10 000 радостей, 10 000 печалей. Эта драгоценная человеческая жизнь. Часть первая

Наш любимый местный пляж назывался Нью-Брайтон. Он совсем не походил на английский Брайтон — никаких домов и магазинов рядом, и каждый раз, когда мы туда приезжали, огромный пляж длиной в несколько километров был полностью в нашем распоряжении. Погода почти всегда стояла потрясающая: ярко-синее небо, тёмно-синее море, лёгкий бриз и приятная температура. Это было настоящее детское царство. Песок был белый, очень мягкий, богатый кремнезёмом и при ходьбе поскрипывал. Волны отлично подходили для бодисёрфинга. Если посмотреть направо, на горизонте был виден мыс Байрон — самая восточная точка Австралийского континента.

На пляже Нью-Брайтон не было ни сетей от акул, ни спасателей, но нас это особенно не беспокоило. Мы просто верили, что всё будет хорошо, и нам, к счастью, везло. Хотя мы знали и печальные истории: сёстры знали серфера, которого убили акулы у Байрона, а во время помолвки моих родителей они выскочили из воды после сигнала об акуле и видели, как на носилках уносят бледное обескровленное тело. Мы понимали, что такое возможно, но всё равно рисковали.

Мы научились определять сильное течение или боковую тягу по тому, как разбиваются волны. Мы шли вдоль берега, сколько нужно, пока не находили место, где волны хорошие и купаться безопасно. Нас учили: если попал в тягу — не плыви против неё, а двигайся по диагонали к берегу. Придётся проплыть дальше, но с меньшими усилиями. Выбравшись из течения, уже можно плыть прямо к берегу.

Оушен-Шорс и Нью-Брайтон звучат современно и по-английски, но мы жили недалеко от множества маленьких городков с традиционными аборигенскими названиями. Посёлок Биллинуджел находился всего в километре от нашего дома. Каждый год день рождения старушки Ма Ринг — почти столетней хозяйки местной пивной — был большим событием, о котором даже писали в местных новостях. Мурвиллумба находился в получасе езды по красивым дорогам через тропический лес.

Маллумбимби был в двадцати минутах езды — там мы с Троем ходили в детский сад. А когда мне было четыре года, отец продал свой автосалон Holden в Маллумбимби и построил более крупный салон Toyota в Баллине, примерно в сорока минутах езды к югу от Оушен-Шорс.

Если оглянуться назад, в раннем детстве мы жили в «начинающем» районе, окружённом потрясающе красивой, почти нетронутой природой, среди названий, напоминающих о коренных народах, которые жили здесь раньше. (Сейчас этот район сильно застроен и пересечён четырёхполосными шоссе.)

Сложно выделить самое первое воспоминание из этой жизни. Несколько эпизодов крутятся в голове, и все они примерно с трёхлетнего возраста — именно тогда начинаются осознанные воспоминания. Самые ранние — это игры с братом-близнецом Троем и младшим братом Крейгом, когда мы все ещё были в подгузниках. Когда мама нас звала, она всегда звала всех троих сразу. Поэтому мои первые воспоминания — это ощущение, что мы «Бретт, Трой и Крейг» — единая команда.

Ещё помню, как я крутил вверх дном крышки от кастрюль по плиточному полу на кухне у маминых ног. Она разрешала мне это недолго, пока грохот не становился невыносимым. Иногда она отвлекала меня остатками теста от пирога или печенья в миске. Я соскребал липкое тесто и облизывал пальцы.

Мама однажды сказала, что научилась примерно понимать, чем занимаются её трое малышей, по звукам — или по их отсутствию. Она всегда держала одно ухо открытым, пока убирала или готовила на кухне, и прислушивалась к тому, что происходит в комнате с телевизором, где нас обычно «загоняли». Весёлая тарабарщина и болтовня — нормально. Небольшая ссора — тоже нормально. Громкий плач — уже проблема. А больше всего она боялась затянувшейся тишины.

Однажды, когда тишина слишком затянулась, она зашла в комнату и увидела, что телевизор тихонько повален на пол. Задняя крышка снята, провода, лампы и всякие детали аккуратно вытащены и разложены вокруг. То, что мы трое очаровательных сорванцов в тот раз не ударились током, — настоящее чудо. Мама прервала тишину громким криком ужаса.

Я сам этот момент не помню, но подозреваю, что пытался найти внутри телевизора персонажей «Улицы Сезам» и других мультиков. В детской голове они ведь действительно жили внутри этого ящика.

