Первый и последний. Немецкие истребители на Западном фронте. 1941-1945 гг.
- -
- 100%
- +
Меня вытащили из полностью разбитого самолета. При ударе моя голова буквально вонзилась в приборную доску. Меня перевезли в армейский госпиталь под Ютеборгом. Я искренне считаю, что спасся только благодаря чуду. Как раз в это время два известных берлинских специалиста отбывали там воинскую повинность; они взяли на себя всю заботу обо мне, оказав необходимую медицинскую помощь.
После трехмесячного пребывания в госпитале переломы черепа были залечены, но мое лицо оказалось настолько изуродовано, что даже старые приятели с трудом меня узнавали. Искалеченный и сломанный нос стал широким и плоским, но более всего меня беспокоил левый глаз, так как его зрение сильно ослабло вследствие порезов и осколочных ранений. Окончательный медицинский вердикт гласил: «Для полетов негоден». Главный хирург в чине генерал-майора даже полагал, что мне чертовски повезло остаться в живых и следует радоваться, что больше не предстоит летать.
И тут я просто обязан с глубокой благодарностью упомянуть о своем командире. Он понял, что значит для пилота-энтузиаста данное медицинское заключение. И оно спокойно исчезло под целой грудой пыльных папок. Я вновь летал и был счастлив.
Летний отпуск, проведенный на Балтике, оказался чудесным, как вдруг в моей судьбе наметился внезапный поворот. Миновал почти целый год с момента моего прошлого инцидента, когда я совершал пробный полет на «Аг–68»[1].
Аэродром с одной стороны огибало шоссе, по бокам которого росли фруктовые деревья, причем в свое время строители аэродрома приняли в расчет, что в ближайшие двадцать – тридцать лет эти деревья существенно подрастут – характерный пример немецкой основательности. Сигнальные мачты, обозначавшие эти препятствия и обеспечивавшие безопасность полетов, были сделаны в два раза выше деревьев, и одна из этих мачт была сооружена мне на погибель. Когда я начал приземляться с двигателем, у которого забарахлило зажигание, солнце светило мне прямо в глаза, так что я просто не увидел вышеуказанной сигнальной мачты. Знак, обозначавший препятствие, сам вдруг стал препятствием. Предназначенный для освещения, он сам стал причиной моего молниеносного падения. Одно крыло оторвало напрочь, а самолет разбился. Особенно сильно, еще один раз, досталось моей голове, но я остался в живых, несмотря на сотрясение мозга, раны на голове и лице, порезы кожи и множество других поверхностных царапин.
Но самое худшее наступило после того, как меня доставили в госпиталь, где я вынужден был провести несколько недель. Было затребовано мое личное дело, и открылось, что за год до этого я побывал в авиакатастрофе и что меня признали негодным для полетов. Все это, очевидно, означало немалые неприятности для нашего командира. Кто посмел разрешить летать полуслепому человеку? Преступная небрежность! В связи с этим происшествием требовалось провести строгое расследование, возможно, даже судебное разбирательство военного трибунала. Казалось, что моей карьере и впрямь пришел конец.
Но я был полон решимости сделать все от меня зависящее, чтобы избежать участи, казавшейся неизбежной. К счастью, у меня нашлись доброжелатели и товарищи, готовые помочь, к тому же я, ничуть не колеблясь, прибегнул к хитрости. Я беспрестанно всех уверял, что у меня прекрасное зрение, что небольшое ухудшение давно само собой прошло. Меня предупредили: «Пусть это докажет проверка твоего зрения». Данная проверка, приводящая меня в замешательство, должна была пройти в Магдебурге. И сердце, и колени в порядке, в этом я был уверен; но я также знал, что левый глаз отнюдь не в порядке. Это препятствие, которое я должен устранить. У меня в роговице все еще сидело несколько стеклянных осколков, и, поскольку я не мог отрицать этого или устранить их неким волшебным способом, мне необходимо доказать, что я по-прежнему хорошо вижу.
