Огонь с небес

Время еще есть…

На набережной уже была пробка, старый Петербург, а особенно на островах, к такому движению не был приспособлен. Было холодно. Усталые и злые дорожные полицейские регулировали движение…

– Проезжай, проезжай. – Увидев притормозивший «БМВ», полицейский раздраженно постучал жезлом по крылу.

Я опустил стекло.

– Извольте ознакомиться, сударь…

Многие дорожные полицейские, да и не дорожные тоже, в полицию идут из армии и с флота. А у меня при себе была моя офицерская карточка…

Полицейский посветил встроенным в рукоятку жезла фонариком, козырнул:

– Извините, Ваше Высокопревосходительство, не признал…

– Что случилось? «Скорая», смотрю…

– Так точно-с… На дом эмира Бухарского нападение было, бандиты какие-то. Не поспели, сейчас ищут. Супруга Его Высочества при смерти. – Полицейский поименовал Алишу привычным для себя образом, как и супругу Наследника Российского.

– А сам Наследник?

– Мертв, Ваше Высокопревосходительство. Убит наповал.

Я перекрестился.

– Я знал его. Царствие небесное…

Значит, Сноудон не соврал. Поразительно для англичанина.

– Царствие небесное. – Полицейский тоже перекрестился. – Видать, хороший человек был. Многие спрашивают…

– Многие? – я моментально заподозрил неладное. – А кто еще?

– Да был тут один полковник… из штаба округа… тоже соболезновал.

Времени играть уже не было. Я достал сотенную купюру, сложил вдвое.

– Кто? Удостоверение показал?

Полицейский посмотрел на купюру, затем на меня.

– Покорнейше прошу простить, не припомню-с… Хоть убейте.

– Но из штаба округа?

– Так точно-с… карточка у него была. Как у вас. Полковник званием…

Не послать ли нам гонца…

– Как выглядел?

– Среднего роста, усы. В цивильном был, ваше благородие, не в форме.

– Авто? Пеший?

– Никак нет-с, на авто. Бежевый «Рондо-Купе», последней серии, в номере три и две семерки. Это мы завсегда помним…

Понятно, дорожный полицейский.

Я протянул купюру.

– Кончится смена – помяните покойного…

– Дай вам Бог здоровья, Ваше Высокопревосходительство.

Какое здоровье, тут выжить бы…

Тронул машину, лихорадочно просчитывая варианты на ходу – хотя какие тут варианты, тут для начала не влепиться бы куда, движение из-за пробки как кисель, мосты разведены. Из штаба округа… это вселило в меня некоторую надежду… на герметичность заговора, так сказать. Если послали из штаба округа – значит, у них под рукой на тот момент не было ни одного полицейского, ни одного человека из служб безопасности. Полицейского или спецслужбиста, который не стал бы «поминать» на мосту – а просто прошел бы в дом, показал бы удостоверение и узнал все, что нужно, и даже больше. Это значит, что заговор не так широк, как может быть, и в нем только офицеры – скорее всего, гвардии, – решившие, что настал их час.

Эх, офицеры, мать вашу. Вы же присягу давали. Воруете, теперь еще и злоумышляете. Что же вы так-то…

На память вспомнил нужный телефон, натыкал на неудобной (какой идиот виртуальную клавиатуру придумал?!) клавиатуре коммуникатора номер телефона Ахметова – человека, которого я знал в МВД. К Путилову нельзя, его первого нейтрализуют, да и доверять ему не особо можно. А вот МВД – другое дело, это жандармерия. Сейчас самая серьезная сила в Петербурге после флота и гвардии – это МВД. Конечно, всех полицейских не хватит, чтобы остановить полк спецназа, но полки спецназа далеко – они на юге, а полиция – здесь. И неплохие антитеррористические подразделения у них тоже есть.

– Ахметов…

Сердце пропустило удар – не спит. Почему не спит? Работы много? Или обсуждает с кем-то внезапно поменявшиеся планы на завтрашний день?

– Здравия желаю, Воронцов.

Секундная заминка – уже лучше. Если он в заговорщиках, он бы не вспоминал, кто я такой, моя фамилия была бы у него на слуху.