Одно я помню очень ясно — появление нового цветного телевизора. Мне было около трёх лет, значит, это 1975 год. Когда включили новый «ящик для идиотов», как называла его бабушка, я был искренне потрясён, увидев, что Кермит — на самом деле зелёный, Гровер — синий, Большая Птица — жёлтая, а мистер Снаффлупагус — коричневый! Много лет я думал, что они все просто разных оттенков серого.

Ещё одно раннее воспоминание того периода — как мы с Троем тихонько перелезали через оцинкованный сетчатый забор на заднем дворе, чтобы исследовать озеро прямо за нашим домом. Помню это, наверное, из-за боли — нужно было сильно зажимать проволоку между большим и вторым пальцем ноги, медленно подтягиваться, потом переваливаться и спускаться тем же способом. Пальцы между ног сильно болели, но это нас никогда не останавливало.

Крейг, который был на полтора года младше, ещё не умел самостоятельно перелезать и смотрел на нас сквозь забор с большим любопытством. А через некоторое время появлялась мама — «шериф» — и начинались крики и ругань. Много лет спустя она призналась, что втайне восхищалась тем, как трое малышей могли так слаженно и тихо устроить такой акробатический побег. Когда старшие — Джон, Диана и Джейн — возвращались из школы, присматривать за нами становилось легче.

Детство — время сплошной путаницы: пытаешься понять, что можно, а что нельзя, что смешно, а что нет. Однажды, когда в гости приехала мамина мама, я решил попробовать её тальк, который она оставила в ванной. Меня так впечатлила его шелковистая белизна и свежий запах, что я полностью обсыпал им себя с головы до ног.

Братья увидели это и тоже захотели. В итоге я обсыпал и их — мы вытряхнули всю баночку! В тот раз все решили, что это очень смешно, и нас даже не отшлёпали. Более того, сделали поляроидный снимок на память. Хотя бывали и другие случаи, когда я думал, что очень смешно, а мама так не считала — и тогда я получал ложкой по попе.

Бретт, Крейг и Трой покрыты тальком

В это же время я помню, как просыпался под звуки игры моей старшей сестры Дианны на пианино. Она всегда играла одну из трёх вещей: «К Элизе» Бетховена, «Палочки» или тему из фильма «История любви». Мне никогда не надоедало. Я считал настоящим волшебством, что Дианна может заставить этот инструмент издавать музыку. Там ещё были рулоны с классикой — Бетховен, Моцарт. Мы, мальчишки, обожали, как клавиши сами двигались, будто духи великих композиторов невидимо играют в гостиной.

В моём раннем детстве было много музыки. До сих пор я лучше всего учусь через слушание и зрительные образы, а не через чтение. Поэтому песни тех лет помню очень ярко. Папа часто ставил Тома Джонса и Нила Даймонда. Позже — The Beatles, Кэт Стивенс и любовные песни Элвиса. Сёстры слушали Дэвида Боуи и новозеландскую группу Split Enz. Часто звучали B-52s с «Рок-лобстер», «Горячая августовская ночь», «Зигги Стардаст» и «Люби меня нежно». Всё это было саундтреком моего раннего детства.

Мы втроём с братьями по воскресеньям вечером смотрели передачу «Каунтдаун» вместе со старшими подростками-сиблингами. Там показывали интервью и выступления новых рок- и поп-групп, а также клипы на текущие хиты австралийского топ-10. Это было что-то вроде предшественника «Эм-Ти-Ви». Вся семья смотрела шоу талантов «Юные таланты» и «Донни и Мари».

Просмотр телевизора всей семьёй был важным ритуалом в семидесятые и восьмидесятые. Мама и папа сидели в креслах, Джон, Дианна и Джейн — на пуфах, а мы трое — на ковре, прислонившись к пуфу. В Австралии тогда было всего три-четыре телеканала. Не было смартфонов, планшетов, «Нетфликс» и «Ютуб»! Мы смотрели телепрограмму в воскресной газете и всей семьёй выбирали, что смотреть.

Мамина готовка была вдохновлена традиционной английской кухней — «кухней матери-родины». Обычно на ужин — мясо и три вида овощей с горячим десертом. Типичные блюда: солонина с белым соусом, свиные отбивные с яблочным соусом, стейк или сосиски в луковом соусе, жареная баранина, говядина или курица. Всё это подавалось с картофельным пюре, морковью, горошком или фасолью. К ростбифу — запечённая тыква и картошка. На столе всегда стояли приправы: соль, перец, вустерский соус, мятный соус и кетчуп.

