Последнего рейса не бывает. История пути от бедного детства и морских путешествий до бизнеса и собственного понимания успеха

1-1 Первый дом в моей памяти

В 1956 году, когда мне было четыре года, я вместе с родителями переехал из района Чжуншань в Келуне на остров Хэпин, где начался новый, ничем не предвещанный этап моей жизни. Здесь грунтовые дороги, военные грузовики, воловьи повозки и соленый запах воздуха стали моим первым представлением о мире.

Небольшой домик с черепичной крышей, построенный из красного кирпича, — вот мой первый дом в памяти. Дом был небольшой: всего одна маленькая гостиная и две комнаты. Мы, трое братьев и сестер, делили одну комнату, в которой стояли две деревянные двухъярусные кровати — это было наше спальное место. Родители жили в другой комнате.

Наш домик с черепичной крышей был построен без разрешения, и в нём не было туалета. Все жители района пользовались близлежащим общественным туалетом, в котором не было дверей и царил сильный запах, особенно невыносимый летом. Сейчас, вспоминая об этом, я понимаю, что тот едкий запах стал неотъемлемой частью моего детства. Только когда мне исполнилось семь-восемь лет, в доме пристроили туалет без септика (правильнее было бы назвать его выгребной ямой), и я, боявшийся темноты, наконец-то смог забыть о тех днях, когда после наступления темноты не решался ходить в общественный туалет.

С рождением и подрастанием моего младшего брата в доме стало всё теснее, и отец пристроил ещё одну маленькую комнатку с крышей из пластиковых гофрированных листов — пространство размером всего с один татами. Каждый раз, когда шел дождь, капли стучали по пластиковой крыше, издавая звук, похожий на барабан. Я ворочался в постели, не находя сна, и про себя думал: «Когда я вырасту и начну зарабатывать деньги, обязательно поселю семью в прочный бетонный дом, чтобы больше никогда не слышать этот надоедливый шум дождя».

1-2 Убежище от ветра и дождя

Однажды на остров обрушился тайфун с сильным ветром. Вечером староста деревни, размахивая гонгом, ходил по улицам и на тайваньском диалекте призывал всех срочно эвакуироваться. Мама, взяв нас, детей, и только соломенные маты, поспешила укрыться в небольшой бетонной начальной школе. Это было одно из немногих бетонных зданий на острове.

В каждом классе теснилось около тридцати человек. Мама уложила нас на матрасы в классе, чтобы переночевать. Не знаю, кто в темноте зажёг свечу, но это избавило меня от страха перед тьмой. На следующее утро пришли раздавать хлеб, но его выдавали только «определённым людям», а нашей семье ничего не досталось. Я не совсем понимал, в чём дело, но мне казалось, будто я стою за стеклом и смотрю, как люди из другого мира едят. Наверное, тогда я впервые осознал: «Оказывается, нашу семью не замечают».

1-3 Радости детства и удовольствие от рыбалки

Остров со всех сторон окружен морем; в некоторых местах были построены верфи для рыболовецких и торговых судов, а также таинственные военные форты, а остальная часть побережья казалась мне раем моего детства. На песчаных скалах я легко находил выброшенные взрослыми крючки и лески; достаточно было привязать гайку и поймать несколько морских тараканов, чтобы с радостью, насвистывая, ловить рыбу.

Мелкая рыба постоянно клевала, и я был занят до предела. В отличие от сидящих рядом взрослых, которые после заброса удочки приседали, курили и редко улыбались, я часто задавался вопросом: зачем они вообще приходят сюда рыбачить?

1-4 Проникновение на верфь и детские приключения

Я не осмеливался проникать в запретную зону в одиночку, поэтому часто отправлялся туда вместе с соседями. Помню, как однажды мы тайком пробрались на верфь: вода постепенно углублялась, а на дне было полно ракушек-пришельцев. Каждый раз, когда я зачерпывал воду, меня ждал сюрприз — разноцветные ракушки, маленькие крабы, морские звезды и даже стеклянные шарики. Для меня все это казалось подарками от богов, и в этом не было ничего странного.