Проверка моего здоровья прошла ко всеобщему удовлетворению всех заинтересованных сторон. Так как только внешнее состояние глаза не смогло удовлетворить критически настроенных врачей, то последние решили так провести диагностику моего зрения, чтобы не возникло и тени сомнения, а посему меня подвергли общеизвестной проверке. Закрыв пластинкой правый, здоровый глаз, я должен был прочитать ряды букв и чисел на таблице. Когда я не колеблясь назвал первый ряд, врачи недоуменно посмотрели друг на друга. Я прочитал все правильно до последнего ряда. «Еще раз, – приказал главный врач, – но в обратном направлении». И на этот раз все прошло гладко. «Гм, гм, – произнес тот, от чьего решения зависела вся моя жизнь. – Вы не испытываете трудностей при чтении?» – «Никак нет, господин главный врач».
Мой друг передал мне тайком всю последовательность букв и цифр на таблице за несколько недель до испытания, и я выучил их наизусть как в прямом, так и в обратном порядке.
Легион «Кондор»
Первая искра большого европейского пожара, позже охватившего весь мир, вспыхнула на юго-западе континента. Стремление заварить кашу мировой революции медленно закипало в пламени политических и социальных волнений. Москва открыто раздувала революционный пожар, и вскоре вся Испания была в огне. В 1936 году в Испании началась гражданская война.
Когда Муссолини и Гитлер решили прийти на помощь Франко, была образована «Хисма», которая с помощью воздушного транспорта перебрасывала войска Франко из Северной Африки через пролив на континент на транспортных самолетах «Ju–52», управляемых немецкими экипажами.
Таким образом, был осуществлен первый крупномасштабный воздушный мост – позже осуществленный западными силами в Берлине – в качестве контрмеры, которая помогла предотвратить утверждение большевизма в Западной Европе. Благодаря этой помощи Франко оказался в состоянии усилить позиции националистов в течение первого месяца гражданской войны. На западе был взят Бадахос, также пали Ирун и Сан-Себастьян. Удалось освободить Алькасар в Толедо, героически выдержавший многомесячную осаду превосходящих сил противника под руководством генерала Москардо, а потом начался марш на Мадрид. В ноябре войска Франко достигли западных предместий города, и началась осада, которая продолжалась 28 месяцев.
Вот в каком положении были дела в Испании в конце 1936 года, когда до нас, летчиков германского люфтваффе, дошли первые слухи о легионе «Кондор». Ни один из нас тогда не догадывался, что так называлось немецкое добровольческое воздушное соединение в Испании, мы также не имели ни малейшего представления о его численном составе или об условиях службы. Только иногда было заметно, как один или другой из наших товарищей внезапно исчезал, причем никто не слышал приказа об их переводе, а потом, спустя полгода, они возвращались загорелые и в приподнятом настроении. Они покупали себе новые автомобили и в глубокой тайне рассказывали своим наиболее близким друзьям удивительные истории об Испании, где велась репетиция Второй мировой войны в уменьшенном масштабе.
Однажды я прибыл в Берлин в специальный отдел W, секретное название ведомства по вербовке и отбору в легион «Кондор». Друзья и близкие, желавшие отправлять нам корреспонденцию, должны были указывать адресат «Макс Уинклер», а наши письма домой доставлялись почтовой службой в центральный офис ведомства в Берлине, где их перекладывали в обычные конверты, переадресовывали, франкировали немецким штемпелем и отсылали по их назначению. На оборотной стороне конверта отправитель указывался как «Макс Уинклер, Берлин, S.W.68».
«Макс Уинклер» снабдил нас всем – гражданскими костюмами, документами и деньгами. Затем нас отправили в Добериц, где собиралась новая партия добровольцев. Примерно 370 военных вскоре превратились в неопрятную компанию гражданских лиц, и теперь мы представляли собой туристов из организации под названием «Сила через радость». Нашим пунктом мнимого назначения была Генуя, куда шел пароход из Гамбурга. Наш корабль, отвратительная посудина водоизмещением 3000 т, более походил на судно, перевозившее рабов, причем ходил он под панамским флагом, которым столь часто злоупотребляли. До этого плавания судно контрабандой возило оружие из Советского Союза и Чехословакии в Испанию, потом оно было захвачено и конфисковано военно-морскими силами Франко.
