10 000 радостей, 10 000 печалей. Эта драгоценная человеческая жизнь. Часть первая

Однажды мы пришли из школы, а во дворе уже стоял огромный грузовик, и все вещи были упакованы в коробки. Диваны, обеденный стол, даже шторы — всё собрано. Мы сели в машину с нашим чёрным котом по имени Суги и поехали на север. Не было времени попрощаться ни с пляжем, ни с океаном, ни с гольф-полем и прудом с лилиями. Мы просто ехали мимо поворотов на Биллинджел, Мурвиллумба и Твид-Молл.

Приехали в Скаборо уже вечером. Зашли в дом, который я никогда раньше не видел, в городе, где я никогда не был. Грузчики приехали через час, и мы все вместе помогали родителям разгружаться.

Спустя двадцать три года я наконец смог снова побывать в месте своего раннего детства. Лёг на пляже Нью-Брайтон, положил руки на сердце и долго прощался, благодарил и здоровался заново с пляжем — своим давно потерянным другом. В Скаборо тоже есть пляж, но он закрыт от открытого океана островом Мортон. Ему никогда не сравниться с той любовью, которую я испытывал к океану и Нью-Брайтону в детстве.

Много лет спустя отец рассказал мне, что в тот период серьёзно думал о самоубийстве. Но у него были жена и трое сыновей, которые от него зависели, поэтому он отогнал эти мысли и решил просто делать всё, что в его силах.

Мама, хотя и была в ярости и отчаянии, сказала, что останется с ним и будет помогать растить детей. Они решили начать всё заново — ремонтировать дома и перепродавать их, как делали раньше, чтобы постепенно подняться.

«Мы уже делали это однажды — сделаем снова», — сказала она отцу.

Из-за глубокой рецессии банк продал наш дом за половину его стоимости. Родителям сообщили, что после аукциона не осталось вообще никакой разницы — банк вернул только свой капитал. Родители остались с нулем и официальной записью о банкротстве. В сорок два и сорок четыре года они потеряли все свои сбережения — всё, что вложили в дом мечты.

Мама много лет злилась на отца за то, что считала его неправильным управлением деньгами. И хотя правда, что если бы он вёл дела иначе, всё могло сложиться по-другому, но надо быть справедливым: никто тогда не мог предсказать, что проценты взлетят так высоко и так быстро. И никто не мог представить, что банк заберёт и бизнес, и дом, а потом продаст их за полцены.

Это был настоящий кошмар. Теперь, глубоко веря в закон каммы, я смотрю назад и понимаю: это было то, что нам было суждено пережить.

Я тогда не понимал — и до сих пор, честно говоря, не очень понимаю, — как такая экономическая политика могла существовать в такой стране, как Австралия, в начале восьмидесятых и девяностых. Проценты взлетают так высоко и так быстро? Сотни тысяч семей должны были потерять дома и бизнесы.

Позже, во время следующей рецессии в начале девяностых, я видел по телевизору казначея Пола Китинга в дорогом итальянском костюме. Он говорил: «Это та рецессия, которую Австралии нужно было пережить». А сам выглядел прекрасно!

Этот опыт оставил во мне глубокое недоверие к правительствам, банкам и политикам вообще. В мирской жизни я никогда не брал кредитов и не заводил кредитных карт. То, что пережила моя семья, сильно повлияло на то, как я отношусь к деньгам. Сейчас, будучи настоятелем и со-строителем Анандагири, мы начинаем любое строительство только когда большая часть денег уже лежит на счету.

В новом доме в Скаборо я скучал не только по сестре Диане и её волшебной игре на пианино, от которой я раньше просыпался, но и по океану, и по долгим поездкам через дождевые леса северного Нового Южного Уэльса.

Отец в то время вообще перестал слушать музыку — Нил Даймонд и Том Джонс замолчали. Дом был двухэтажный, проигрыватель стоял внизу, и иногда я сам громко ставил пластинки. Как раз в тот год вышел альбом Майкла Джексона «Thriller», и хотя бы зомби могли танцевать в этой серости.

Мы потеряли старых друзей, но, к счастью, мы трое мальчишек остались друг у друга. Кататься на велосипедах по пригородным улицам и купаться в тихой воде залива Мортон, конечно, не шло ни в какое сравнение с открытыми дорогами и океанскими пляжами Ошен-Шорс. Но мы всегда могли пожаловаться друг другу на то, что потеряли. К тому же у нас появилaсь игровая приставка Atari, и мы немало времени проводили дома, играя в Space Invaders и Donkey Kong.

Трой, Крейг и Бретт, 1985

В новую школу мы пришли посреди четверти, да ещё и программа была другая — другой штат. В первый день, когда я один зашёл в класс, некоторые мальчишки увидели мои кожаные сандалии и расхохотались. Один крикнул: «Этот в сандалиях!» Меня никогда раньше не высмеивали, когда я входил в комнату, и это глубоко засело в моей одиннадцатилетней голове.

В старой начальной школе в Маллумбимби — городе хиппи — сандалии носили все дети хиппи и такие, как мы. А здесь, в пригороде, это считалось не круто. У меня тогда была только одна пара нормальной обуви, остальные я перерос. На следующий день я сунул сандалии в портфель и зашёл в класс босиком. Никто не засмеялся.

Через пару недель мама купила мне новые кроссовки на липучках — я сказал, что они нужны для физкультуры. И вдруг я стал первым в классе, у кого появилась самая модная обувь.