– Ах да. Помню. Я полагал, вы на югах, сударь…

– В городе проездом. Нам нужно встретиться и переговорить тет-а-тет. Немедленно.

– В два часа ночи, сударь?

– Да, сударь, срочное и не терпящее отлагательств дело, связанное с эмиратом Бухарским, точнее – с наследником эмира Бухарского.

– Дело? А что с ним?

Я внезапно понял, что Ахметов не один, и те, кто у него сидит – он не хочет, чтобы они понимали, о чем идет речь.

– Он убит. Сегодня вечером. Неизвестными.

Если не знаешь – делай вид, что знаешь.

…Те люди, которые сейчас у вас, могут быть причастны к этому. Даже наверняка причастны. У них общие дела – как думаете, какие?

– Я… вас понял, сударь. Но, к моему сожалению, я сейчас несколько… не свободен. Если возможно, перезвоните завтра… на работу… с самого утра. Мы договоримся… об аудиенции…

Значит, он не на работе. Как бы сказал поручик Ржевский юной Наташе Ростовой – намек понял…

– Я вас понял. Я позвоню вам домой и постараюсь узнать ваше местонахождение. Потом я приеду. Если можно, задержите их.

– Да, хорошо. Договорились. До завтра…

Твою мать! Ненавижу плестись в хвосте событий! Тот, кто реагирует на события – уже наполовину проиграл.

Свернул к обочине – тут движение уже было позволительным, а говорить по телефону и вести машину я уже не мог.

Вышел в Интернет – зря, что ли, оплатил безлимит? В городской телефонной книге нашел домашний Ахметова, кроме домашнего был только один телефон – приемной. Префикс станции – пятьсот пятьдесят три – указывает на станцию правительственной связи. Сведений о владельце номера тоже мало: Ахметов Ф.Ф., тайный советник…

Надеюсь, Ксения, ты простишь меня за это.

– Алло… – голос заспанный, понял – хозяйка.

– Покорнейше прошу простить за поздний звонок, сударыня. Господина Тайного советника пригласите к телефону.

– Но… его нет.

– Сударыня, он нам срочно нужен. Телефонирует Зимний. У нас чрезвычайная ситуация.

Думаю, на телефоне постоянного товарища министра внутренних дел такие звонки не редкость. И надеюсь, что спросонья дама не посмотрит на определитель.

– Господи… он поехал в Парголово, на дачу… когда это все кончится…

Ясно: лодка любви наткнулась на мель повседневности. Среди чиновников, занимающихся вопросами безопасности, количество тех, у кого за плечами хотя бы один развод, либо не состоящих в браке – семьдесят процентов.

– Покорнейше прошу простить, сударыня, мы пошлем машину. Не соблаговолите ли напомнить номер дачи…

Женщина сказала номер дачи и бросила трубку.

Бинго… – как говорят североамериканцы, когда выигрывают миллион долларов в лотерею…

Теперь надо было разобраться с оружием.

У меня было пять пистолетов и револьвер, но ни одной снайперской винтовки или пистолета-пулемета, которые могут пригодиться. И оружейные закрыты, как назло – а до утра не ждет…[1]

За неимением гербовой – пишем на простой.

Армейская «беретта», тяжелый охотничий револьвер, миниатюрный «NAA», офицерский «кольт» и два германских «сиг-зауэра» с магазинами повышенной емкости. За неимением кобуры – «NAA» я сунул в носок, револьвер перезарядил патронами «45 кольт-револьверный» с плоской головкой – они охотничьи, кладут сразу и насмерть. Дозарядил «беретту», она была моя, и к ней были патроны и запасной магазин – в таком комплекте она продавалась. Она и будет основной. Длинный, тяжелый и точный пистолет, построенный не на схеме «браунинга» – потому он точнее. И пятнадцать патронов в магазине. «Кольт» – будет на всякий случай… пусть лежит в машине, под сиденьем. Вот… так, и сверху заложу. Офицерский «кольт» в бардачок, толка от него мало, как и патронов. Оба германских «сиг-зауэра»… стоп!