Каждый раз, когда проходила церемония спуска нового судна на воду, мы могли совершенно непринуждённо смешиваться с толпой. Новое судно стояло на рельсах, звуки петард переплетались с криками ликования из громкоговорителей, а рыболовецкое судно, скользя по рельсам, входило в море, поднимая брызги. В тот момент я беспокоился только об одном: только бы не спугнуть раков-обитателей с морского дна!

1-5 Первое знакомство с «приезжим» и жажда «мяньгуй»

Однажды после уроков одноклассник назвал меня на миннаньском диалекте «приезжим», и я не понял, что это значит. Вернувшись домой, я спросил маму, и она вздохнула и сказала: «Людей, бежавших из материкового Китая, называют приезжими».

Больше всего я завидовал своим тайваньским одноклассникам, которые ели эти овальные «мяньгуй» с красной глазурью. Однажды сосед по парте поделился со мной маленьким кусочком — он был сладкий и очень вкусный. Вернувшись домой после уроков, я застал маму, разжигающую огонь. Я умолял её купить мне «мяньгуй», но она ответила, что их можно будет съесть только после обряда поклонения. Я ответила: «Но мы же тоже поклоняемся», — за что получила хорошую порцию ругательств, и я поспешила убраться с глаз долой. Я знала, что ручка веера в руке мамы вот-вот опустится на меня.

1–6 Приключения в загадочном Хоухай

Среди незабываемых воспоминаний есть один о моём друге-ровеснике — Сяохае (псевдоним). Мы обожали исследовать побережье за горой, где возвышались причудливые скалы, а море было лазурным и спокойным, но там также стояла армия, и нам приходилось тайком обходить часовые посты.

Если нас обнаруживали, мы часто полагались на Сяохая, который шел впереди и пытался вызвать сочувствие у солдат: «Дядя-солдат, пожалуйста!» Иногда это срабатывало, иногда — нет. Однажды мы наткнулись на строгого охранника, который крикнул: «Если не уйдете, я буду стрелять!», и мы тут же развернулись и бросились бежать.

Позже Сяохай обнаружил новую тропу, по которой мы обходили казармы и добирались до «Хоухай», чтобы ловить маленьких крабов. Эта тропа была заросла сорняками и усыпана валунами, но казалась таинственным задним садом. Дикие лилии, дикие помидоры и дикие ананасы цвели повсюду, и казалось, что эта земля — такая красивая.

1-7 Глядя на море и небо

Нам нравилось сидеть бок о бок на скалах и смотреть на море. Дети на острове уже в пять-шесть лет научились ловко лавировать среди волн, но в районе «Хоухай» проблема заключалась не в том, умеешь ли ты плавать, а в том, что, прыгнув с слишком большой высоты, ты не можешь выбраться обратно.

Темноволосый «морской мужчина», в плавательных очках, с гарпуном в руках, с ножом и корзиной для рыбы, привязанными к телу, плавает и ныряет в море; каждый раз, выныривая на поверхность, он держит в руках слоновую рыбу или морского ежа. А на удалённой морской платформе, образованной эрозией, «морская женщина», полностью укутанная и в соломенной шляпе, наклонившись, собирает морские водоросли.

Мы с Сяо Хай то смотрели на море, то улыбались друг другу. В тот момент небо было нашей крышей, береговые скалы — нашим полом; море простиралось до горизонта, и мы чувствовали себя свободными и счастливыми.

1-8 Послеобеденное время в «Императорском дворце»

Когда солнце стояло высоко, мы укрывались в «Императорском дворце» — скальной пещере на склоне холма, внутри которой были камни, похожие на столы и стулья. Я стоял у входа в пещеру и прислушивался к шуму волн, доносившемуся морским ветром; казалось, что они несутся со всех сторон — то ритмично, то без ритма. Это был самый прекрасный звук природы в моем детстве.

Эти воспоминания, в которых горечь переплетается со сладостью, — теперь, когда я об этом думаю, — это уникальная поэма в моей жизни, а также самое драгоценное сокровище моей жизни.

【Что я вынес из этого】

Воспоминания и переживания детства — это фундамент, на котором формируются наша стойкость и мужество на всю жизнь.