Сам корабль пребывал в невероятном состоянии. Наши помещения находились внизу, в трюме, и были бесстыдно примитивны. Вместо ящиков с пулеметами и самолетными двигателями для красных сейчас грузом являлись немецкие добровольцы для Франко. Главной причиной таких ужасных условий, естественно, была необходимость соблюдения секретности. Довести весь этот транспорт в Испанию поручили профессиональным вооруженным контрабандистам. Корыстолюбивые владельцы судна, по всей видимости, трезво смотрели на возможность повторного захвата или потопления судна торпедой.
На борту корабля наш дух стал резко падать. Будучи старшим офицером, по крайней мере по годам военной службы, я был поставлен капитаном присматривать за нашей группой, так что на мне лежала вся ответственность по поддержанию порядка и дисциплины – занятие отнюдь не из приятных.
Как только мы покинули трехмильную зону, наше положение сразу усложнилось, потому что нам было приказано оставаться под палубой. Переход должен был занять от семи до восьми дней. Предполагалось, что по пути мы встретим германские подводные лодки, но этого не случилось, и мы просто потеряли массу времени. Поломка двигателя задержала нас еще дольше. Порции воды и пищи были уменьшены, так как стало очевидно, что если мы достигнем нашего пункта назначения – если когда-нибудь это вообще произойдет, – то со значительным опозданием.
По этой причине на борту возникла опасность открытого бунта, так что я был вынужден применить самые решительные меры, хотя целиком разделял точку зрения моих недовольных товарищей. Это был неописуемый хаос. В Бискайском заливе самый обыкновенный шторм заставил нашу старую посудину плясать, как скорлупку, и каждый момент, когда она всплывала из-под волн, казался чудом. Почти восемьдесят процентов личного состава страдали морской болезнью, а большинство наших примитивных коек обвалилось во время шторма.
Наконец, 8 марта 1937 года мы вошли в порт Эль-Ферроль на северо-западе Испании. С огромным облегчением мы снова ступали по твердой земле, при этом всякие секретные военные поездки мне окончательно опротивели. Легион «Кондор» под общим командованием Шперрля состоял из полка бомбардировщиков, полка истребителей и усиленной разведывательной эскадрильи. Дополнительно к этим трем соединениям еще существовали три зенитные батареи, воздушные сигнальные подразделения, а также тренировочная группа и прочие специальные подразделения армии и флота. Мы носили оливко-коричневую форму, в которой походили на испанцев, и такие же знаки различия в виде нашивок и звезд. Всем немецким добровольцам было присвоено на одно звание выше. Будучи германским первым лейтенантом, я носил три звезды испанского капитана.
Полк истребителей, в который меня направили, располагался под Виторией на Северном фронте, его задачей была поддержка весеннего наступления Франко в направлении прибрежной полосы между Сан-Себастьяном и Хихоном, которые до сих пор находились в руках у красных. Контроль над этой областью, единственной частью Испании, где добывались уголь и руда, являлся решающим фактором для исхода гражданской войны. Здесь обе стороны сражались, проявляя упорство и стойкость.
Во время первых месяцев на фронте бомбардировщики легиона «Кондор» получили приказ разрушить мост, по которому красные переправляли войска и оружие в сильно укрепленный порт Бильбао. Экипажи имели небольшой опыт в подобных действиях, а их прицелы для бомбометания были несовершенны. Когда тучи пыли от бомб, сброшенных несколькими эскадрильями, рассеялись, то обнаружилось, что мост не тронут, а близлежащая деревня почти разрушена. Конечно, какие бы военные склады или другие объекты красные ни имели в деревне, все они были уничтожены, но в целом атаку следовало признать неудачной, поскольку один из наших первых принципов гласил: врага уничтожать беспощадно, но по возможности щадить население. В результате атаки дорожного моста под Герникой был получен противоположный эффект. Это вызвало тяжелую депрессию среди личного состава легиона. И это случилось как раз в то время, когда я прибыл в Испанию.
