавом, отключил питание и устало улыбнулся. Аппарат выдержал консервацию. Энергия уходила наружу, передатчик транслировал его голос в ток.

— Ну, теперь мы не совсем глухие, — выдохнул Андрей. — Передатчик качает, ватт пятнадцать выдает. Ночами, когда ионосфера поостынет, натянем провод во дворе и будем пробивать небо до Якутска.

В дальнем углу мастерской гудела углевыжигательная бочка. В неё загружали лиственничные чурки, закрывали крышкой с трубкой для отвода газа и разводили костёр снаружи. Через сутки получался ровный, звонкий древесный уголь — для генераторов, фильтров, для кузни. Дёготь, стекавший по трубке в подставленную банку, собирали для смазки и пропитки — пахучий, чёрный, густой. Здесь тоже работали в респираторах. Запах дёгтя въедался в одежду намертво, но к этому уже привыкли.

По вечерам заливали свечи. Растопленный говяжий жир процеживали через ткань, заливали в формы из бересты с фитилём посередине — фитили крутили из старых льняных ниток, распуская изношенную одежду. Сальные свечи коптили, но горели долго, и свет давали мягкий, тёплый. В каждом доме теперь стояло по несколько штук. Дети делали уроки при этом свете, женщины шили, мужики чинили инструмент. Жёлтые огоньки в окнах — теперь крепость светилась по вечерам, и это было красиво.

К концу февраля выбрали в селе дом посвежее — крепкий, лет пять как построенный, с целой крышей. Разобрали его аккуратно, бревно за бревном, нумеруя каждое мелком. Два газодизельных трактора за три ходки перевезли сруб в крепость. Брёвна грузили в прицеп, увязывали верёвками, трактора ревели на подъёмах, но шли. За неделю собрали заново, проконопатив пазы мхом. Решили в будущем вывезти таким образом все дома в хорошем состоянии. Но сейчас крепости нужен был медпункт.

Тогда же, в конце февраля, перевезли и сам ФАП. В сельском медпункте местный фельдшер в самом начале уехала куда-то к родне. Замок висел ещё с осени, но теперь его взломали — просто сбили ломом, не церемонясь. Внутри было холодно — дом промёрз насквозь, все жидкости погибли. Ампулы с растворами полопались, флаконы разорвало льдом. Осколки стекла хрустели под ногами. Но сухие препараты, порошки для инъекций, таблетки в блистерах — всё это уцелело, и теперь перекочевало в крепость.

Из ФАПа привезли всё, что можно было увезти. Медицинскую мебель — кушетку с клеёнчатой обивкой, инструментальный столик, шкаф для лекарств со стеклянными дверцами. Два реанимационных мешка синего цвета, старенький УЗИ-аппарат, кардиограф ленточный — оба пыльные, но целые. Компьютеры к ним, стандартные, в заводских корпусах. Акушерские наборы в металлических биксах. В кладовке, под кучей списанных бланков, нашлись старые многоразовые шприцы и ёмкости для их стерилизации — тяжёлые, из нержавейки. Скальпеля, зажимы, иглодержатели, пилы для ампутаций с деревянными ручками. Несколько противогазов в брезентовых сумках — они тут же пошли в дело: при погрузке хлорки и спирта работали только в них, запах стоял такой, что глаза слезились даже через стёкла. Сапоги резиновые, медицинские халаты, пожелтевшие от времени. Старые системы переливания крови с резиновыми трубками — тогда ещё не пластик, но герметичные. И большой запас технического спирта и хлорки — литров по тридцать того и другого, им мороз нипочём.

Николай с Ксенией перебирали находки весь вечер. У Николая был свой набор инструментов — кое-что он привёз с собой ещё из города. Теперь найденное дополнило его комплект: часть инструментов стала запасными, часть закрыла давние пробелы. Николай держал в руках пилу для ампутаций, крутил её, пробовал зубья пальцем. Ксения раскладывала скальпеля по размеру — как столовое серебро, аккуратно, с уважением. Оба понимали: это не просто инструменты, это чьи-то спасённые жизни. Может быть, их собственные. В крепости появился свой медпункт.