Несколько лет, когда у родителей было относительно хорошо с деньгами, мы по пятницам ходили есть вне дома. Иногда в мексиканский ресторан «Мексиканский Мик» в Байрон-Бэй, иногда в «Пицца Хат» на Киру-Бич. Я предпочитал «Пицца Хат», потому что запах кукурузных тако в «Мексиканском Мике» мне казался просто невыносимым. В «Пицца Хат» был шведский стол с салатами — мы наедались пиццей, чесночным хлебом, салатом и колой.

По субботам папа жарил барбекю на заднем дворе, чтобы дать маме отдохнуть. В такие вечера мама готовила только простой салат. По воскресеньям обычно были запечённые бобы на тостах и доедали остатки за неделю.

Мел, Джон, Джейн, Трой, Крейг, Анжела, Бретт и Диана, 1976

Поскольку мы жили в довольно отдалённом районе, мама ездила за продуктами за полчаса в Твид-Хедс. Перед большим шопингом мы всегда заезжали в кофейню с пончиками у парковки. Запах свежих пончиков в коричной сахарной пудре был просто головокружительным. Мама пила капучино, а мы, мальчишки, получали по пончику.

Это были семидесятые — ремни безопасности и детские кресла в машинах ещё не использовали. Я очень любил лежать на полу за водительским сиденьем: одно колено упирается в сиденье, другое — в заднее, а голова лежит на выпуклости заднего моста. Гул и шорох дороги внизу успокаивал, вибрация была как массаж. По радио на средних волнах играли хиты семидесятых. Я помню смешанный плейлист: Boney M, Джон Денвер, Дионн Уорвик, Fleetwood Mac. Верхушки деревьев проносились быстро, а облака двигались медленно — это бесконечно завораживало меня с моей позиции на полу машины.

Сейчас, когда я ростом 192 сантиметра, мне кажется невероятным, что я когда-то помещался в таком маленьком пространстве! Не знаю почему, но это, пожалуй, моё самое счастливое воспоминание раннего детства. Я обожал эти поездки за покупками из своего уютного уголка на полу, под музыку, с пролетающими деревьями и облаками и горячим коричным пончиком, который ждал меня в торговом центре!

Помню, как отец иногда играл в гольф со старшим братом, когда мне было четыре-пять лет. Вместо того чтобы ехать к клубу и играть все восемнадцать лунок, они шли коротким путём прямо с нашего участка на поле и играли только последние девять. Папа спрашивал, хочу ли я с ними. Обычно мы с братьями шли вместе.

У нас было соглашение: если мы найдём мячи для гольфа в прудах, болотах или высокой траве, отец даст нам деньги. На них мы могли купить рулончик леденцов «Лайф Сейверс» или коробочку «Тик-Так». Обычно мы находили один-два мяча, но если не везло, мы тихонько вытаскивали мяч из папиной сумки, делали вид, что нашли, и продавали ему его же собственный мяч!

У меня есть ужасное подозрение, что именно я придумал этот «план Б» и чаще всего его исполнял. Девять лунок плюс дорога домой — это очень далеко для пятилетних ног, и мой маленький мозг решил, что сахар в такой ситуации просто необходим.

На поле для гольфа было много интересного. Когда мы искали мячи в прудах, я любил вставать на колени, нюхать и разглядывать фиолетовые кувшинки у края. Меня завораживало, как листья и цветы поднимаются из воды и при этом остаются сухими. Я подолгу смотрел на бутоны под водой и наблюдал, как пчёлы собирают пыльцу с жёлтых тычинок. Особенно прекрасен был запах ранним утром.

Было интересно смотреть, как маленькие рыбки-гуппи щиплют поверхность воды. По прудам ходили белые цапли на длинных ногах, летали и кричали вороны, кулики, попугаи, какаду, кукабарры и розовые какаду. Но больше всего я любил фиолетовые кувшинки — и их запах, и их вид.

Если было зимой, колени брюк промокали от росы, а рука потом долго оставалась холодной после того, как я доставал мяч из пруда. Помню пар от нашего дыхания. Но зимы в Северном Новом Южном Уэльсе были короткими, а весна, лето и осень — длинными.

Поскольку у нас было около восьми месяцев в году солнечной погоды с температурой от 15 до 25 градусов — возможно, лучший климат в стране, — у меня сформировалось несколько искажённое представление о том, какой «правильной» должна быть погода!