2-1 Дети за стеной на улице Пин-И-Лу

На острове Хэпин было всего две дороги, достойные этого названия: одна, вымощенная щебнем, называлась и «Хэ-и-лу», а другая — грунтовая, без какого-либо покрытия, называлась «Пин-и-лу». Мой дом находился именно на Пин-и-лу. В конце этой дороги с одной стороны начиналась военно-морская база, а с другой — верфь по строительству рыболовецких судов. В течение всего дня, за исключением редких случаев, когда мимо проезжал военный грузовик, по этой дороге не проезжало ни одного автомобиля.

После дождя «Пин-Илу» становится ухабистой, повсюду появляются лужи; в ясные дни морской ветер разносит желтый песок, и, идя по дороге, глаза невозможно открыть из-за песка. Если не быть осторожным, можно наступить на коровьи экскременты.

2-2 Дорога с запахом моря, солнцем и потом коров

В ясную и безветренную погоду улица Пин-И-Лу словно превращается в площадку для плетения рыболовных сетей и тросов. Мужчины ушли в море и ещё не вернулись, поэтому здесь работают одни женщины: в соломенных шляпах и рукавицах, у каждой рядом стоит большое ведро, наполненное плетущими иглами, обмотанными сетевой нитью. Они болтали, но иглы для плетения сетей в их мозолистых руках ни на мгновение не останавливались. К закату игл в больших тазах осталось совсем немного, а от начала до конца дороги уже растянулась длинная рыболовная сеть.

Во второй половине дня здесь становится ещё оживлённее: женщины, вернувшиеся утром с побережья с урожаем морских водорослей, раскладывают их для просушки у дороги. Вся дорога наполнена соленым, влажным запахом морской воды, смешанным с порывами рыбного запаха. Иногда они сидят у дороги группами по три-пять человек и чистят морских ежей: сначала разрезают их пополам маленьким ножом, а затем вычерпывают красную мякоть маленькой железной ложечкой. Их лица покрыты потом и озарены улыбками удовлетворения; в их жизни нет ни тени недовольства.

На этой дороге, помимо велосипедистов, чаще всего встречаются воловьи повозки. Часто можно увидеть три-пять жёлтых волов, которые под погонями погонщиков, смирившись со своей судьбой, тянут тяжёлые бревна в сторону верфи. Уклон на этой дороге небольшой, но неровная грязёная поверхность часто заставляет деревянные колёса прицепов застревать в грязи, и они не могут ни двигаться вперёд, ни отступать назад. Хуже всего, когда первая телега, идущая впереди, увязает в грязи: тогда хлысты и ругательства погонщиков обрушиваются на желтых коров, а на плечах животных, тянущих прицеп, уже давно появились синяки и ссадины, а из углов рта непрерывно течет слюна.

Возыскатели давали быкам отдохнуть пять-десять минут или заставляли их идти по S-образной траектории. Если и это не помогало, они присоединяли к первой телеге ещё одну буксирную раму и подводили быков из задней телеги к первой, так что одну телегу тянули уже две пары быков. Когда наступало время обеда, возыскатели исчезали неизвестно куда, но мы знали, что быков наверняка вывели на задний склон. Я отправлялся на склон за домом, чтобы найти коров. Несколько измученных коров лежали на животе на траве, пережевывая тростник, растущий рядом. Их хвосты то и дело махали по спине, отгоняя сидящих на ней мух. Я подносил тростник к их ртам, но стоило корове шевельнуться — я, испугавшись, тут же убегал.

2-3 Мир за стенами и за пределами стен

На улице Пин-И-Лу самым необычным зданием были, пожалуй, общежития сотрудников судостроительной компании. Эти постройки, оставшиеся со времён японской оккупации, представляли собой более десятка аккуратно выстроенных в ряд домов, у которых были не только передние, но и задние дворы. По всему периметру возвышалась стена из серых крупных кирпичей высотой более метра, и, хотя их разделяла всего лишь одна стена, создавалось впечатление, будто это два совершенно разных мира.