Начали готовить инвентарь к весне: проверяли сети, чинили упряжь, точили пилы. Все понимали: самое страшное позади. Впереди — март, подлёдная рыбалка, охота на марях, а там и ледоход.

Март. Днём минус двадцать, ночью под тридцать. Солнце уже поднималось высоко, снег слепил. С крыш свешивались сосульки, капель звенела по всем углам крепости. Вода капала на деревянные мостки, выбивала лунки в снегу, и звук этот был лучше любой музыки. Этот звук означал, что крепость пережила свою первую зиму. Работа в мастерских не прекращалась, но теперь думали о том, что заканчивается или не восполняется.

Пиролизное топливо, которое получали из пластика, Андрей с Софьей довели до ума. После очистки щёлоком и морозом оно работало в двухтактных двигателях почти как заводское — выхлоп стал чище, свечи меньше засирались. Свалки у Сылгы-Юряха и Намцев ещё не были вычищены подчистую, но запас пластика подходил к концу. Каждую новую партию сортировали особенно тщательно. Андрей понимал: пластика хватит ещё на несколько месяцев, а потом придётся искать новые свалки.

Древесное масло как раз получили впервые — из дёгтя, что собирали с углевыжигательной бочки. Дёготь загружали в перегонный куб, грели, отбирали фракции. Лёгкая уходила первой — почти прозрачная, пахучая. Средняя — маслянистая, густая — шла в дело. Выход был скромным: с ведра дёгтя — около литра масла. Его смешивали с пиролизным или заводским маслом в пропорции один к трём, и двухтактные двигатели на этой смеси работали ровно. Андрей остался доволен: технология работала, и сырья для неё — дров и дёгтя — было сколько угодно.

Соль. Её запасы таяли, но местные ещё осенью рассказали, что в тридцати километрах к востоку есть солёное озеро и солончаки. Семён подтвердил: место глухое, но добраться можно по зимнику. Решили, что как только морозы ослабнут, отправят туда экспедицию — несколько человек на буранах с мешками и лопатами. Солончаковая соль грубая, с примесями, но после растворения в горячей воде, фильтрации через уголь и упаривания получалась вполне съедобной. Это снимало проблему надолго.

Медикаменты. Запасы антибиотиков и обезболивающих подходили к концу. Николай провёл ревизию, раскладывая ампулы и блистеры по столу: амоксициллина осталось на два курса, кеторола — на месяц, перевязочного — стирали и использовали повторно. Бинты после стирки становились жёсткими, но всё ещё годились. Травы выручали, но не заменяли лекарства полностью. Решили, что весной нужно идти в город.

Сахар подходил к концу. Софья упарила остатки берёзового сока в сироп, но выход был невелик — сладкая жижа на донышке банки. Решили, что весной, когда пойдёт сокодвижение, поставят сбор сока на поток.

В конце марта Олег с Романом, Ильёй и Семёном на двух буранах, заправленных пиролизным бензином, начали ездить с ночёвой на последнюю рыбалку. Уходили недалеко — на устье речки, где лёд ещё держал, но уже темнел и наливался водой. Ставили зимнюю палатку с печуркой, рыбачили на зимние удочки, выставляли жерлицы. Ночевали там же — долгие разговоры у печки, чай из термосов, тишина. Тишина была такой густой, что звенело в ушах. Домой возвращались с уловом. На столе в крепости снова появилась свежая жареная рыба: елец, сорога, сиг, окунь, щука, налим. Это было больше, чем еда. Это было предвестие весны.

Тогда же, в один из мартовских вечеров, Илья зашёл к Олегу — не по делу, просто поговорить. Сидели у печки, грели руки о кружки с чаем. Разговор зашёл о лошадях: скоро должны были появиться жеребята, и Илья вспомнил, что Анна, жена Сани-механика, дала ему дельный совет — проверить кобыл, которые ждали приплод, и держать их отдельно, в тепле.

— Она сказала, что в этом году весна холоднее, — Илья пожал плечами. — Градусов на пять. Говорит, по срокам, как раньше в совхозе считали, так и выходит. Я удивился, а она говорит: «Я в юности на зоотехника отучилась, только по специальности никогда не работала».

Олег поднял голову от кружки.

— Зоотехник? Ты уверен?