Мне вдруг пришла в голову мысль, что из одного из этих пистолетов только что было совершено убийство. И я, имея этот пистолет при себе, являюсь идеальным подозреваемым. Хуже того… если графу Сноудону придет в голову сыграть со мной по-настоящему злую шутку, на какую англичане великие мастаки, то это несложно будет сделать: анонимный звонок в полицию, описание меня и машины – а машину он видел; меня задерживают с шестью пистолетами в машине, в том числе и с тем, из которого совершено убийство. Полицейский, конечно, опознает доброго барина, который дал ему сто рублей на поминки покойного, а полицейские из Бухары припомнят, что у меня с покойным было небольшое собеседование по вопросам чести, касающееся Люнетты. И вот я уже главный подозреваемый в крайне неприятном деле об убийстве, в котором против меня все улики. Еще та девчонка у дома… когда я подстрелил этого британского шутника – она могла видеть и меня, и мою машину. И что мне было тогда делать? Стрелять в нее? Объяснять, что сей подстреленный мною субъект – британский шпион?

Хорошая мысля всегда приходит опосля.

Проверил, из какого пистолета стреляли – сделать это было нетрудно: запах пороха и нет двух патронов. САС стреляет двойками – их типичный почерк, мы стреляем одиночными, потому что патроны приходится носить на себе. Подумал – это все-таки доказательство в деле об убийстве… но эта мысль погасла, как свеча на ветру, едва появившись. Лично мне покойный ни разу не был симпатичен, и не только по причине нашей личной стычки, но и по причине того, что сказал граф Сноудон относительно последних минут жизни Наследника. Я ему поверил – просто потому, что долго пробыл на Востоке и знал, что там может происходить, а британцу выдумать такое просто не под силу.

Так что извините, Ваше Высочество, наследник эмира Бухары, но, похоже, ваше убийство останется нераскрытым.

Достал магазин – пусть будет запасным, лишним не будет, дозарядил его двумя патронами из пачки, которую купил для «беретты». Сам пистолет разобрал, благо разбирается он, как и все пистолеты конструкции «браунинга». Вышел – и скинул ствол в сливную решетку. А остальное выкину по дороге в Парголово из окна, предварительно протерев салфеткой…

Князь Воронцов снова был прав – Ахметов был не один, и у него были именно те люди, о которых он думал. Они пришли к нему, потому что несменяемому товарищу министра внутренних дел напрямую подчинялось Управление Санкт-Петербургской сыскной полиции, два полка жандармерии, расположенные вокруг города, и так называемое «Управление СМ» – силовых мероприятий. Сделано это было – специально под Каху Несторовича Цакаю – как возможный противовес влиянию и возможностям министра. Министр внутренних дел – человек более публичный – контролировал все, кроме самого главного – столицы. А потом, когда Кахи Несторовича не стало, решили ничего не менять…

Проблема была в том, что Ахметов не поверил этим людям с самого начала. Не поверил несколько дней назад, когда они вышли на него, явно прощупывая почву. Не верил и сейчас, когда они явно намеревались добиться своего любой ценой.