Ещё одно раннее сознательное воспоминание — как иногда у отца «вылетал» диск в спине после гольфа. Ему приходилось много лежать и ползать по дому несколько дней. Нам, детям, это казалось весёлым — папа дома ползает по ковру. Я просил залезть ему на спину и покататься, как на лошадке. Он какое-то время соглашался, пока прыжки, «но-о-о!» и размахивание воображаемым лассо не начинали причинять ему слишком сильную боль. Тогда он морщился и говорил: «Думаю, на сегодня хватит, приятель». Ещё помню, как он по вечерам пил пиво и иногда давал мне попробовать. Я каждый раз думал, что это ужасно.

В три года (кажется, около четырёх) мы с Троем пошли в детский сад. В четыре года я рассказал одну особенно большую ложь. После того, как мама высадила нас у сада, мы поднимались по лестнице, и я услышал, как одна воспитательница спросила: «Откуда этот торт?» А вторая ответила: «Не знаю».

Мой четырёхлетний мозг понял, что торт можно взять, и не хотел упустить его из-за неясного происхождения. Я повернулся к Трое и сказал: «Давай скажем, что у нас сегодня день рождения!»

Трой в ужасе ответил: «Они спросят, что нам подарили!» Я быстро нашёлся: «Скажи, что нам подарили на Рождество».

Мы зашли, и я уверенно объявил: «У нас сегодня день рождения!»

В итоге нам устроили маленький праздник! Весь класс спел «С днём рождения», мы задули свечки и съели по кусочку торта. Но пока все пели, я едва не расплакался. Мне было так стыдно и неловко от этой большой лжи. Желудок сводило, внутри всё сжималось.

Когда мама приехала забирать нас, воспитательницы спросили: «Анжела, почему вы не сказали, что у близнецов день рождения?» Мама ответила: «Потому что это не их день рождения!»

В машине она меня сильно отругала: «Как ты мог такое сказать? Зачем ты это сделал? О чём ты думал? Как ты мог меня так подставить? Мне так стыдно!»

Ответ был прост: там был торт, и я хотел кусочек. Если посмотреть с одной стороны, умение быстро придумать и реализовать стратегию — признак сообразительности. Но если бы мне не было стыдно, это уже попахивало социопатией! Думаю, я просто был ребёнком, который пытался понять, что приемлемо, а что нет. После этого мучительного случая я стал гораздо реже врать по-крупному.

Ещё одно довольно травматичное воспоминание из детского сада — когда воспитательница заметила, что я хорошо рисую и раскрашиваю, но никогда ничего не вырезаю ножницами. Однажды она подошла ко мне с ножницами и настояла, чтобы я что-нибудь вырезал. Она не знала, что мама строго-настрого запретила мне даже прикасаться к ножницам. Я ужасно испугался, оттащил шкаф от стены, спрятался за ним и присел на корточки.

Потом я сам понял, что отреагировал слишком бурно, и начал задавать себе вопросы. В тот же день, когда я остался дома один, я сразу полез в мамину шкатулку для шитья, достал большие ножницы, внимательно их рассмотрел, пытаясь понять, чего в них страшного, и, не найдя ничего ужасного, пошёл в свою комнату и начал резать покрывало на кровати. Когда мама зашла и закричала, я объяснил, что воспитательница меня ругала. На следующий день мама отчитала и воспитательницу!

Мама считала, что детей нужно воспитывать строго, если они действительно шалят. Она придерживалась принципа «пожалеешь розгу — испортишь ребёнка». В нашем доме всегда нужно было говорить «пожалуйста», когда просишь, и «спасибо», когда получаешь. Если обидел кого-то — «извини». Если намусорил — помогал убирать. Мы чистили зубы утром и вечером, мыли руки после туалета. Маленькими нас купали каждый вечер, позже — горячий душ. Нельзя было говорить с полным ртом.

Эти правила строго соблюдались. Мы были чистыми и воспитанными, но могли бегать босиком по двору или кататься на велосипедах без обуви на короткие расстояния. Иногда мы катались часами, и мама не возражала — в нашем районе было очень безопасно. Так что моё воспитание было балансом дисциплины и свободы, основанной на доверии.

Когда дело доходило до наказаний, обычно сначала следовало предупреждение. Если продолжал — были последствия. В моей памяти почему-то всегда наказывали именно меня! Наверное, справедливо — я часто был заводилой и любил огрызаться. Иногда, если я особенно упирался, мама говорила отцу: «Мел! Воспитай своего сына!»