О Гернике мы не любили говорить. Противная же сторона говорила об этом без умолку. Красные благодаря этому событию нажили себе значительный пропагандистский капитал. Военные корреспонденты из всех дружеских им демократических стран посетили Гернику, и вскоре вся мировая пресса вынесла на первые страницы заголовки типа «Открытый город Герника уничтожен самолетами бошей» или «Цивилизованный мир кричит от негодования: Герника!». Герника, между прочим, не был открытым городом, и его подвергли бомбежке по ошибке – причем во время Второй мировой войны такого рода ошибки совершались много раз с обеих сторон, – но эта ошибка стала своего рода символом германской жестокости и варварства. Даже сегодня после Роттердама, Варшавы, Гамбурга, Касселя, Роттенбурга и Берлина… даже после ужасов Дрездена Герника по-прежнему оставляет след в памяти немецких недругов.
Долгое и утомительное путешествие поездом через северную часть Испании привело меня к пункту назначения – Витория. Когда, доложив о себе командиру полка, я получил приказ возглавить подразделение поддержки, это, конечно, не вызвало большого восторга с моей стороны.
Наземные бомбовые удары по красным
В первых числах июня 1937 года лучшие наваррские бригады генерала Франко прорвались сквозь «железное кольцо Бильбао», и легион «Кондор» принимал в этой победе активное участие.
Для того чтобы ослабить давление на данном участке фронта, генерал Мьяха, командующий мадридским красным фронтом, решил предпринять усиленное контрнаступление в этом направлении. Когда республиканцы прорвали фронт и развили успех, незамедлительно перебросив в образовавшуюся брешь сильные подкрепления, возникла критическая ситуация. И у меня появилась возможность проявить себя в этой войне. Каждый раз, когда у националистов ухудшалось положение дел, легион «Кондор» приходил на помощь. Нас перекинули к Вилла-дель-Прадо, поближе к месту прорыва. Если брать по прямой, то наша передовая база располагалась всего в 40 милях от Авилы. Теперь я летал вместе с эскадрильями на боевые задания и впервые участвовал в боях с воинской частью обер-лейтенанта Хардера.
В зоне прорыва у красных было много зенитных пулеметов, так что наши медленные громоздкие бомбардировщики «Ju–52» каждый раз несли тяжелые потери, когда производились запланированные массовые атаки. Хардер и его летчики на истребителях «Не–51» обычно получали приказ заставить замолчать зенитные пулеметы незадолго или во время бомбометания при помощи штурмовых атак. Я летал вместе с ними – это было страшное крещение огнем. Наши самолеты были просто изрешечены пулями, но мы все-таки расчистили путь для «Ju–52». Войска националистов перешли в контрнаступление сразу же, как только отбомбились «юнкерсы». Наступление войск республиканцев у Брунете захлебнулось, и у Франко были развязаны руки для того, чтобы возобновить свое наступление на севере. Истребители снова вернули в Херера-де-Писуэрга. Это маленький городок на Северном фронте в 60 милях к юго-западу от Сантандера.
Побывав в зоне боевых действий, я был не в силах более оставаться на спокойной обслуживающей работе под Авилой. Более того, меня охватил страх, что гражданская война в Испании завершится прежде, чем я побываю в настоящих боях. Правда, одно казалось несомненным – война собиралась длиться еще очень долго. Тем не менее для немецких добровольцев было нормальным явлением через шесть – десять месяцев возвращаться домой, а у меня половина данного срока уже миновала.
Но в конце концов мои настойчивые просьбы принесли свои плоды. Меня назначили командиром третьей эскадрильи «Микки-Маус», прозванной так из-за своей эмблемы. Двумя другими эскадрильями командовали лейтенанты Лютцов и Шлихтинг, чьими эмблемами являлись соответственно марабу и цилиндр. По установленному со времен Первой мировой войны обычаю, в соответствии с положением дел истребители применялись либо для воздушных боев, либо для бомбардировки наземных объектов. Четкое различие между истребителями и ударными самолетами обозначилось в результате опыта, приобретенного на протяжении второй половины войны в Испании, причем это развитие как раз началось в то время, когда меня поставили во главе эскадрильи «Микки-Маус», единственной из трех, имевшей на вооружении устаревшие «Не–51», две другие уже пересели на «Me–109». Последние были в основном предназначены для боев с многочисленными истребителями республиканцев «кертисс» и «рата», с которыми они воевали либо как одинокие волки, либо в виде сопровождения соединений бомбардировщиков. Безусловно, по своим качествам «Me–109» превосходили истребители противника, а поэтому наши летчики, летавшие на них, сбивали очень много вражеских самолетов. Рекорд по сбитым самолетам долго удерживал лейтенант Хардер, до тех пор пока его в конечном счете не обошел Мельдерс.