Ахметов был татарином по национальности, но – в этом гвардейцы просчитались – он был хуже любого русского в том смысле, что склонить его на переворот было просто невозможно. Предложить ему пост министра – было верхом идиотизма, на какой способен только гвардеец, военный, служащий при дворе и ни черта не знающий о реальной расстановке сил в МВД, становом хребте российской системы безопасности и контрразведки. Министр – человек публичный. Он назначается и смещается Его Величеством без каких-либо консультаций, но по факту, Его Величество не сможет держать на посту министра, например, человека, который восстановил против себя все санкт-петербургское общество. И не потому, что есть процедура отзыва министра Думой или отставки правительства голосованием в Думе, а потому, что Его Величество – тоже человек. Несмотря на практически безграничную власть, он, как обычный человек, живет в обществе, общается с его представителями, вынужден к нему и прислушиваться. Потому министр – фигура политическая, а всю грязную работу выполняет мало кому известный несменяемый товарищ министра, который до восьмидесятого года руководил таким одиозным органом, как Особое совещание[2]. Эти должности (несменяемые товарищи министра иностранных дел, внутренних дел, военного, военно-морского министров, премьер-министра и министра финансов) были введены в конце десятых годов после того, как произошли несколько расстрелов рабочих на фабриках, была кровью подавлена революция в Иваново и просвещенно-либеральная общественность, подзуживаемая из-за рубежа, перенесла всю тяжесть своего ядовитого презрения. По факту, власть тогда сделала гениальный ход, разделив ответственность в ключевых министерствах, подставив политиканов или просто дворян – которые имели крепкие нервы и которым было плевать на общественное мнение – под огонь, при этом выведя из-под огня профессионалов, которые и делали работу. Каждый из несменяемых товарищей министров – это было обязательное условие – рос ступенька за ступенькой в самом ведомстве, знал его от и до. Не исключением был и Ахметов: во время массовых беспорядков 1992 года он был полицеймейстером Казани и навсегда запомнил то, что там происходило. Понял истинный смысл слов «бунт», «мятеж», «народное возмущение». Он был типичным татарином – туповатым, но упорным, твердым как камень, из тех, кто вгрызается и уже не отпускает, знает мало, но именно то, что нужно. Русские не такие – они более порывисты, мечтательны, их можно соблазнить предложением «встать за правду». Татары же обеими ногами крепко стоят на земле, и в этом их сила.

Сейчас же… по факту, эти идиоты предложили ему перейти с практически непотопляемой должности теневого управителя министерства на свет, точнее – под огонь. Причем разговор шел так, что Ахметов реально понимал – к закону и положенному порядку престолонаследия задуманное имеет очень отдаленное отношение.

И их было трое, а он был один. Все они смотрели на него, и важно было ничем – ни словом, ни намеком, ни жестом – не дать понять, о чем был разговор.

Воронцова он помнил, и помнил о нем самое главное: выходец из спецназа, приближенный ко Двору.

Он нажал на кнопку разъединения и положил телефон на стол.

– Кто звонил? – спросил один из гостей.

– По работе. Расследуется одно сложное дело.

Про себя он подумал, что плохо то, что он сидит у окна. С другой стороны – если его хорошо видно, то можно стрелять так, чтобы пули его не задели.

– …так на чем мы остановились…

В следующее мгновение один из гостей выстрелил ему в грудь. Грохот оглушил всех, запахло дымом и кровью.

– Ты что творишь! – заорал второй, вскакивая с края кофейного столика, на котором он непринужденно устроился. – С ума сошел?! Ты что сделал?!

– Заткнись!

Тот, кто стрелял, в мгновение оказался у столика, схватил телефон, по которому только что разговаривал Ахметов, когда был жив. Но набрать номер не успел – второй схватил его за грудки.

– Ты что сделал, ублюдок!? Мы так не договаривались! За что ты его убил?!

– Отпусти…

– Ты что творишь, скотина, ты рехнулся?

Пытаясь высвободиться, он ударил своего товарища кулаком в лицо, но тот был выше, сильнее и ударил в ответ так, что тот полетел назад, сшибив столик и разбив вазу.

– Ты чего?!

– Он погубит все дело!

– Заткнись, придурок! – сказал убийца, поднимаясь с пола. – Ты знаешь, с кем он разговаривал?! Знаешь?!

– Какая разница?! За что ты его убил?!

– Не «за что», а «почему». Он дал сигнал тревоги, идиот!

– Какой сигнал тревоги?!

– Не знаю! Но дал! Ты думаешь, у товарища министра нет скрытой кнопки?!

– Но мы ничего не слышали.

– Дай телефон.

Тот, кто совершил убийство, работал по квартирмейстерской части, то есть в военной разведке, а потому знал, что говорит. И для двоих других его мнение по таким вопросам было все же важным.

Убийца взял телефон, посмотрел на список входящих вызовов, конечно же, запомнив номера, потом набрал перевызов последнего номера. Мелодичный сигнал – занято. С этого телефона прямо сейчас куда-то звонили.

– Что?

– Ничего. Это не коммутатор министерства. Это вообще частный номер.

– И что?!

– Он сказал, что звонили по делам. Если по делам, почему не через коммутатор министерства?..

– Господи, кто-то взял свой телефон и позвонил. И ты из-за этого убил человека?