Внутри стены росли аккуратные ряды олеандров и ярко-красных фонариков, а снаружи, у водосточной канавы, — трубчатые цветы и гениана. Я знала только, что у детей, живущих там, всегда была новая одежда и игрушки из-за границы. Когда мы с соседскими друзьями играли в «домики», девочки всегда привязывали стиральную доску к спине, делая вид, что несут куклу; а вот девочки из-за стены были совсем другие — в руках у них были настоящие куклы с золотыми волосами и голубыми глазами, у которых даже ресницы шевелились. Правда, дети из общежития редко играли с нами.

2-4 Ужас за стеной

Лето на острове Хэпин всегда сопровождалось соленым морским бризом и палящим солнцем. Время после ужина было для нас, детей, самым свободным. Улица Пин-И-Лу становилась для нас площадкой для игр: мы бегали, гонялись друг за другом, крутили волчки и играли в «полицейских и воров». Однажды я с несколькими соседскими детьми резвился у стены, когда из-за стены внезапно выскочила собака. У неё была взъерошенная шерсть и морда, похожая на львиную, поэтому мы все называли её «львиной собакой». Её лай был громким, как гром, и она выскочила из-за стены, как молния, совершенно без предупреждения.

Мы испугались до смерти и в панике разбежались. Я успел сделать всего пару шагов, как поскользнулся и тяжело упал; в следующий миг «Львиная собака» уже набросилась на меня, придавив грудь передними лапами, а её влажный и тёплый нос почти прижался к моему лицу. Это был такой ужас, какого я никогда раньше не испытывал: я застыл от страха и с широко раскрытыми глазами смотрел, как она не переставая рычала.

К счастью, мимо проходивший прохожий бросился на помощь, громко крикнул, отпугнув собаку, а затем осторожно помог мне подняться. Я был весь в грязи, с ссадинами на коленях, а сердце не переставало биться. Стряхивая с себя грязь, я, опустив голову, молча пошёл домой, как ребенок, совершивший проступок, не осмеливаясь произнести ни слова.

Я боялся, что меня отругают. Вернувшись домой, я нашел в ящике ту знакомую бутылочку с красным лекарством и, мазая им окровавленные колени, терпел жгучую боль.

Воспоминание о том, как «лисичий пес сбил меня с ног», стало неизгладимым отпечатком ужаса в моём детстве.

2-5 Старик, развозящий лёд

В полдень жаркого лета всегда появлялся старик на маленьком трехколесном велосипеде с одним-двумя большими кусками льда, который останавливался у ворот жилого комплекса для сотрудников судостроительной компании. Он снимал покрывало из пеньки, брал ручную пилу, распиливал большой кусок льда на мелкие кусочки, а затем развозил их по домам.

Пока старик пилил лед, вокруг его трехколесного велосипеда уже собирались дети, стоящие за стеной; пары затаивших дыхание глаз пристально следили за тем, как на поверхности куска льда, по которому пила скользила туда-сюда, скапливалось всё больше и больше крошки. В этот момент воздух как будто застывал, и мы только и ждали того мгновения, когда пила полностью остановится, чтобы броситься вперед и побороться за обломки льда. Кто успевал первым, тот клал их в рот, чтобы полакомиться, или держал в ладошке, наслаждаясь прохладой. Это стало одним из развлечений для нас, детей за стеной, во время летних каникул. Однажды один мальчик, желая побыстрее первым схватить ледяные осколки, протянул руку, пока пила ещё не остановилась. В мгновение ока на куске льда появилось ярко-красное пятно, и мы, дети, испугавшись, разбежались в разные стороны. Старик громко ругался: «Чёрт возьми!»

В то время я ещё никогда не видел, как выглядит холодильник. Я только слышал, что в каждой семье в общежитии есть холодильник, и эти куски льда, которые привозили каждый день, клали в холодильник для заморозки.

Однажды я разговаривал с сестрой, и она сказала, что, когда вырастет, хочет работать билетершей в кинотеатре, чтобы каждый день смотреть фильмы. Я ответил, что, когда вырасту, хочу работать разносчиком льда, чтобы каждый день есть лед.