К счастью, мне очень понравилась учительница седьмого класса — миссис Николсон. Полная добрая женщина, от которой прямо исходило большое, тёплое сердце. Ей, кажется, нравились остроумные и спорные ребята, и она уважала тех, кто был яркой личностью — настоящих «оззи-ларрикинов». Она многим давала поблажки, но если кто-то переходил грань, то сразу ставила на место. Мы с ней отлично ладили.

Пока отец был без постоянной работы, он устроился временно упаковщиком на склад. Вставал в четыре утра, чтобы успеть на автобус. Видеть, как отец без жалости и нытья берётся за простую тяжёлую работу, чтобы кормить семью, — это было очень важно. Он не сломался и не впал в самоуничижение, просто делал то, что нужно. А когда возвращался домой около четырёх дня, после двенадцати часов отсутствия, всегда тепло здоровался с детьми.

Оглядываясь назад, я благодарен за этот короткий опыт относительной бедности. Думаю, он глубоко во мне закрепил правило: никогда не насмехаться над человеком только потому, что он беден. Если бы наша семья продолжала богатеть, я, возможно, стал бы высокомерным или снисходительным по отношению к тем, у кого меньше денег.

Моё сильное стремление к состраданию и щедрости, которое остаётся со мной всю взрослую жизнь, наверное, отчасти сформировалось именно тогда — когда жизнь в детстве меня хорошенько приструнила. Я верю, что ещё ребёнком дал себе твёрдое внутреннее обещание: никогда зря не добавлять человеку стыда или душевной боли и по возможности всегда помогать тем, кому трудно. Хотя, конечно, склонности характера, принесённые из прошлых жизней, тоже здесь играют роль.

Примерно через полгода отец получил хорошую должность — управляющего автосалоном Holden в Брисбене. Мама, как и обещала, помогла хозяйке продать дом в Скаборо. И мы снова переехали — в новый дом и новую школу.

Хотя отец быстро вернулся к нормальному заработку, они с мамой выбрали довольно необычное жильё. Пять акров земли, фермерский участок на окраине того, что тогда только начинало становиться большим пригородом Логан-Сити, к югу от Брисбена.

Дом принадлежал художнику-хиппи. Нам это было в новинку, но, думаю, они выбрали его отчасти потому, что было дёшево и можно было начать копить на новый собственный дом.

В доме была целая стена из больших раздвижных стеклянных дверей с видом на эвкалипты. Огромный камин с большим медным конусообразным колпаком посреди гостиной.

На втором этаже — маленькая художественная студия с окнами на все четыре стороны. Пол в коридоре был выложен тротуарным кирпичом. Всё это было для меня новым и необычным — раньше я жил только в домах с ковровым покрытием от стены до стены.

Когда шёл дождь, на кухне в нескольких местах текло с потолка, и мама расставляла кастрюли и сковородки. Звуки получались очень музыкальные — капли падали с разной скоростью и издавали разные ноты в зависимости от посуды. Если дождь был сильный и дамба переполнялась, вода иногда заливала кухонный пол!

На участке жили разные животные. Две утки — Генри и Генриетта — иногда заходили на кухню, гадили на пол, и мама их прогоняла. Два чистокровных бирманских кота — Феликс и Тиффани — раньше были домашними, поэтому теперь могли ходить по всему дому (раньше у нас такое не разрешалось). Они с удовольствием носились из одного конца дома в другой.

Были ещё морские свинки и даже бурая корова в дальнем загоне. Если она лежала, я иногда подходил, облокачивался на неё и разговаривал. Имени коровы не помню — странно, ведь она была одна, — зато прекрасно помню имена двух альбиносовых морских свинок: Марго и Джерри. Одиннадцати- и двенадцатилетнему мальчишке все эти питомцы очень нравились!

Самое интересное, что я заметил у родителей в том доме, — они казались счастливее, чем когда-либо. Маме, похоже, действительно нравились и текущая крыша, и гадящие утки, и дерущиеся коты, и переполненная дамба.

Думаю, причин было несколько. Во-первых, они как-то сумели подняться после страшного удара. А во-вторых, рядом не было никого, с кем нужно было бы равняться, — некого «догонять Джонсов».

Мы жили обособленно, соседей почти не видели. Папа уезжал на работу в костюме и галстуке, мама иногда наряжалась в магазин, а дома они ходили в самой удобной, потрёпанной одежде.

Школьный автобус забирал нас прямо у дома и вёз вместе с другими деревенскими ребятами в начальную школу Шейлер-Парк. Тогда это был новый район, и школа казалась вполне средней по достатку. Кататься на велосипеде по просёлочным дорогам здесь было гораздо лучше, чем в Скаборо.

Золотой Берег с его красивыми пляжами находился всего в часе езды, и пляж снова вошёл в нашу жизнь. Почти каждое воскресенье с октября по апрель мы ездили к морю. Пляжи были многолюднее, но солнце и волны никуда не делись. В машине по дороге мы снова слушали радио. Я довольно хорошо помню этот период. Думаю, дело было и в том, что родители были счастливы, и в том, что мы снова жили близко к природе.

Мы прожили в том доме около двух лет — кажется, там я отметил двенадцатый и тринадцатый день рождения. Гостиная была большая, и родители даже устроили там двадцать первый день рождения Джейн. Джейн была очень прилежной и целеустремлённой: училась полный день, подрабатывала и ещё избралась в студенческий союз университета, поэтому мы её почти не видели.

Но, как и всё в жизни, обстоятельства постоянно менялись. Мне очень повезло пережить этот относительно спокойный и счастливый период с одиннадцати до тринадцати лет, потому что следующие годы оказались намного сложнее.