– Да заткнешься ты или нет?

Он и сам был ни в чем не уверен. Но признаться в этом не мог. Просмотрев список предыдущих вызовов, кое-что понял.

– Вот. Почему телефон не определен? Человек звонил по работе – номер не определен. И это при том, что включен определитель.

– Уходим? – то ли спросил, то ли предложил третий.

– Нет. Надо посмотреть, кто приедет. Если группа физзащиты – уходим. А если кто-то другой – разберемся. Найди ружье.

– Какое ружье?

– Посмотри. Может быть. Я, кажется, видел там сейф.

Молчун вышел в соседнюю комнату.

– Помоги…

Вместе они устроили Ахметова в кресле-каталке так, что он казался живым. Пуля не разбила стекло, и со стороны казалось, что все нормально.

– Эй!

Молчун вышел из соседней комнаты с «фокстерьером» двенадцатого калибра в руках – обычный выбор для загородных домов. Пять патронов в магазине, сменный ствол – короткий и длинный, на птицу. Для самообороны тоже пойдет – все-таки двенадцатый калибр.

В другой руке были патроны.

– Пятерка, – несколько извиняющимся тоном сказал молчун. – На уток.

Пятерка – всего лишь дробь, причем мелкая. Для охоты на людей нужна картечь. Но ничего другого не было.

– Заряжай и пошли…

На съезде с диаметра я свернул на Гатчину. По нынешним меркам – считай, пригород. Обсаженные деревьями аллеи, парки, дорогие дачи венецианского, баварского, арабского стилей. Недорогих тут уже давно не осталось, недорогие отступали все дальше и дальше…

Ахметов, Ахметов…

Что-то мы расслабились. Стали жить не то что красиво – беззаботно. Если брать двадцатые – у любого, самого захудалого, чиновника был револьвер. И каждую субботу такой вот Акакий Акакиевич ходил в тир, щурился, морщился от дыма и грохота – и стрелял. Потому что студенты – эсеры и коммунисты, эти милые цветы жизни, порывистые и честные, горящие свободой, – ни много ни мало объявили государству войну. Юная бестужевская[3] барышня могла, улыбаясь, вытащить из муфточки револьвер и высадить тебе весь барабан в живот, в то время как ты лихорадочно думал, как познакомиться. Это за то, что ее кавалера вчера повесили на Лисьем Мосту за террор. В террор уходили столь же возвышенно-торжественно, как раньше на первый бал в Зимний ехали. Офицеров стреляли, как куропаток, боевики из бывших рабочих, и офицеры стреляли в ответ, маевки расстреливали из новомодных тогда «томпсонов», и совсем не по приказу государства. А сейчас ничего этого давно нет, беспокоит лишь исламский террор, да редкие (но, к сожалению меткие) выходки фанатиков. И вот люди, даже работающие в системе безопасности, начинали забывать, что их работа – это не игра интеллектуалов, и любой человек должен иметь возможность мгновенно и эффективно защититься от простого и грубого физического насилия. А Ахметов это забыл, несмотря на то, что работал, как говорят господа полицейские, «на земле»…

Дачи здесь стояли на улицах, улицы носили имена, дачи были номерными. Дача Ахметова, судя по номеру – третий, – стояла у самого начала улицы. Я нашел эту улицу, начал на нее поворачивать, и в этот момент фары высветили у деревьев слева нечто такое, что мне совсем не понравилось. Не понравилось настолько, что я остановил машину и толкнул дверь, воздавая хвалу Господу, что не забыл отстегнуть ремень безопасности. В следующее мгновение в ночи оглушительно загромыхало, осыпалось стекло и по кузову забарабанила дробь…

Я оказался на земле и в весьма выгодной ситуации: фары «БМВ» слепили стрелка, не давая ему увидеть результат своей стрельбы – он просто стрелял по водительскому месту, потом по пассажирскому. Но он быстро исправился, выстрелив дважды по фарам и погасив их – тем самым он поставил нас уже в равные условия. Впрочем, не совсем – он себя уже выдал стрельбой, а вот я – еще нет…

Из «беретты» я выстрелил семь раз по тому месту, откуда стрелял дробовик, перекатился и вскочил на ноги. В ответ кто-то открыл огонь из пистолета с глушителем, три пули пробили то место, где я только что был у машины, затем неизвестный начал бить наугад, простреливая все возможные точки, где я мог быть, – и одна пуля почти попала в меня.