Отец обычно отправлял меня в комнату. Думаю, из-за того, что в детстве его самого сильно бил отец, он не хотел бить своего сына. Поэтому, когда мама его доставала, он некоторое время собирался с духом, а потом шёл ко мне в комнату. Это играло мне на руку: я быстро надевал все трусы, какие были, и подтягивал шорты. Когда отец снимал ремень и стегал меня по одежде, я притворно кричал и плакал. А когда он уходил и заходили братья, я уже смеялся. Это случалось нечасто, и отец так и не понял, что хотя крики и были, настоящих слёз не было.

В пять лет мы с Троем пошли в школу на полгода раньше обычного. Директриса хотела набрать больше учеников, чтобы не потерять учительницу, и попросила маму помочь. Школьный автобус забирал нас прямо перед домом. На нём ездили и в начальную, и в среднюю школу, и в католическую частную, поэтому мы были в одном автобусе со старшими братьями и сёстрами.

Трой и Бретт (5 лет), первый день в школе, 1978

Как самые маленькие в переполненном автобусе, мы сидели прямо рядом с водителем. Нужно было сидеть по-турецки и держаться за железную перекладину. Водителя звали мистер Хэмилтон. У него сильно пахло потом, и после поездки руки у меня пахли ржавым железом. Если мы слишком громко разговаривали или смеялись, он нас щипал. Неудивительно, что я его не любил.

Зато я очень любил свою воспитательницу в подготовительной группе, миссис Маккормак. Она разговаривала с детьми как с друзьями. Я хорошо помню, как она рассказывала нашему классу пяти-шестилеток о своём медовом месяце. Ничего слишком откровенного, но она сказала, что ей очень нравилось ощущение, когда муж целует её своей бородой!

Ещё она рассказывала, как ей понравился тост в отеле — хрустящий снаружи, но тёплый и мягкий внутри, просто тает во рту. Думаю, меня так впечатлили радость, любовь и благодарность, с которыми она об этом говорила. Однако после того, как она однажды ударила меня линейкой по руке, моя любовь к ней быстро прошла.

Почему она меня ударила? Однажды после дождя на улице я нашёл дождевого червя, который извивался по бетону. Как нормальный шестилетний мальчишка, я его поднял. Стоявшая рядом девочка Лиза Макдональд (моя соседка) посмотрела на это с ужасом, и я, естественно, кинул червя в её сторону. Она завизжала и расплакалась.

Миссис Маккормак подбежала, узнала, в чём дело, заставила меня вытянуть руку и ударила линейкой. Я был очень возмущён! Мне казалось, что шлёпнуть должны были Лизу за то, что она такая глупая — это же всего лишь дождевой червь.

Бретт и Трой (6 лет), первый день первого класса, 1979

В первые два года мы с Троем сидели за одной партой, пока учителя не решили, что нам лучше сидеть отдельно. Во втором классе учительница миссис Пирс (она же была директрисой) раздавала книги детям, сидевшим на полу вокруг неё. Одна книга упала и ударила меня. Я возмутился: «Эй! Книга попала мне по голове, мисс!» На что она ответила: «Хорошо, потому что ты слишком много болтаешь!» После этого я её тоже особенно не любил.

В третьем классе, когда мне было восемь лет, дети играли в догонялки. Девочка по имени Крисси Макэлвейн догнала меня, прижала к стене и поцеловала в губы! Она была высокой блондинкой с голубыми глазами и смуглой кожей — довольно симпатичная. Но я был в шоке и почувствовал себя глубоко оскорблённым. Я перестал играть в догонялки и буквально больше никогда с ней не разговаривал.

Жизнь каждого человека от рождения до смерти — это уникальное сочетание удовольствия и страдания, сукхи и дуккхи, как говорят на языке пали. Моё детство не было исключением.

Примерно в пять лет, возвращаясь домой из школы, я выходил из автобуса, открывал входную дверь — и меня сразу окутывал запах выпечки. Мама часто пекла печенье и разные пудинги, и запах был божественный. Я вбегал на кухню с криком: «Мамочка, мамочка, что ты испекла? Можно мне кусочек?!» А она часто отвечала: «Слезь с моего чистого пола в грязных ботинках! Я только что помыла! Выйди!»