2-6 Одиночество и растерянность внутри и снаружи стен

Помню, как-то раз во время летних каникул в четвёртом классе начальной школы между детьми из общежития и детьми с острова завязалась массовая драка: одни кричали: «Бей приезжих!», другие — «Бей тайваньцев!». На следующий день на улице Пин-Илу царило необычное затишье, словно перед бурей. Мама предупредила меня, чтобы я не выходил на улицу, но я забыл об этом. После обеда, скучая и не зная, чем заняться, я в одиночку, с бамбуковой палкой в руках, бежал по дороге, увлечённо представляя себя Сиро и Синпеем. Не ожидал, что это будет воспринято как провокация. Через мгновение я увидел, как отец, разъярённый, стоял вдали на углу улицы и кричал: «Вернись сюда!»

Неопытный и наивный, я, все еще держа в руке маленькую бамбуковую палку, с улыбкой подбежал к порогу дома, но отец нанес мне такую пощечину, что у меня закружилась голова, и мой бамбуковый конь превратился в летающего коня, и я даже не знаю, куда он «улетел». Прикрыв лицо, я, охваченный стыдом, под взглядами многочисленных взрослых соседей спрятался в доме, а соседка-мама только успела сказать, пытаясь его остановить: «Он обычно очень послушный, он не станет участвовать в драке».

В тот момент, когда меня ударили, я впервые понял, что в этом мире не всегда все по-честному.

Я действительно не участвовал в драке: дети из-за стены называли меня тайваньцем, а дети с другой стороны — «приезжим». Мне не было места ни в одной из этих групп! Какая неудача — драка ещё даже не началась, а меня уже несправедливо избили. После того как меня избили на глазах у соседей, я целых несколько дней стеснялся выходить на улицу, боясь встретиться с ними. Утром, чтобы успеть в школу, я выходил из дома чуть раньше шести; по дороге из школы я тоже бежал домой.

Мир за стеной и мир за пределами стены — их разделяла всего одна стена, но они казались двумя разными странами. А я был всего лишь неопытным мальчишкой, который любил бегать по грязной дороге с маленькой бамбуковой палкой в руках.

Вспоминая сейчас, та ухабистая улица Пинъи-Юй, несмотря на грязь, бедность и отсталость, стала первой сценой моей жизни. Те дни, в которых смешивались запах морского бриза и рыбы, те маленькие надежды, связанные с пилением льда, и стыд от непонимания — всё это теперь стало частью глубины моей души. Миры по ту и по эту сторону стены когда-то казались такими далекими, а я так и не был отнесён ни к одной из сторон.

Но именно эти моменты, когда меня не определяли и не заставляли выбирать сторону, помогли мне постепенно научиться стоять на своих ногах.

Я записываю эти беззвучные столкновения классов, статусов и принадлежностей не только ради воспоминаний, но и для того, чтобы осветить путь завтрашнего дня. Ведь только увидев ту землю, откуда я пришел, можно понять, как идти навстречу свету. И эта ухабистая, ровная дорога неожиданно стала самым глубоким корнем в ранах моей памяти, взрастив в мне терпение, наблюдательность и душу, не поддающуюся ассимиляции, на всю оставшуюся жизнь.

2-7 Христианская церковь — рай детского счастья

В конце моста Хэпин стоит единственная на острове маленькая церковь, тихо возвышающаяся в окружении величественных белых стен. На стене выделяются четыре ярких иероглифа: «Бог любит мир».

Двор церкви покрыт зеленой травой, а вокруг растут маленькие цветы и олеандры; когда наступает сезон, они расцветают, и их аромат разносится по ветру, создавая тихую красоту, словно придворный двор рая.

Там жил молодой и добродушный миссионер, чья улыбка была похожа на тёплый свет. У нас с Сяохаем словно появился наш собственный маленький уголок мира: хотя главные ворота часто были закрыты, боковые дверь никогда не запиралась. Мы чувствовали себя там так же непринуждённо, как у себя дома, будь то после школы или в выходные — когда только хотелось, мы могли в любой момент открыть дверь и войти. Он всегда радушно нас принимал, а иногда даже играл с нами в прятки, гонялки или просто в простые игры. В те дни казалось, что все заботы, все различия и социальные барьеры — как внутри, так и снаружи — нежно сглаживались этой лужайкой и смехом.