Увидев, как из соседней улицы выкатывается машина, я… бросился бежать. Идиотов нет, что тут произошло – уже понятно, а сколько тут этих… что у них есть – не знаю, и знать не хочу. Но знаю, что сесть играть с шулерами и их колодой – верный проигрыш…

Эх, Ахметов…

Добежал до забора, перевалился через него с ходу – ищи ветра в поле. Брехали собаки, начали зажигаться окна… думаю, охота окончена. Мне в одну сторону, господа, а вам пока в другую…

Прощайте… человек, известный как Иванов. Тогда – я этого не знал.

– Что здесь?! – Выскочивший из машины водитель держал в руках пистолет.

Второй – тот, который и совершил убийство, – тащил к машине тело на плечах, выбивался из сил, но тащил.

– Помоги!

Они свалили тело на заднее сиденье, перепачкавшись кровью. Мертв… четыре пули попали в цель, одна – аккурат в переносицу.

– Поехали, живо!

Водитель, ни слова не говоря, сел на свое место, выжал газ. Машина покатилась по тихой улочке, ускоряясь.

– Направо. И не гони так.

– Что, ко всем чертям, произошло?

– Не знаю.

– Не знаешь?!

– Один человек. Возможно, я его подстрелил. Скорее всего – Воронцов.

– Воронцов?!

– Не ори так. Больше некому. Хорошо то, что он один. Останови.

Они остановились около огромного мусорного контейнера, из тех, которые используются для строительных отходов. Мусоровозы ездили сюда не каждый день, так что контейнеры для мусора тут были именно такими.

– Помоги.

– Ты… рехнулся… – водитель понял, что собирается делать убийца. Тот бросил вытаскивать с заднего сиденья убитого, молча подошел к водителю, хлестнул по щеке. Понятия дворянской чести этим как-то незаметно озверевшим, утратившим человеческое людям были совершенно неведомы, хотя платой за пощечину была дуэль.

– Ты достал меня своими причитаниями! Что ты как баба?! Как будто в Кабуле не убивал!

– Я духов убивал! А ты своих уже мочишь!

– Я его не убивал! Он уже мертв! И ты знаешь, кто его убил. Хуже не будет!

– Ты собираешься выбросить…

– Да, б…ь, собираюсь! А ты думал – как?! Ты думал, что можно сделать такое дело, не замарав своих красивых перчаток?! Во! – Убийца весьма профессионально показал «дулю», принятую в простонародье фигуру из трех пальцев. – Анархисты, когда им надо было, своих только так мочили и в сортире хоронили.

– И чего добились?!

– Так то они. Студенты. Короче – или помогай, или хотя бы заткнись…

Водитель выбрал второе. Молча они перевалили тело в контейнер, закрыли крышку, молча отъехали, как люди, совершившие преступное и предосудительное дело и ненавидящие и себя, и друг друга за это.

Убийца не забыл открыть окна, чтобы проветрить салон и затереть кровь, хотя ее и так было немного, достал из кармана флакончик мужских духов и обильно побрызгал сначала на себя, затем вокруг себя, чтобы заглушить запах в машине…

Когда они выехали на дорогу, по встречке – с мигалками, но без сирен – промчались три полицейские машины. Это значило, что полицейские не знают, скрывается ли убийца или уже скрылся, и потому не желают выдать себя сиренами.

– Останови… – сказал пассажир, увидев пост дорожной полиции.

Водитель притормозил у поста, пассажир вышел навстречу подбежавшему офицеру дорожной полиции, достал свою карточку. Тот вытянулся, козырнул.

– Здравия желаю, господин полковник! Чем могу служить?

– У вас есть связь, братец?

– А как же. Конечно есть.

– Проводи-ка нас. Кто здесь старший по званию, братец? Мы кое-что видели, это может быть очень важно…

Ловить машину было нельзя. Я не знал – разыскивают меня или еще нет…