С другой стороны, «Не–51» был явно хуже по своим возможностям, чем самолеты «кертисс» и «рата». Он уступал им в скорости, в вооружении, а также в маневренности и скороподъемности, то есть все его характеристики были ниже того качественного уровня, который свойствен самолету-истребителю. Вот почему мы, насколько это было возможно, избегали воздушных стычек с самолетами противника, а больше уделяли внимание наземным целям. С летной точки зрения это было прискорбно, так как, в конце концов, именно воздушный бой служит наилучшим подтверждением способностей и мастерства летчика-истребителя. Мы прозвали себя иронически – «узкоколейные истребители». При выполнении приказов у нас на душе оставался осадок, вроде того, что мы браконьеры, которые не используют достойно свое оружие, как это делают настоящие охотники.
Тем не менее не всегда удавалось избежать столкновений с истребителями «кертисс» и «рата», причем каждый раз это вызывало тревогу. Однажды, когда мы атаковали вражеские колонны в непосредственной близости от аэродрома Льянес, который все еще находился в руках у красных, мы слишком поздно заметили самолеты «кертисс», которые взлетели оттуда с намерением перехватить нас. Они собирались разгромить нас наголову. Вместо того чтобы образовать надежный и проверенный оборонительный круг, мои летчики бросились убегать каждый в отдельности сквозь узкие долины Астурийской возвышенности. Надвигалась беда. У меня самого на хвосте висели два «кертисса», и скоро на одном из холмов я заметил поднимавшиеся к небу черные клубы дыма от сбитого самолета.
По возвращении на базу у меня было отвратительное настроение. Естественно, мы были не в полном составе. Созвав всех пилотов вместе, я стал им говорить все, что о них думал, и все еще продолжал говорить, когда приземлился один из пропавших самолетов. Это был лейтенант Нойманн. Он подошел к нашему кружку в тот момент, когда я еще не прекратил потока своих замечаний, и попросил разрешения доложить, чем еще сильнее рассердил меня. «Это никуда не годится», – продолжал я. И снова Нойманн попытался сделать свое сообщение. Но только после того, как я выпустил пар, я разрешил ему говорить. В нескольких словах он доложил, что сбил «кертисс», который разбился прямо на аэродроме Льянес. Это был тот самый горевший самолет, который я видел и принял за один из наших.
Мы оказывали поддержку и помощь пехоте националистов и в результате снискали себе популярность среди них. Задача певцов, или трубадуров, так они нас называли, состояла в следующем: защищать пехоту с воздуха, препятствовать неприятельским перемещениям, подавлять огонь артиллерии, мешать переброскам вражеских резервов и расстраивать любые возможные контрнаступления. Поддержка немецких истребителей стала существенной необходимостью при проведении националистами любой военной операции.
У красных не было ничего подобного нашим самолетам поддержки пехоты, однако, безусловно, они многое почерпнули у нас из своего испанского опыта. Любой солдат Восточного фронта Второй мировой войны подтвердит – только благодаря нам русские провели огромные усовершенствования в технике воздушной огневой поддержки в ходе наземных операций. В общем противовоздушная оборона у красных была для нас безвредной, кроме нескольких укрепленных пунктов, как, например, Брунете и Теруэль. Лишь незадолго до конца гражданской войны они предприняли огромные усилия, чтобы как-то противостоять нашим разрушительным бомбежкам с помощью противовоздушного огня и истребителей.
В то время наше вооружение и оборудование были сравнительно примитивными. В основном мы летали без радио: оно считалось бесполезной роскошью, потому что еще не очень хорошо работало. Мы летали на расстоянии видимости и обменивались друг с другом условными знаками. Наш «Не–51» мог нести на борту 10 кг осколочных бомб и был вооружен двумя пулеметами, которые надо было перезаряжать рукой после каждой очереди, что очень отличалось от электропневматического устройства, приводимого в действие нажатием кнопки. При перезарядке ты обязательно ударялся суставами пальцев о какое-нибудь препятствие в невероятно ограниченном пространстве кабины, к тому же перегретой. В особо жаркие дни мы летали в купальных трусах, а по возвращении из вылета походили на шахтеров – мокрые от пота, забрызганные маслом, черные от пороховой копоти.