Я до сих пор помню то грустное, тоскливое чувство в такие моменты. Мама была очень погружена в домашние дела. Еда была вкусная и полезная, в доме было чисто, безопасно и аккуратно, играла весёлая музыка. В школе всё было нормально — у меня были друзья, и я неплохо учился. Но, к сожалению, когда я приходил домой из школы, меня почти никогда не встречали словами: «Привет, дорогой, как прошёл день?»

Если я пытался показать маме рисунок или поделку из сада или школы, она говорила «М-м-м» и даже толком не смотрела. Наши рисунки никогда не висели на холодильнике. Чаще звучало: «Иди смотри телевизор» или «Иди поиграй с братьями на улице», вместо тёплого разговора с зрительным контактом. Я уносил рисунок к себе в комнату, клал на стол, а на следующий день его уже не было — видимо, выбрасывали. Создавалось впечатление, что мои старания недостаточно хороши, не достойны внимания и празднования. Думаю, это сильно повлияло на самооценку и уверенность не только мою, но и моих братьев и сестёр.

Мама, наверное, сказала бы, что самоотверженная забота о детях с утра до вечера каждый день — это и есть высшее проявление любви. И в этом есть правда. Но для ребёнка любовь измерялась не практическими делами, а чувствами. Поэтому, хотя я и не чувствовал особого тепла в её заботе, забота и любовь, безусловно, были.

Хотя дома атмосфера часто была довольно холодной, снаружи почти всегда было солнечно, тепло и безопасно. Мне повезло, что у меня были братья и безопасный, невероятно красивый район для игр. Кататься вместе на BMX было весело, а дома нас всегда ждал горячий ужин, приготовленный с любовью.

Пока мы были маленькими, мы втроём ели за кухонной стойкой. Нам это очень нравилось, потому что можно было тайком воевать, перекидываясь горошком с ложек. Я любил делать из картофельного пюре вулканы с лавой из кетчупа. Если ударить в правильном месте с нужной силой, лава очень эффектно брызгала. Сёстры потом убирали на кухне и жаловались на бардак, но поскольку мама не видела самого процесса, мы обычно выходили сухими из воды.

Мой старший брат Джон ушёл из дома, когда мне было пять лет, и пошёл в армию. Он приезжал нечасто, поэтому мы не были особенно близки. Старшая сестра Дианна обладала тем естественным теплом и заботой, которого не хватало маме. Она очень любила своих младших братьев. Дианна интересовалась моими школьными делами, спрашивала, как прошёл день. Она была на десять лет старше и казалась мне совсем взрослой.

Однажды Дианна со своей лучшей подругой Рондой пришли в нашу начальную школу играть на гитаре и петь. Я был поражён их выступлением и шокирован, что моя собственная сестра поёт так же хорошо, как солистки шведской группы ABBA! (У нас с Троем тогда были школьные рюкзаки с ABBA.) Дианна много помогала маме по дому, поэтому часто купала нас вечерами, когда мы были совсем маленькими, и, кажется, ей это нравилось. Она была добрая, и я очень её любил.

Конечно, когда мы становимся взрослыми, важно научиться относиться к своим родителям (и другим родительским фигурам) более зрело и отстранённо. Сейчас, когда я пишу эти главы о раннем детстве, уже будучи мужчиной за пятьдесят и наслушавшись историй о родителях других людей, я всё больше понимаю, что мне в мировой лотерее родителей довольно повезло. Они были далеко не идеальными, как и большинство, но они не были злонамеренно жестокими или пренебрежительными. К сожалению, за эти десятилетия, общаясь с людьми как друг, наставник и учитель, я встречал многих, чьи родители были по-настоящему жестокими.

Мне также очень повезло с другими заботливыми людьми, которые появлялись в моей жизни на протяжении детства, юности и ранней взрослости. О некоторых из этих добрых людей, оказавших на меня большое положительное влияние, я расскажу в следующих главах.

Пока я писал эти первые главы о раннем детстве, я ещё глубже осознал, насколько сильно родители повлияли на формирование моего характера больше своим примером, чем словами. Например, то, что мне в маленьком возрасте разрешали кататься на велосипеде без присмотра и плавать в Тихом океане без сетей от акул и спасателей, воспитало во мне здоровое мужество, доверие и бесстрашие. Мы обращали внимание на окружение, но не зацикливались на потенциальных опасностях с нездоровым страхом. Я научился верить, что, скорее всего, всё будет хорошо, а если нет — я смогу справиться в момент. Эта глубоко укоренившаяся установка, безусловно, сыграла большую роль в том, что в двадцать один год я нашёл в себе смелость уехать из страны рождения и попробовать совершенно новую жизнь.