На еженедельные встречи для подростков всегда приходило много детей — кто-то ради песен, а кто-то ради той стопки разноцветных карточек. Нам с Сяохаем особенно везло: мы всегда забегали в церковь к миссионеру на несколько дней раньше, и он доставал толстую стопку карточек, чтобы мы могли посмотреть их первыми. Он никогда не разрешал нам заранее забрать понравившуюся карточку, но с улыбкой говорил: «Тебе эта нравится, да? Завтра я положу её предпоследней и слегка высуну край, так что ты вытащишь именно её».

Это было своего рода взаимопонимание, а также самая чистая и невинная «привилегия» нашего детства. Когда я действительно вытаскивала именно эту открытку, в моём сердце всегда возникало чувство гордости и тепла, а миссионер подмигивал мне — это был такой тайный сигнал между душами, который бывает только между ребёнком и его опекуном.

Я до сих пор помню те слова, которые часто повторяли: «Бог так возлюбил мир, что отдал Своего Единородного Сына, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную». Честно говоря, в детстве я не понимал глубокого смысла этих слов, но часто повторял их, как детскую песенку, — они легко срывались с языка.

Только много лет спустя я понял, что вес этих слов был таким же, как и улыбки и доверие, которые дарили нам миссионеры в те дни, — это было семя света, незаметно посеянное в мире моего детства, где не хватало любви и тепла.

【Что взять с собой】

В щелях и испытаниях жизни часто таятся возможности для прорыва и роста.

3-1 Громкое стрекотание цикад тихо угасает

Счастливые дни постепенно уходили в прошлое с переходом в среднюю школу. Моя жизнь больше не ограничивалась тем знакомым маленьким островком, а друзья детства больше не собирались вместе. Без игр с Сиро Махиро было так, будто я лишился истинного звука лета — изменившееся пение цикад уже не могло звучать так звонко, как раньше.

По дороге из школы, если у меня в кармане было достаточно трёх монет, чтобы съесть миску горячей лапши с устрицами, я уже чувствовал себя полностью удовлетворённым. Это было самое настоящее и самое простое счастье того времени.

Потолок классной комнаты заменил голубое небо с белыми облаками, а бесконечные наставления учителя — крики морских птиц. Взрослые часто спрашивали меня: «Если не будешь хорошо учиться, кем ты станешь, когда вырастешь?» На этот вопрос я так и не смог ответить.

3-2 «Почему бы каждому не рассказать о своих стремлениях?»: зарождающиеся в сердце юноши стремления

Помню первый урок китайского языка в средней школе, на котором мы изучали отрывок из «Лунь Юй». Учитель стоял у кафедры и медленно читал этот отрывок из древнего текста: «Янь Юань и Цзи Лу сидели рядом с Учителем. Учитель спросил: „Почему бы каждому из вас не рассказать о своих стремлениях?“ Цзи Лу ответил: „Я желаю иметь колесницу, лошадей, одежду и лёгкую меховую накидку, чтобы делиться ими с друзьями, и даже если они износятся, я не буду сожалеть“. Янь Юань сказал: „Я хотел бы не хвастаться своими добродетелями и не выставлять напоказ свои труды“. Цзы Лу сказал: „Я хотел бы услышать о твоих стремлениях“. Учитель ответил: „Чтобы пожилые люди чувствовали себя в безопасности, друзья доверяли мне, а молодые люди привязывались ко мне“».

Тогда я впервые познакомился с учением Конфуция. Когда Цзы Лу сказал: «Я хотел бы иметь колесницу, лошадей, одежду и лёгкую меховую накидку, чтобы делиться ими с друзьями, и даже если они износятся, я не буду сожалеть», — это тронуло моё сердце.

Это был идеал, но в то же время и реальное желание. В то время я не мог чётко представить себе, как будет выглядеть моё будущее, но я знал, что жажду жизни, полной достоинства, взаимопомощи и доверия.

В душе я тихо сказала себе: «Я больше не буду разносить мороженое. Я хочу: «делиться с друзьями колесницами, лошадьми, одеждой и лёгкими меховыми накидками, и даже если они износятся, не жалеть об этом».

3-3 Безмолвный ребёнок