Мы постоянно старались внедрять технические и тактические усовершенствования с целью повышения эффективности нашего вооружения. Я хорошо помню, как мы во время атаки на горные позиции Овьедо впервые применили так называемое «ковровое бомбометание». Конечно, оно имело мало общего с тем, что позднее стали понимать под этим термином союзники. Динамитчики, как называли астурийских шахтеров, которые по большей части и защищали позиции Овьедо, были в прошлом большими мастерами зарываться в землю. На этой дикой, изрезанной ущельями террасе с помощью тех же самых инструментов, которые они использовали в своей профессии в мирное время, они соорудили окопы, укрепления, бункеры, огневые точки и пулеметные гнезда, при этом каждое из этих сооружений представляло собой искусную работу. Оборонительная линия, покрытая такой сетью укреплений, и особенно в руках стойких защитников, если к тому же учитывать средства, которые были в нашем распоряжении, становилась фактически неприступной. С воздуха эта позиция выглядела словно украшения на гробе, поэтому мы окрестили ее «Крышкой гроба». Мы как истребители могли очень немногое сделать против таких укреплений, ибо красные защитники каждый раз буквально исчезали под землей во время наших атак, и наши немногочисленные бомбы разрывались, не принося никакого вреда.
Все это вдохновило нас попытаться провести скоординированную массированную бомбардировку. Мы летели тесным строем низко над долинами, приближаясь с тыла к вражеским позициям. По сигналу все бомбы были одновременно сброшены, так что весь груз кучно упал внизу. Мы назвали это «карликовым бомбовым колпачком».
Мои механики также придумали некий ранний прототип современной напалмовой бомбы, соединив бензиновую смесь – топливо с отработанным моторным маслом, осколочную бомбу с зажигательной. Все вместе это давало огромный разрушающий и воспламеняющий эффект. Это было примитивное, но эффективное устройство. Постепенно шаг за шагом мы набирались опыта и улучшали бомбу по своей собственной инициативе. Подробные сообщения об этом регулярно отсылались в Берлин.
Когда 25 августа пал Сантандер, нас перебазировали под Льянес, где был самый забавный или странный аэродром, с которого я когда-либо взлетал. Он располагался на плато, северная сторона которого отвесно падала прямо в море, а оставшиеся три стороны были непомерно высоки, так что это более всего походило на взлет с крыши небоскреба, расположенного на морском берегу. Для того чтобы предотвратить падения с данного теннисного корта, с трех сторон летного поля были воздвигнуты прочные проволочные заграждения.
Если оставить в стороне необыкновенную красоту летного поля – с одной стороны вид на голубой Бискайский залив, а с другой стороны вид на астурийские скалы вплоть до самой вершины пика Европы, – Льянес обладал существенным преимуществом, потому что располагался близко к линии фронта. С этого аэродрома мы совершали до семи вылетов в день и должны были вновь заправляться горючим только после каждого второго вылета. Когда же на подходе нас ожидали особенно хорошие цели или же когда дело становилось жарким, мы даже оставляли двигатели работающими, пока нас снаряжали новыми бомбами и боекомплектом.
Несмотря на отчаянную и очень упорную оборону, наваррские бригады занимали одну позицию за другой. К 21 октября они взяли Хихон, последний оплот красных на севере. «Рурская область» Испании теперь была в руках Франко, а из пятидесяти испанских провинциальных городов тридцать пять находились под его контролем.
Мы осматривали достопримечательности Хихона, так всегда поступая в тех местах, взятие которых не обошлось без нашего участия. Осматривая только что захваченные районы, мы тем самым приобретали значительный опыт, да и, кроме того, нам предоставлялась возможность установить новые или возобновить старые контакты с наземными вооруженными соединениями. Одной из особенностей гражданской войны в Испании было то, что линия фронта редко проходила достаточно определенно, даже сами войска порой находились в неведении относительно ее четкой демаркации. По этой причине мы однажды потеряли троих наших летчиков, которые неожиданно для себя приземлились в расположении красных за пределами Бильбао.